9. ходить по минному полю

***

Теперь её черёд делать вид, что ничего не происходит, но это сложно, особенно, когда разучиваете элементы танго. Две недели! Как долго они собираются перекидываться ответственностью как горячей картошкой? — Ты не передумала? Насчёт благотворительного вечера… — спрашивает Флориан в начале марта. — Нет, а почему должна была? Он пожимает плечами, говорит: — Надо отель забронировать... и билеты заказать… Жозефина даёт ему паспорт. — У меня есть копия, если ты забыла. — Загляни внутрь. — Айседора Орианн Рейн Бейкер? При встрече ты мне другой показывала. — Вдруг меня разыскивают, — пожимает плечами. — Не забывай, с кем связался. — А Жозефина — твоё настоящее имя вообще? — Сам как думаешь? — спрашивает с усмешкой. — Я уже и не знаю, что думать. — Давай оставим это моей маленькой тайной? Он складывает руки на груди, поднимает брови. — Настоящее, настоящее. Рассеянно смотрит в паспорт, говорит, не поднимая головы: — Джо, а ты бы сделала кое-что, если бы я попросил? — Неужели убраться в гардеробной? — Ну ты тоже границы знай… нет, кое-что незаконное. Нет. Ну нет. Только не ты. — Что? — спрашивает настороженно. — Есть один человек… неприятный, многие так думают, но боятся об этом сказать, потому что он довольно влиятельный… Я подумал, может, ты как-нибудь испортишь ему настроение? Вынесешь что-нибудь… — Серьёзно? Это? — А что такого? Это же твоя специальность. — То есть ты мне предлагаешь обнести своего коллегу, не думай, что я идиотка, новости не читала, чтобы немножечко отомстить за его заносчивость? Кивни, если я правильно поняла. Он неуверенно кивает. Рёбра давят — сердце скукоживается. Она сжимает губы, отворачивается. — Не думала, что ты попросишь о таком после того, как я тебя чуть не обнесла; после того, как ты грозился отправить меня за решётку. И особенно после того, как я тебе рассказала, что хочу покончить со всем этим. Разочарована, но не удивлена. — У воров тоже есть принципы, оказывается. — Я думала, ты уже видишь во мне не только воровку, Флориан… Он складывает руки на груди, пыхтит, но ничего не говорит. Потом просто уходит, стукнув дверью. Жозефина трёт глаза, потом барную стойку, потом снова глаза. Лицо пылает от стыда. Какая же дура! Напридумывала себе замков в облаках. Опомнитесь, мадам Лелуш, где вы, а где его величество герр Вирц. Минни в таких случаях любит повторять, что кто-то так высоко, что таких длинных лестниц не существует. Но ведь он… танцевал… и рассказывал ей всякие штучки… и разрешил украсть поцелуй… Дёргается от звонка в ворота. Забыл ключи? Пусть помучается… Хотя он же код знает. Звук повторяется. Она смотрит на экран: мужчина и женщина, чемоданчик. Может, сетевики? Впустить их, напоить чаем и дождаться, пока вернётся Флориан, чтобы посмотреть, как он будет выкручиваться? Принимает кроткий вид, открывает ворота. — Добрый день, Флориан дома? — А сэр… герр Флориан… Вирц… вышел… — отвечает, а «хорошо, что не в окно» зависает на языке (хвала богине). Какой на хер сэр-герр Флориан Вирц? Ещё и не поздоровалась… Тут уж самой в окно надо выйти. И поскорее. — Он не предупреждал, что будут гости. — Мы не гости, мы родители, — басит мужчина. Приплыли… и чё вот с ними делать? — Ой, простите, что держу вас за воротами, — суетится Жозефина. — Может, хотите посмотреть участок или чаю? С молоком? — Участок потом… — С молоком будет отлично, — говорит фрау Вирц, улыбаясь. Они ходят по дому, рассматривают его, возвращаются на кухню, когда в чайнике булькает вода. — Симпатичный дом, — бурчит старший Вирц, приседая на стул. — Думал, купит побольше. — Куда уж больше, дорогой? И так один живёт…  В прихожей звякают ключи — сэр-герр ака хозяин дома является, не запылившись. Спасительно вовремя. И не торопится ж сюда… выжидает чего-то. — Мам? Пап? Всё нормально? Почему приехали, не предупредив? — доносится из прихожей. — А что тебя ещё и предупреждать надо? Может, ты тут с очередными крестами сидишь и молчишь, поэтому на поле — вот это. Его отец