11. страна поцелуев

***

Свежесть щекочет лицо, уже давно стемнело. Вокруг пусто. — Что ты сказал Джереми? — Что хочу тебе кое-что показать. — Ещё и унёс бутылку шампанского? Нельзя делать, что вздумается, говоришь? Флориан хитро щурится, хмыкает. — Ты намекнула, что можно... Не замёрзла? — Нет, но ты же отдашь мне пиджак, когда замёрзну? — Легко, можешь сейчас забирать, — говорит, и пытается выпутаться из рукавов, дёргает руками, но ничего не получается. — Scheiße. — Иди сюда, — говорит она, становясь сзади него. — Расслабь спину и руки. Он вертит головой туда-сюда. — Флориан, ну! Хватит дёргаться! — Я только начал. Подозрительно весёлый: бокальчик-другой сделали своё дело. Высвободившись, он накрывает её плечи ещё тёплым пиджаком, разглаживает складки, долго поправляет воротник, случайно касаясь пальцами шеи. — Куда пойдём? — Сюрприз. Они молча идут притихшими улицами, низкие жилые дома сменяются ресторанчиками, впереди торчат два небоскрёба; пальмовые аллеи перемежаются с велосипедными дорожками. — