6. сезон самоубийств

***

Жозефина ворочается в кровати: решила за каким-то хреном остаться здесь. Лучше спится — объясняет себе — после вечерних прогулок по заснеженному двору особенно. Флориан ушёл к себе сразу после ужина, загадочно улыбнулся, задержавшись на пять секунд на лестнице, что-то муркнул себе под нос и был таков. Странно… интересно, что он там делает. И так хочется увидеть его хмурое лицо, услышать ворчание на её глупую шуточку, будто без этого она не уснёт, будто нет снотворного получше. Всё ещё останавливается перед его дверью, всё ещё прислушивается к тишине за ней. Стучит — ни ответа, ни привета. Дёргает за ручку — в комнате темно — заглядывает вглубь — свет сочится из-под двери в гардеробную. Ревизию цепочек устроил? Решил их спрятать подальше от её ловких рук? В двенадцать ночи? Сомнительно. В голове всплывает: I’d take a leap of faith, but I’d lose my nerve In the end, I’ll get the hell that I deserve… Что если ад, который он получит, — то пекло, в которое веруют христиане, а прыжок веры, который он не осиливает — продолжение жизни, несмотря на боль и желание покончить с ней. Какое-то недофилософское блядство лезет в голову… но внутри всё трясётся, а вокруг становится так холодно, будто вместо окон зияют дыры. Она на цыпочках подходит к двери, прижимается ухом: звяканье, копошение, но ощущения не отпускают, наоборот, усиливаются — легонько толкает её. Свет ударяет по глазам, она медленно поднимает голову — Флориан в пижамных штанах и моднявой растянутой футболке возвышается на столе. С ремнём в поднятых руках. Пиздец, спокойной ночи, малыши. — Мне кажется, или ты стоишь на столе? — выдавливает она из себя. — Не кажется. Я стою на столе. — А это ремень? С петлёй? Лампочки меняешь? Что это за хуйня-вопросы? Все два человека в этой комнате понимают, что он делает. — Ага, темно как-то стало. Не хватает света. — Это светодиоды. Так просто не поменяешь. Ремень не поможет, дай-ка мне его. Он хмыкает. — Я тебе говорил не ходить сюда? — Теперь буду ходить чаще, даже поселюсь здесь, понял? — Только, потому что я решил посмотреть, как шикарно сияет пряжка в светодиодах? — А петлю зачем завязал? — Зацепилась и завязалась. Это не я. — Ладно-ладно, дай мне посмотреть, пожалуйста, пряжка красивая. — А ты не насмотрелась, когда копалась здесь в прошлый раз? — Я ещё хочу. Флориан, Флориан, спусти свой ремешок вниз. Хотела референс к Рапунцель, получилась двусмысленная херня… Он язвительно улыбается. — Может, ещё попросишь меня успокоиться? — Не-е-т, тебе не нужно, а вот мне не помешало бы. Блядский пиздец! Она притаскивает стул из комнаты под его вопросительный взгляд. — Я должна что-то сказать, что-то умное желательно, но, понимаешь, это не рядовая рабочая ситуация. Смотри, у меня даже руки дрожат, а это я даже в твой сейф не лезу. — Пытаешься меня заговорить? — Нет, как я могу? — говорит притворно-удивлённо. — Можешь пока со стола слезть? — Ты же понимаешь, что если я сейчас повешусь, то ты не сможешь меня удержать? — кривит губы в улыбке. Ему ещё и смешно, ебанавт конченый! — Ты не смотри на мою субтильность, мне силёнок хватит. Тем более я тебя уже тащила. Колесо на одной руке — запросто, а он качок — вообще не запросто. Вообще мимо. — Тащила громко сказано, я почти сам шёл, а здесь придётся поднапрячься. — Ты же не собирался вешаться. — Нет, — неуверенно отвечает. — Просто реакции у тебя забавные. Она не отвечает, потому что хрен знает, что сказать на это. Флориан спрыгивает со стола, безразлично суёт ремень ей в руки. Какая же уродская пряжка. — Флориан… я должна сообщить об этом. — Не надо. Я погорячился немного… всё нормально. Уже. И вообще ничего не было. Просто с ремнём на столе постоял. — Но я должна, понимаешь? Это опасно для тебя в первую очередь. Для меня просто безответственно… — Если ты кому-нибудь скажешь… общественность узнает про цепи. — Да ты… вообще что ли? — она хватает ртом воздух. Хочется одновременно и отхерачить