8. её песни знают, чем они занимались в темноте

***

Однажды февральским вечером, Флориан говорит, колеблясь: — Джо… может, сходишь со мной на благотворительный вечер? Человек-бензопила решил выгулять свои цепи, надо же… — Почему я? — Жозефина щурится. — Я просто не знаю больше девушек в этом городе. А там плюс один обязателен. И само мероприятие тоже… Внутри неприятно ворочается, она кривит губы. Мнимую особенность сметает ураганом — ха-ха, приди в себя, подруга, где ты, а где Флориан Вирц… да вы охуели, мадам Лелуш, не иначе. — Честно хотя бы… — Я хотел сказать не это… — Остановись и шестерёнки побереги. Не интересно слушать твои оправдания. Интересно! — Это не оправдания. Я хотел сказать, что ты хорошо танцуешь, но сказал какую-то херню. — Неважно. Когда там твой вечер? Важно! — В конце марта. Полетим в Барселону. — Ладно, и с тебя двойное жалованье. — Да хоть тройное. — Замётано. Сам предложил, кто я такая, чтобы отказываться? — Есть ещё просьба. — Не тащить чужие брюлики в кармашки? — она вздыхает. — Так в вечерних платьях их нет, можешь быть спокоен. — Я вообще не об этом… научишь меня танцевать? — Нет? — Пожалуйста, это… — Тоже обязательно? Прямо в контракте прописано? — усмехается. — Это просто важно… — Зачем оно тебе надо? — Чтобы если меня пригласят на танец, я не опозорился… — Настоящие балы не так работают… а здесь… ты можешь не танцевать, если не хочешь… наверное? Флориан дуется. Она цыкает. — Ладно… считай, что тебе повезло… Я просто слишком добрая душа.