поджимает губы, когда мрачный Флориан показывается в комнате. Понятно, в кого он такой, закрытый? отстраненный? хмурый? немец? Всё сразу? — Если бы это были кресты, я бы не играл. Ты знаешь. Жозефина наблюдает за чужими семейными делами, колупает кусок ткани в кармане толстовки. Может, добить их и устроить сахарное шоу: рассказать, чем занимается их сыночка ночами в гардеробной? Кресты… в голове всплывают пьяные воспоминания: Джереми упоминал, что ездил к нему, когда он их порвал… — Простите, что влезаю, а что такое кресты? Родитель жуёт губы. Флориан искоса смотрит на неё; будто нехотя, отвечает: — Крестообразные связки коленного сустава. — Дорогой, ну мы же не ругаться приехали. И чай остывает… — Да, пап, не ругаться, — с нажимом отвечает Флориан, садится за стол, смягчается: — Джо…зефина… подай молоко, пожалуйста. — Жозефина… Очень приятно, — говорит его мать добродушно. — Простите, забыла представиться, — она хлопает себя по лбу. — Это в честь Жозефины де Богарне? — спрашивает герр Вирц. Флориан давится чаем (молоко всё-таки не налил) и с недоумением смотрит на неё, фрау Вирц чешет нос, Жозефина молча охуевает: он серьёзно интересуется или из вежливости спрашивает? Да похер, почему бы не выдать внезапных семейных историй? — Нет, отец преподавал литературу и нежно любил «Маленьких женщин» Луизы Мэй Олкотт, там была Жозефина. А мама… хотела Айседору, но папа был не очень за, сошлись на Жозефине. Ей нравилась Жозефина Бейкер. Танцовщица, певица и в целом мадам интересная… — А вы… чем-нибудь таким увлекаетесь? — он продолжает расспрос.   — Я танцую. Десять лет бальных танцев за плечами. — Так вы тоже спортсменка? — В каком-то смысле. В особом. Танцы танцами, а пару раз и бег на длинные дистанции был. От копов. Его глаза одобрительно поблёскивают. — Флори, ты знал? — спрашивает фрау Вирц. — Ага, — он кивает, пряча мимолётную улыбку за чашкой. — Слышал. Жозефина краснеет, взлохмачивает волосы, чтобы скрыть дурацкий румянец, спрыгивает со стула, чуть не задевая блюдце. — Простите, мне пора бежать. Надо… забрать вещи из химчистки… Да и вообще старшенький Вирц явно собирается всыпать словесных люлей сыночке, а она тут лишняя… Флориан многозначительно кивает: знает, что всё выстирано, развешено его же величеством и покоится в цветастом склепе с раздвижной дверкой. — Да, иди, конечно, — говорит, — мне же носить совсем нечего…

***

Пока автобус качается на ухабах, Жозефина гуглит кресты: видит опухшие колени на фото; слышит хруст — на соседнем кресле пацан закидывает в рот чипсы, дурачина, пугает только; скользит глазами по статьям: «одна из самых тяжёлых травм», «аутологичный трансплантат» (охуеть!), «восстановление около года», «ограничение подвижности в будущем», «риск повторных травм»; Пиздец. Автобус останавливается, она рассеянно вылазит, шлёпается прямо в лужу, забрызгивая джинсы грязью. Хрен с ними. Не представляю, что бы делал на твоём месте, если бы лишился футбола. А ты же уже лишался, оказывается… Она не замечает, как добирается до квартиры, из дум её вырывает удивлённый голос Джессики: — Джози? Ты же говорила завтра приедешь. Она выглядывает из-за машинки, всполошенная, в очках, сползших на кончик носа. — Джесс, нужна твоя помощь. — Опять эти джинсы заштопать? И не подумаю. Выкинь ты их уже. — В смысле выкинь? Это мои любимые, их ещё носить и носить. Но вообще не об этом речь… ты бы смогла сшить мне платье? — Крой? Фасон? Повод в конце концов? Жозефина потупляется. — Та-а-к, что происходит? Присядь-ка, выдохни, и расскажи. — Меня позвали на вечер… благотворительный. Как позвали… попросили сопроводить, предложили денег… а я не против в общем-то… — А попросили и предложили это кто? Флориан твой? — И не мой он, — ворчит. — Мишень Алисы всего-то, мой фейковый начальник… — Но? — Джессика придвигается поближе. — Обычно всё было по-другому. Никакой жалости, никакой совести, шепчущей гадости на ушко. Я запуталась, Джесс. С ним что-то не так, — Жозефина прячет лицо в ладонях; говорит