7. она была панком, она занималась балетом

***

Никто не решается поднять тему ни на следующий день, ни после. После разговора с Джереми (отписался, что всё прошло мирно, но разве такое может пройти мирно?) Флориан лишь виновато улыбается и почти не бывает в своей комнате: сидит в гостиной то за учебниками, то за приставкой. Они перекидываются новостями, обсуждениями погоды и прочей мало запоминаемой чепухой, только бы не возвращаться к той ночи, а потом разбегаются по делам: он спешит на футбол, она — на танцы. Впереди маячит концерт.

***

Жозефина выглядывает из-за кулис, будто может хоть кого-то разглядеть в полумраке, водит ладонью по шву на платье, рассматривает уже поджившие трещинки на руках. — Ждёшь кого-то? — спрашивает Себастиан, опёршись на колонну. — Как обычно… всех наших. И особенного гостя, который, впрочем, не обещал, что придёт; который снова схлопнулся. — А нервничаешь так, как будто уже на подтанцовке у Тейлор Свифт. — Ха-ха, просто за кувырок волнуюсь… Она последний раз поправляет волосы, и они с аплодисментами выходят под свет софитов... — Ну вы выдавали, не зря ведущая парочка, — тараторит Минни после концерта. — Джесс, наряды огонь, как обычно. — Кувырки охуеть не встать, — говорит Микки. — Надо было в паркур идти, а не каблучками отстукивать. — Ой, молчи уже, простофиля. — Простофиля? Сестрёнка, ты в каком веке застряла? — А чё мне под тебя ещё слова подбирать? Жозефина всё ещё не может отдышаться: она видела его. А это точно был он: маска, очки и дурацкая цепь под рубашкой — блеснула и исчезла в темноте. Это смущение что ли? На колене к нему подъезжать не смущалась, пипидастр совать в лицо не смущалась, а тут смущается? Мадам, Лелуш, что с вами происходит? — Джози, эу, ты с нами? — Нет, я не хочу сегодня никуда идти, простите. — Мы ещё это даже не обсуждали так-то. — А я заранее говорю. — Дурында, Микки проставляется… зря ты так… Ещё минут двадцать обсуждают, в какой бар пойти, пока она переодевается. — Нам туда, — говорит Минни, останавливая всю компашку за воротами. — Джози, точно не пойдёшь? — Уже десять раз сказала, — бурчит в ответ. — Увидимся, когда увидимся. И чё отказалась, дура? Напилась бы да и не думала о всяком разном. Она заворачивает за угол и врезается во что-то твёрдое. — Блядь, — шипит. — Ещё нос сломать не хватало. — Об меня ещё никто не ломал, — задумчиво говорит Флориан. — Я буду первой, — огрызается она. — Напугал. А сердечко-то уже шалит. Страшно просто. — Прости. Не знал, где ещё можно было тебя перехватить. — Зачем? — Прогуляться. Погода хорошая. Он удивительно бодрый для того, кто собирался отойти в мир иной неделю назад. — Тут идти часа полтора. Не боишься, что фанаты узнают? — Жозефина щурится, поглядывая на него. — До ночи не отобьёшься. — Вряд ли в этом городе остались мои фанаты… тогда, правда, придётся отбиваться… кулаками. — Всё-таки нос мне сегодня сломают… Он приглушённо смеётся. — Эй, не смешно, — она стукает его по плечу, а он продолжает уже нагло хохотать. Акварельные сумерки густеют, загораются окна. — Ты всё-таки пришёл… — Вспомнил твоё колесо, решил, что рано полез лампочки менять. — И как тебе? — Круто. Танец необычный, никогда такого не видел. Про кувырки и остальную акробатику — даже говорить нечего, потому что мыслей много, но они не складываются в слова, а простое «классно» — слишком незначительно. Понимаешь? Она сжимает губы, чтобы сдержать улыбку. — Спасибо? Это свинг. Но я много чего танцевать умею: всякие вальсы, танго, фокстроты, самбы, румбы — занималась раньше бальными. — И восточные можешь? — Не знаю, а ты? Можешь? — Я? Парни не танцуют такое… — Спешу тебя обрадовать, ещё как… ты представь себя в восточном костюме… я вот сейчас представила… можешь готовиться и все свои брюлики собирать. Спляшешь. — Знаешь, что со мной за такое сделают? — А ты не перед всеми, — таинственно шепчет она, — ты только для меня… Флориан отворачивается и натягивает маску, чтобы скрыть малиновые щёки. Жозефина хихикает: ей определённо нравится его смущать. — Лучше расскажи про свои танцы… например, твой партнёр, он… О как. — Хороший друг, реально горячий поклонник дэт-метала. — Помню-помню, — он