***

— Значит, ты занималась спортивными бальными танцами? А потом бросила, так? — спрашивает Флориан после разминки. — Не бросила, а перестала заниматься на профессиональном уровне, то есть, участвовать в соревнованиях, биться за рейтинг. Я хочу танцевать, а не драться за место на пьедестале. Видимо, высокий спорт меня пережевал и выплюнул. — Да нет, хорошо выглядишь… может, ты и правильно поступила, главное, чтобы не жалела. Ты же не жалеешь? — Нет. И вряд ли буду… так, ты зубы мне не заговаривай вообще. Начнём со стойки… Жозефина объясняет, что, как, когда, зачем. Флориан кивает. — Положи руку нормально, я не кусаюсь. — А вдруг? — Если захочу тебя покусать, дам знать, ладно? — А это возможно? В теории? — Скоро договоришься… и узнаешь… — Звучит угрожающе. — Я так и планировала. Он усмехается: — Жулик, не воруй. — В моём случае это звучит несколько двусмысленно… Со стойкой кое-как разбираются. Впереди тактовые размеры, шаги и квадраты, пока без прибамбасов, если они вообще когда-нибудь до них дойдут — так проходит пара вечеров… — Понял? — Ага. — Повторяем? Тяжело… тяжело… — Ну как? — он сияет, цветёт и пахнет… и так не хочется его обламывать. — Гениально… — говорит она, а Флориан сильнее лучится самодовольством. — Как любит говорить мой любимый препод: гениально, но неправильно. Он сникает, недовольно сопит. — Что не так? — Ты какой-то деревянный, расслабься, не сжимай так сильно мою руку. Это не чемпионат, а танцевальный вечер, там не нужно контролировать каждый миллиметр тела так щепетильно, там нужно просто понимать, что ты делаешь, и чувствовать музыку. — Спасибо, лайф-коуч, — бурчит. — Я серьёзно, слушай. Понимаю, что ты привык выкладываться на все сто, всё или ничего — твоё жизненное кредо и блаблабла, но здесь это не сработает. Ты вообще хочешь удовольствие получить или уже смирился с тем, что все эти танцульки — тяжкая повинность? — Не думал об этом. Просто очередная рабочая обязанность. — Если тебе легче станет, то эти вечера — обычный отмыв денег, не Венский бал, в конце концов. Танцы там не важны, поэтому можешь не стараться, — она пожимает плечами. — Откуда ты знаешь? — Да так… приходилось бывать на таких мероприятиях… — Но не обязательно все такие мероприятия — то, о чём ты говоришь. — Ты такой милый в своей наивности. Он дует губы. — Просто ты пессимистка. — Серьёзно? — она хмыкает. — Ты мне это говоришь? Машет рукой, отвечает: — Если ты говоришь, что там вряд ли будут классические танцы, то, может, песню поинтересней найти? — Давай хоть под мою любимую, — она тянется к телефону. — Размер подойдёт? — Не, она четыре четверти, но давай попробуем. Считать, ты кое-как умеешь уже. — А под ту прикольную никак? С метёлкой… — Боюсь, что Аврил Лавин не так ценят на благотворительных вечерах, как мы бы этого хотели. И она тоже не того размера… — Не думаю, что твой плей-лист оценят выше. — Она хотя бы медленная. — Просто скажи, что хочешь похвастаться своим музыкальным вкусом и ищешь любой предлог, — он усмехается. — Просто под Архитекторов и рэпчину не сильно потанцуешь. — А кто мне говорил, что главное услышать ритм?  Она тяжело вздыхает. — Бесишь всё запоминать. — А я не всё. Я только самое важное. Ещё секунда и она начнёт с какого-то хрена улыбаться как идиотка — разворачивается на пятках, мельтешит к холодильнику: попить, надо попить. — Ладно, включай. My head is haunting me and my heart feels like a ghost I need to feel something, cause I’m still so far from home… Она качает ногой в такт, мысленно подпевает. Cross your heart and hope to die Promise me you’ll never leave my side… — Услышал что-нибудь? — Слова? Жозефина кривится, заряжает ему по плечу, но он уворачивается и лыбится. — Я шучу-шучу, — поднимает руки в примирительном жесте. — Вроде услышал. Давай попробуем. — Помнишь, что пробовать надо? Он поджимает губы, качает головой. — Можем ещё раз без музыки? — Давай… Пару раз двигаются под счёт. — Готов? Я включаю? — Ну такое, — говорит неуверенно. — Слушай, танцы — это не обязательная часть вечера. Это же не королевский приём. Ты всё ещё можешь забить на них. — Нет, Джо, давай попробуем. Cause I’m telling you, you’re all I need I promise you, you’re all I see Cause I’m telling you, you’re all I need I’ll never leave… — Вроде не так и плохо, — говорит она после первого раза. После пятого получается намного лучше: хоть нужный ритм нашли. — Запомнил? Он кивает. — Устал? Кивает ещё раз, но как-то рассеянно. — Ты молодец. Хорошо держишься. — Ты тоже, — вымученно улыбается. — Заминку? Ещё две минуты — и ноги отвалятся вместе с руками, а жопа к ним присоединится — растяжка не сильно облегчает положение. И зачем ей это надо? Поглядывает украдкой на Флориана: уставший, но какой-то парадоксально не хмурый.  Ради него? Глупость. Ради денег… вот это правильный ответ. Уже на лестнице он спрашивает: —Джо, а… как называется песня? Она ликует. — Follow You.