его палками, чтобы пришёл в себя, и укутать в одеялко, сказать, что всё будет хорошо, и уволиться, послав его на хер. Шипит: — Блядь, это несправедливо, я же о тебе забочусь. — Ладно, Джо, слушай, позвони Джереми, хорошо? Он знает, что делать. Позвони ему, пожалуйста. Он что не первый раз? Мать твою, связалась на свою голову. Джереми поднимает секунд через тридцать, сонно дышит в трубку. — Это… ДжоДжо… привет… — О-о, привет, ДжоДжо… я, конечно, всё понимаю: я парень горячий, ты девчонка хоть куда, но час ночи, имей совесть… Она вздыхает. — Тут твой друг Флориан, ремень присматривал для шеи, я собиралась набрать психиатру, но он умолял позвонить тебе, и… я звоню… — Сука, блядь, — шипит, — через двадцать минут буду. Флориан успевает спуститься, присесть на диван, откинуться на спинку. Жозефина бесшумно опускается рядом — он даже не двигается. И чё вот, блядь, делать? Они же не друзья, не приятели — лишь два случайных человека, сцепленных неудавшейся кражей. — Ты можешь… мне рассказать, если хочешь, конечно… — И чем ты мне поможешь? Совсем не твоя специфика… — Футбол? — несмело предполагает. — Это не просто футбол. Это моя ебучая жизнь. — Я понимаю. — Да что ты? — криво ухмыляется. — С оговорками: я ни хренашечки не понимаю в футбольных тонкостях, и не знаю, какого это быть кем-то вроде тебя, но кое-что понимаю в жизни. — Жизнь — дерьмо, Джо. Я знаю это и без тебя. — Определённо. — И переубеждать не будешь? — Бесполезно: всё равно не поверишь. — Тогда что ты хочешь мне сказать? — Что я понимаю, что такое иметь любимое дело и страдать, когда ничего не выходит раз за разом, когда всё рушится, а ты просто смотришь и ничего сделать не можешь. — Вряд ли на тебя давила общественность; вряд ли писали, что ты ни хера не стоишь; вряд ли придумывали тупые мемы и хоронили карьеру. Я устал, Джо. Он кладёт голову в нескольких миллиметрах от её плеча. Она застывает, сжимая мышцы, старается звучать естественно: — Не ты виноват, что умеешь играть, не ты виноват, что столько стоишь, не ты виноват, что Ливерпуль в кризисе. Был, Флориан. Сейчас же получше, правда? И в таблице поднялись. — Но я должен играть нормально. Должен был тогда… Все эти матчи… я мог что-то сделать, мог переломить ход игры, мог не упускать мяч столько раз, мог-мог-мог. — Не мог, потому что не всё зависит от тебя. Большая часть не зависит. Ты отдаёшь пас — дальше мяч разыгрывает другой человек, и ты не виноват, что он косо его разыгрывает. — Я должен был читать игру, а не искать оправдания. Какая же она дура. Объясняет настоящему (!) футболисту такую банальщину… но если ему хоть на чуть-чуть станет легче — уже хорошо. Стыд пробирается к рёбрам. Флориан продолжает, не замечая её мысленных метаний: — Уже несколько раз, я становился лучшим игроком матча, но все на это клали. Забивай — не забивай — тоже клали. Зато стоит отдать кривой пас разок — говно опять течёт по трубам. И где понахватался этих выражений? А, ой… — Жопа, — выдаёт на выдохе и с силой отклеивается от спинки дивана, Флориан поднимает голову. — Жопа… — повторяет за ней растерянно. — И ты с ней справляешься… — Да вот, кажется, уже нет. Он отворачивается, шмыгает носом. — Ты можешь поплакать… если хочешь… — предлагает она осторожно. Он с сомнением смотрит на неё, говорит тихо: — Мужчины не плачут… по пустякам. — Ладно… но если передумаешь, моё плечо и платки к твоим услугам… Она ёжится. — Ты не замёрз? Я схожу за пледом. Он вяло пожимает плечами. Наверху можно расслабиться — вдохнуть-выдохнуть — хотя бы нормально задышать. Мысли похожи на кисель, не хочется даже голову включать — машинально роется в шкафу, где когда-то видела плед, разноцветный, похожий на Скитлс. — Не кисни, на радуге зависни, блядь, — бормочет. Десять раз проверяет порядок на полке; десять раз открывает-закрывает шкаф, двери в комнату; десять раз останавливается, чтобы прочитать особо важные названия книжек, спрятавшихся на стеллаже; напевает под нос: so won’t you