улыбается, и около глаз расползаются морщинки. — Вы давно вместе… танцуете? — Лет с восьми. Сначала бальные, потом контемп, сейчас вот свинг. А так, мы и непарными занимаемся. Я джаз-фанк люблю, например. Ты уже видел пародию на него, в общем-то, — говорит с ехидной улыбкой. — И метёлки для пыли используете в качестве атрибута? — Не, это я ради тебя импровизировала. — Приятно слышать. Мороз кусает за щёки, под ногами хрустят подмёрзшие лужи, машины вдоль дорог стоят с приподнятыми дворниками, а руки греются в карманах. — Давно не гулял по улице просто так, — говорит Флориан, снимает маску и ловит снежинки языком. Она округляет глаза.  — Что? — он поднимает бровь. — Я ещё люблю грызть сосульки. — Неожиданно. Флориан Вирц демонстрирует непосредственность — охуеть, как неожиданно. И удивительно. Давно такого не наблюдалось. — Значит, ты танцуешь с восьми? — С пяти. Мама любила включать танцевальные шоу, а я насмотрелась и захотела попробовать. Мне повезло, отец договорился — пристроили в хорошую академию бальных танцев. Сначала мне не очень нравилось: все эти вальсы-хуяльсы, строгие костюмы — кому это понравится в пять-то? А потом… потом как-то свыклась, распробовала. Себа пришёл, когда мне семь было, нас в пару не ставили, мол, он ещё по навыкам не дотягивал. Он как-то после репетиции подошёл и сказал, что у меня ноги кривые. Я-то знала, что они ровные — отлупила его чешками. С тех пор как-то и сдружились. Флориан смеётся. — Значит, ты всегда такой была? — Какой? — Шустрой. — Точно это хотел сказать? Молчит, поглядывая в сторону, улыбается. — В общем-то, в мои восемь он резко стал лучше танцевать, нас объединили. Так и танцевали… а потом… Сердце учащается, сколько бы раз ни прокручивала всё это в голове, ни облекала в слова, ни обсуждала в специальном кабинете. — Что потом? — спрашивает он тихо, сбавляя шаг. — Потом всё как-то пошло по одному месту… — говорит Жозефина, делает вдох, медленно продолжает: — Наши родители тоже сдружились, стали часто друг друга подвозить, в гостях собираться. Ехали как-то вечером и… всё: какой-то долбоёб решил набухаться перед поездкой… Мне было двенадцать, ему тринадцать — меня в интернат, его — к бабушке. Ему повезло больше: родители были при бабках, оставили в академии. А я… у меня ничего не было без папы и его знакомств, какие-то деньги на счету для учёбы, но это после восемнадцати… В интернате познакомилась с двойняшками: пацан и девчонка, они поначалу меня защищали от остальных, а потом я и сама научилась… узнали, что я танцую, предложили познакомиться с одним человеком… оказался важной шишкой при той академии, где я училась. Скажи, повезло мне? Предложил поработать на него, если разрешит остаться, ну а я согласилась: когда всё разбилось к хуям, танцы оставались единственной связью с тем далёким хорошим. Сначала мы цепляли всякую мелочь у туристов, потом перешли на магазинчики, потом Себа узнал — я дура, затянула его во всё это, но он говорил, что просто бунтовал, зато танцы были. И я мирилась с этим: компромисс с совестью? Думала, вот-вот, скоро-скоро всё закончится… Закончилось… наш хитросплетённый босс-махинатор каким-то образом повесил на меня долги за обучение, а потом сказал: давай, Джози, работай, иначе кабзда и твоим танцам, и тебе. И из академии никуда не отпускал, чтобы долг множился… несколько лет назад пошли знаменитости, долг погасить стало чуть проще, большая часть денег на учёбу ушла на него же… а недавно появился шанс покончить со всем этим, а ты был последним мостиком… Но вряд ли бы он нас так отпустил… в любом случае, об этом мы уже не узнаем… конец истории… Флориан смотрит куда-то вперёд, выдыхает пар. У него красный нос и снег на кепке, морщинка между бровей. — Прости, что не стал твоим билетом в счастливую жизнь. Она грустно усмехается. — Осуждаешь меня? — Не знаю… прошлый я, скорей всего, осудил бы, а сейчас… просто не знаю, да и не хочу быть моралистом. Не представляю, что бы делал на твоём месте, если бы лишился футбола. А ты как будто и надежду не потеряла. Всё пытаешься. — Не привыкла сдаваться. А «надежда — хорошая штука, самая лучшая из всех, а хорошие вещи никогда не умирают». — Что-то знакомое. Откуда? — Поверишь, если я скажу, что сама придумала? — Теперь нет, — улыбается. — Это Побег из Шоушенка. Читал? Смотрел? — Нет… я мало что читал, мало что смотрел. Издержки профессии… расскажешь о чём он? — Я буду величайшей преступницей, если так просто тебе всё расскажу. Посмотри сам, он правда того стоит. Может, и банальщина, но так подана… каждый раз начинаю реветь минут за двадцать до конца… — Уболтала… посмотрю когда-нибудь. — А ты… потерял её?  