***

Неделя проходит от разминки до заминки. Флориан не так плох в постижении танцевального искусства, обычно усердный и очень утомительно-упрямый, сегодня какой-то задумчиво-лукавый. На днях они решили поэкспериментировать и добавить движения из танго (да простит её танцевальная богиня за этот пиздец). — Нога! Нога! Флориан, мать твою! Он теряет баланс, но Жозефина вовремя отпрыгивает; шлёпается на пол и начинает хохотать. — Тебе там нормально? —она подходит; нависает, разглядывая его с недоумением; протягивает ладонь. Он берётся, внимательно смотрит ей в глаза — и резко тянет на себя. So you can drag me through hell If it meant I could hold your hand… — Хороший энроске, да? — смеётся. — Говорил же тогда, что в следующий раз поддаваться не буду. Она заливается розовым цветом: помнит, всё-таки не привирал. — Это не поддаваться, а гасить исподтишка, — отвечает, несколько раз легонько ударяя его по груди. I will follow you, 'cause I'm under your spell… — Приятные духи, — он шепчет. — Какой-то цитрус? — Лимон… And you can throw me to the flames I will follow you, so you can drag me through hell… Он так близко — можно поразглядывать его длинные, но редкие реснички (а глаза-то подведены, так тоненько-тоненько!!); острый лисий нос; бледно-розовые губы… Можно примостить голову ему на грудь и прислушаться к сердцебиению — поразгадывать шифр. Можно попробовать признаться себе, что она не просто прогуляется в ад, если он её туда затянет, а ещё крепче сожмёт его руку… и это странно успокаивает… — Удобно? — спрашивает он, посмеиваясь; убирает прядку, вылезшую из её хвоста. Она вздрагивает. — Нет… кости твои дурацкие торчат. А тебе? — Удобно… ты тёплая… как одеяло. — П-песня закончилась… телефон сел, наверное… Она приподнимается на ладонях, смахивает опять вылезшую прядь, совсем не глядя на Флориана. — Посиди, ладно? — он поднимается, приглушает свет, берёт какую-то шмотку, повязывает вокруг бёдер, вешает сверху цепи, на шею цепи, на голову цепи. — Представь, что это костюм. Восточный. Что. Происходит. Мать. Твою. Он подготовился? Вот для чего подведённые глаза… — Постараюсь включить все запасы своей богатой фантазии, — неуверенно усмехается, следом вырывается идиотское: — А футболку снимешь? — Мы ещё не так близки… Ещё. Хочется задержаться на этом задумчивом «ещё», посмаковать, распробовать… Свет от далёких фонарей блуждает по комнате, складки на его футболке топорщатся, ресницы подрагивают. Флориан двигается под ритм, известный только ему одному, — без музыки — обходясь позвякиванием цепей, шумом ткани и чуть сбитым дыханием — топорно, угловато, но Жозефина не может оторваться. Песни Ланы Дель Рей были написаны для этого момента. Он режет воздух венистыми руками, дёргает тазом, а у неё стучит пульс в горле и невыносимо горят уши, будто она подглядывает за чем-то запретным. И когда стала такой впечатлительной? — Наверное, твой… друг станцевал бы лучше… Сто процентов, но это и неважно. Совсем. Техничность, навыки, отшлифованность движений — что это такое вообще? — Джо? Растеряла запас острот? — Да вот, челюсть упала, сейчас осколки соберу, склею и обязательно что-нибудь придумаю… — Давай просто сделаем вид, что ничего не было. — Ты уверен, что сможешь это забыть? Потому что я — нет. Да и не хочу. Не отвечает — только подаёт ей руку, отводя взгляд. — Спасибо… А можно цепь поближе рассмотреть? — указывает на змейку в волосах. Желудок делает сальто. Неужели не могла найти нормального предлога? — Снимай, — Флориан наклоняет голову, улыбается уголком рта. — Украла бы её? Жозефина перебирает позвонки-звенья; чувствует, как тяжелеет воздух, как замедляется дыхание и сбивается сердцебиение. — Украла бы кое-что другое, — отвечает, украдкой рассматривая его щёки. Он поднимает глаза, говорит еле слышно: — Кради. Она выпускает цепь из рук — та глухо падает на паркет — касается ежистого подбородка, медлит. Спятила!! Но отчего-то так приятно… Флориан не торопит, смотрит внимательно, выжидающе. Она дотрагивается губами до его щеки — тёплая, ничуть не острая — чуть левее… и ещё раз — доходит до губ, останавливается. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Мадам Лелуш, держите себя в руках. — Спать… надо идти… — мямлит и отпрыгивает от него, поправляет волосы, штаны, замятый рукав. — Спокойной ночи… Он растерянно кивает, поднимает украшение. Она вбегает в спальню, прикрывает дверь, прижимает ладони к горящим щекам. — Всё-таки сбрендила… Теперь-то точно пиздец…