say goodnight, so I can say goodbye… — как давно её не вспоминала. Пожелал, блядь, спокойной ночи — кажется, что теперь она не уснёт никогда; что если уснёт, то не успеет попрощаться, а это как-то неправильно… уже. Волочит ноги по лестнице, прижимает плюш, который должен согревать руки, но который совсем не справляется с поставленной задачей. Флориана не видно, сердце глухо ухает: если он проскочил мимо и сделал своё грязное дело, она утопится в снегу. Такая бесславная смерть, и всё из-за Алисы и его желания иметь ссаные красные мокасины из последней коллекции какого-то доморощенного дизайнера. Она подлетает к дивану — выдыхает: спит, приобняв себя за плечи, — накрывает пледом, подносит пальцы к его лицу, но не дотрагивается — только проводит рядом с кожей по воздуху. Тёплый. Он хмурится во сне, причмокивает, натягивает плед на подбородок. Вибрирует телефон: — на месте Наконец-то. Дорожку уже засыпало свежим снегом, подморозило. Джереми скачет то на одной, то на второй ноге, пока она набирает код от ворот; влетает, едва показывается щель. — Где? — Спит. Он протяжно выдыхает, треплет дреды. — Блядь, Фло. — Говорил двадцать минут, прошёл почти час… — Машина не заводилась, пришлось таксон вызывать. Час ночи, сама понимаешь… Сбросив одежду, они крадутся к барной стойке. — Слушай, может, ты каким-то чудом захватил что-нибудь крепкое? Тут без градуса не разберёшься. — В гараже в прошлый раз прятал, ща сгоняю. Джереми беззвучно выскальзывает из дома, Жозефина смотрит на посапывающего Флориана. — Дожила, мать твою. Может, уволиться на хер, и спустить все сбережения на неустойку? А потом ограбить ещё несколько человек — проще простого. Блядство. Так можно до смерти играть с Алисой в кошки-мышки. Она вздрагивает, когда Джереми даёт ей бутылку виски и шепчет: — Закуска будет? — В холодильнике возьми яблоки, сыр, шоколадку на дверце. — С чего ты взяла, что это хороший набор? — Жизнь научила. — Зачем ты хранишь шоколад в холодосе? — Так вкуснее. Возьми кружки в левом верхнем шкафу. У него нет бокалов… — Это что конфетница? — Джереми с недоумением смотрит на посудину на стойке. — Да, Флориан принёс. А что? — Странно, он все эти конфетки сладкие терпеть не может и обычно даже не смотрит в их сторону, а тут выставил. В груди почему-то теплеет, она сжимает губы, чтобы не расплыться в улыбке. Он протягивает кружку, заполненную на треть, она сразу выпивает, машет, чтобы налил ещё. — Ладно, алкогольная машина, — говорит он изумлённо. Ещё одна порция опаляет горло. Шоколад горчит на языке, усиливая ощущения. Джереми пьёт больше, но почти не выглядит пьяным, только время от времени соскальзывает со стула. — Всё, хватит, — она отодвигает кружку, поворачивает голову, чтобы убедиться, что Флориан спит. Джереми кладёт свою руку на её. Она поднимает брови, качает головой, аккуратно достаёт ладонь. — Неподходящее время, Джереми… И человек тоже… неподходящий. — Я… по-дружески хотел поддержать. — Ты сам в это веришь? Ничего не отвечает, только тяжело вздыхает. — Как вы вообще это допустили? — она кивает в сторону Флориана. — Ты-то хотя бы понимаешь, что нельзя так просто всё спустить на тормозах? — А что? За ручку его к психиатру тащить, чтоб он потом знать меня не хотел? — Я не знаю. Нет, наверное. Но это не первый раз, так? — шепчет Жозефина, сверля его взглядом. — Он сказал, ты знаешь, что делать. — Думаешь, я могу разглашать чужие секреты? Какой я друг после этого? Тем более ты ему никто, он тебе тоже… А, пардон, работодатель. Ну ничего, найдёшь новую работу в случае непредвиденной смерти старого начальника. — Серьёзно? Совсем охуел? Вы придурки, оба. Один суицидник недоделанный, второй покрывает его замашки. Обоих в больничку сдать, и дело с концом, — шипит она. — Мы в одной лодке, если ты ещё не понял, Джереми. — И чё ты распсиховалась? — Я невольная свидетельница потёкшей крыши твоего любимого дружка, и мне это не нравится. И пока он не выкинул меня из этого дома, я