Надежду? — Hope is a prison, — цитирует песню. — Сто процентная… — говорит и замолкает на целую вечность. Жозефина поглядывает на него украдкой — идёт размашисто, надвинув кепку почти на брови; стёкла вновь напяленных очков отблёскивают. Широкий тротуар сужается, сворачивая в спальный район. Флориан вертит головой, говорит тише, будто у домов и деревьев есть уши: — Всю жизнь провёл в надеждах. Я устал от них. От всего… Эти голоса вокруг: пресса, соцсети, незнакомые люди, эксперты и футбольные звёзды, их сомнения плюс мои собственные — как автомагнитола, которую переключаешь-переключаешь, но везде одно и то же, и выключить не можешь, потому что её закоротило, и выйти из машины тоже не можешь, потому что едешь по магистрали. Тут ещё добавляется автомобильный шум, гудки; фары слепят, всё вокруг мерцает — и дороги больше не видно. Я просто… хотел тишины и темноты. Заглушить всё это на несколько мгновений… Она порывается взять его за руку, как-то выразить поддержку, но сдерживается, закусывая губу до крови, возвращает руки в карманы. — Мне иногда кажется, что меня как Флориана Вирца больше не существует, что я есть только в своей голове. — Как это? Не чувствуешь тело? — Нет, тело как раз-таки чувствую. Все эти ощущения, боль, но головой как будто бы не понимаю, что это всё я. Это сложно объяснить. — Попробуй… Он тяжело вздыхает. — Я смотрю на себя в зеркало и не ощущаю, что я это я. Вижу свои черты, руки, ноги, но не чувствую себя собой. Как будто у меня нет связи с этим телом, как будто это просто оболочка, а все эти ощущения от него — бесполезные. Больно и больно, порваны связки и порваны… — И внутри пусто? — Не совсем… Там много намешано, но под этим пустота… Иногда что-то необычное оживает. Робко так колышется, как сегодня, — его щёки сильнее румянятся. — Заглушает внешний шум, а потом он атакует снова. И вот что здесь сказать? Что люди обычно говорят, когда с ними так откровенничают? Я понимаю, хорошо, что рассказал? Отвратительно, потому что она не очень понимает. Отвратительно, потому что она не хочет, чтобы такие разговоры заканчивались. Отвратительно, потому что она не знает, что сказать, чтобы не разбить хрупкое нечто, образовавшееся между ними. — Я бы хотела тебе помочь, но я не знаю как. Прости… но спасибо, что рассказал. Если тебе будет чуточку легче, знай, что ты существуешь ещё и в моей голове как Флориан Вирц… и вообще… И вообще что????? Рука выскальзывает из кармана, повисает — можно дотронуться до его кожаной перчатки. — Если я могу что-то сделать для тебя, то я постараюсь… если это в моих силах… конечно, — тараторит. — Уже делаешь... Мы отлично гуляем…  — говорит он и добавляет, когда на дороге появляется раскатанная лужа. — Может, покатаемся? — А давай, перед тобой вообще-то мастер спорта по катанию на лужах. Она гордо вскидывает голову, разгоняется и идеально проезжает. — Видел? Видел? Показывает ей большие пальцы и едет следом. Ещё раз-два-три — шапка набекрень; улыбки не сходят с лиц. Слегка запыхавшись, она произносит: — Ладно, это была просто тренировка, я тебе сейчас покажу, как умею. Становится на кромку лужи, прикидывает длину, и поскальзывается, даже не начав катиться. Флориан рядом, Флориан любезно подхватывает под локоть, Флориан, посмеиваясь, говорит: — Тише-тише, сбавь обороты, мастер. Позорница, довыделывалась. Она насупливает брови, дёргает рукой. — Отпустишь? — Нет, пока со льда не сойдёшь. — А если всю ночь решу стоять? — она щурится. — Без проблем. — Ладно. — «Ладно, стоим» или «ладно, идём»? — Ладно, идём. Она делает шаг в сторону асфальта — Флориан ослабляет хватку — разворачивается и катится, показывая ему язык. — А вот теперь точно идём…