совсем тихо: — Со мной рядом с ним. — Всё-таки привязалась? Или что-то другое? — медлит, специально тянет время. — Влюбилась? Влюблённость. Пряно и сладко одновременно, будто смакуешь голландские вафли. — Нет-нет-нет… Нет! ты чё? — А что такого? Вполне реальная ситуация, ничего из ряда вон выходящего. — Но это тупо. Позорница... — Пардон? — Джессика поднимает бровь. — Влюбиться — позор? — Да, Джесс. Это такое клише. Как в самом тупом романчике: он весь такой холодный и отстранённый богач, сидит в своём стеклянном королевстве, а тут я появляюсь внезапно — Золушка, мать его. — Но Золушка ведь дворянских кровей… — Ты меня поняла… Джессика кривится. — Опустим пока причитания по поводу клишированности ситуации. Это взаимно? Ты хочешь, чтобы было? — Не знаю… хочу? Но я всё ещё воровка… и он об этом не забывает… — Подожди-ка, — она отставляет кружку. — Он знает? Блядство, говорят же: молчание — золото… — Ну… Жозефина выкладывает всё и даже больше, тактично опуская только историю с ремнём и с восточными танцами. — Дела… То есть ты после пятичасовых танцев летишь на крыльях к нему, чтобы опять танцевать? — Он попросил помочь… и что там эта пара часиков? Тем более деньги лишними не будут… — Два часа с дилетантом, Джози… зная тебя… Можешь даже не рассказывать про деньги. — И о чём речь? — она хмурится. — Помнишь, ты заменяла препода у какого-то придурка? Потом пришла как выжатый лимон, сказала: на хер этих учеников; и потом отказывалась, когда предлагали деньги? Да ты когда Микки научить пыталась, быстро плюнула и сказала десять раз, что танцы — это не обязательная часть жизни. — Завал тогда был в академии… и я… поумнела? А Микки просто не хотел нормально учиться… — отвечает неуверенно и наматывает торчащую нитку на палец. — В этом нет ничего страшного и позорного, ты живая и можешь чувствовать всякое. Тем более, ты говоришь, он был не против поцелуя. — Может, у них игры такие? Потом расскажет друганам, как завалил очередную деваху. — Ты вообще веришь в то, что сейчас говоришь? После всего, что уже рассказала? — Нет? Но он сегодня это выдал и… вера пошатнулась. — Может, припекло? Подумал плохо… Интервью, говоришь читала? — она открывает первые вкладки. — Слушай, я после таких разговоров и не такого бы ему желала. Высокомерная скотина! Но вроде как извинился… — Желала, но просила бы? Она шумно втягивает воздух. Смотрит на задумчивую Джессику. — Я нет, но он же не как я… Не знаю, спорная ситуация, но я на твоём месте посмотрела бы, что он сделает дальше. — Наверное, так и надо… — Подожди, если он знает про всё наше дельце, то что ты принесёшь Алессандро? — Говно на палке, заслужил, чмошник, — морщится. — Сначала вечер, потом Алиса. Если не вечер, то так проще: Алиса получит то, что хотел, а Флориан… останется без цепей. — Тогда платье шить? — Получается… Джесс, только, пожалуйста, не говори ребятам. Они неправильно поймут… вечер этот, цепи… привязанность… — Ладно, иди к своему стеклянному богачу, Золушка, а твоя фея, но не крёстная, о тебе позаботится. — Может, джинсы всё-таки подошьёшь заодно? — Иди уже…

***

Жозефина садится на тот же автобус — успел обогнуть город пару раз — возвращается к родным светлым стенам под журчащую капель. Не стучит, как обычно делает по утрам — поворачивает ключи подрагивающими пальцами. В гостиной приглушён свет, тепло. Флориан в наушниках, слегка ссутулившись, сидит за стойкой над тетрадкой; чиркает ручкой, напевает что-то под нос. Она вслушивается: что-то, как же… —… cause I’m under your spe-e-ell… throw me to the flames… follow you… so you can drag me through hell… Какой он сейчас кукольный — хочется уменьшить эликсиром из Страны чудес Кэрролла, посадить в кармашек, чтобы всегда был рядом — кормить крошками от пирожных, поить дождевой водой и любоваться, когда душа пожелает; чтобы никогда не рвал связки, не ломал ноги, не царапал колени и локти; чтобы всегда чувствовал, что кому-то по-особенному нужен, и не заглядывался на ремни… Она бросает ботинок