имею право знать, какая ещё херня может прийти в его светлую голову. — Бритва, — сдаётся Джереми. — Я не уверен, что это была попытка, но было подозрительно… В ноябре ещё. Сделал вид, что порезался, когда брился, но я-то знаю, как он любит свою бородёнку. Да и какая борода сбоку — сроду у него там ниче не росло. Может, я и придумываю уже… — Пиздец, — шепчет она и заливает в себя самую последнюю кружку. — Там не сильно видно было, но я когда спросил по-приколу: чё это, неудавшаяся попытка? У него глазки забегали. — Почему ты никому не сказал? — Хотел быть хорошим другом. — Но, если его не станет, ты уже никаким другом не будешь. — Ебучий Вирц, угораздило меня тогда в этот Байер перейти и к придурку этому подсесть в раздевалке. Смотрю: сидит какой-то лошпед, прям ни рыба ни мясо, думаю, может, стрёмно пацану, подошёл: чё-как? Потом этот сам стал подходить, так и заобщались. И вон во что всё вылилось… Прикинь, мы даже в одно время с ногами на больничном сидели: он кресты порвал, я к нему ездил всё. И сейчас вот недавно опять сидели… Он грустно усмехается, пьёт, продолжает, понизив голос: — Он сказал, я знаю, что делать? А я не знаю, понимаешь? Нахуй, вообще не понимаю. Он просто потух. Последний сезон в Леверкузене был не сильно удачным, но Флоря держался, на тренях клоуничал, хотя это мой подход. А этот переход, эта Англия… Какая-то ёбаная хтонь творилась. Щас вроде нормально идёт, но он какой-то не такой, как раньше. Понимаешь? И я не знаю, как ему помочь. — Гуглил? — Пфф, обижаешь. Столько раз, что реклама мне самому уже психиатров подобрала. — В клубе должен быть спец. — Спец есть, но есть и проблема: он не сможет играть. — В могиле тоже не сможет. — Да знаю я, не нагнетай… — Прости… просто это какой-то полный пиздец. — Уволишься? — Хорошая идея, но… Ебучая неустойка… пятьдесят тысяч фунтов — да это ж воровство. Кто бы говорил, да, мадам Лелуш? Вслушивается в нежное посапывание — спит придурка кусок, пока она изводит свой чуткий организм сложными думами и высокоградусной алкашкой. —…есть причины этого не делать. Джереми поглядывает на диван, а она горячо шепчет: — Мне с ним что делать? Он же в любой момент может опять… Хотя отшучивался, что просто постоял под лампой, но это же… я же… — Я поговорю с ним, ладно? Ничего не делай. — Если он убьёт себя после твоих разговоров, я убью тебя, понял? — И ты согласна сесть ради этого? — хмыкает Джереми. — А я потом и себя прихлопну, чтобы мучать вас в аду. — Ладно, крутая цыпочка ДжоДжо, разберёмся, — тянет пьяно он и, пошатываясь, встаёт, мямлит под нос: — И почему все отпадные девахи достаются другим? — Иди спать уже, отпадная деваха…

***

На часах четыре утра. Флориан внизу, Джереми дрыхнет в спальне наверху. Жозефина вытирает кружки, ставит остатки в холодильник, натыкается взглядом на ремень, ядовитой змеёй свернувшийся на кресле. Накатывает. Дурно. Тошно. И это совсем не виски. Она выдирает себя из удушливого дома, падает коленями в сугроб. Морозный воздух застревает в горле — не продышаться. Губы порываются задрожать, но она стискивает их; напрягает тело, чтобы не тряслось, чтобы оцепенело на несколько мгновений, чтобы сохранить остатки жизни, вытекающие через распоротую грудную клетку. Снег обжигает сквозь штаны; она набирает его в ладони, прижимает опаляющую массу к щекам, лбу, носу; как льняным платком, вытирает слёзы. Считает секунды, минуты. Поднимается, отряхивая руки. Стоит, обхватив плечи; подрагивает, уперев взгляд в кирпичную стену; ветер обдувает снежные руки — она знает: потрескаются, будут щипать, кровоточить, но так не хочется возвращаться в дом — до ужаса, поселившегося в желудке. Что если бы… Поднимает голову — звёзды ей подмигивают. Никаких «что если». Ничего не случилось. Не случится. Наверное. Просто сдали нервы, но она переживёт, и не такое дерьмо происходило… Небрежно стряхивает снег с колен и плетётся к дому. Отставить панику: её главная работа ещё не окончена... А работа ли?