на пол — Флориан дёргается, скидывает наушники. — Джо? — А ты думал кто? Воры? — она усмехается. — В общем-то, был близко. Он протяжно вздыхает, трёт переносицу. — Думал, мама с папой что-то забыли, надо было срочно ехать на вокзал… Лондон же подождать не может, а я могу… Почему ты здесь? — Хороший вопрос… Обещала тебя поднатаскать: ты же всё ещё хочешь блистать на танцполе… слышу, песню уже вовсю разучиваешь. Он нажимает на кнопку — перестаёт играть — бубнит: — Просто надо к звучанию привыкнуть… — За три недели ещё не привык? А говорят, что к хорошему быстро привыкают… — Значит, можно сделать выводы? — Да-да, поэтому ты напевал плохую песню… интересные у тебя предпочтения… — И не поспоришь… интересные, сам удивляюсь. Он так пристально смотрит, что её подмывает спрятаться под лестницей. — Спасибо, что не сдала родителям и что вела себя нормально после того разговора… — А ты правда думал, что я буду ругаться при них? Охуеть, ты хорошего обо мне мнения. Второй раз за день. — Ты непредсказуемая, — он ведёт плечами. — Кто бы говорил… Он вскакивает, медлит, снова залазит на стул. — Scheiße… Прости, Джо, я полный недоумок. Хуйни наговорил ещё и обиделся. Я был на взводе после игры, слухи эти надоели, интервью, но это не твои проблемы… а я поступил как мудак. Это была тупая идея. Я плохо подумал, а потом ещё раз плохо подумал… Конченый… Но я вижу в тебе не только воровку, точнее… воровку вообще не вижу. А кого видишь? — тянет спросить, но она не решается — оставляет в мыслях, чтобы натыкаться время от времени и колоться о своё малодушие. — Хорошо сказал, добавить нечего. Он стучит пальцами по столешнице, набивает какой-то ритм, смутно знакомый. Follow You, но с оговорками. Она улыбается кончиком губ: кажется, слова «so you can drag me through hell If it meant I could hold your hand» слишком впечатлили её когда-то — последняя связь со здравым смыслом разрушилась, когда он их пропел-прошептал. — Если тебе интересно, то родители против тебя ничего не имеют. — А должны? — Папа любит покритиковать всех и вся, а тут был каким-то нейтральным, а мама с ним обычно просто соглашается, чтобы не слушать его бубнёж, так-то она сказала, что ты милая. — Ладно… — она смягчается. — А кто такая Жозефина де… забыл фамилию. — Де Богарне. Императрица Франции, жена Наполеона Первого. — Бонапарта? А их много было? — Да, его, но они там все Бонапарты. Как сказать… я не помню сколько, и мне стыдно… Она дёргает шнурки на капюшоне и гоняет туда-сюда леденец. — Зачем тебе история Франции в Англии? — Это же всемирная история, там всё переплетено. Твой отец, видимо, в курсе, как это работает, — она усмехается. — Сам охренел… Но зато благодаря ему я понял, откуда взялась Айседора Бейкер… — Оттуда, оттуда, — бурчит. — Ты танцевать собираешься? Ещё разминку делать. — Не устал? — спрашивает, когда он в очередной раз сбивается со счёта. — Нормально, — отвечает, сжимая зубы. — Давай сначала. — Подойди ближе тогда. Флориан делает шаг. Ещё один. Глубоко дышит, раздувая прядки около её лица. Берёт за руку, вторую кладёт на лопатку — столько раз уже так стояли, но отчего-то теплеют щёки. — Ты правда год сидел на больничном? — Почти год… с марта по январь… Жозефина сглатывает ком, жгучий как раствор Люголя, говорит неестественно хриплым голосом: — А говорил, что не знаешь, как будешь жить без футбола… а ты смог, вернулся, заиграл, чемпионом стал… — Гуглила меня… — он протягивает насмешливо. — Много интересного узнала? — Нет… думала, сам когда-нибудь расскажешь… И пока он смятенно молчит, она опускает глаза, высвобождает ладонь и обхватывает его тело руками. Боится сжать сильнее: он как твёрдый фарфор — прочный, но очень хрупкий — опускает голову на напряжённое плечо. Говорит: — Ты справишься, Флориан… звёзды не боятся темноты. Он тяжело вздыхает, обмякает, почти всхлипывает — но мужчины же по пустякам не плачут. — Не убегай так больше, Джо... — Выкинешь что-нибудь подобное ещё раз, ноги моей в этом доме больше не будет…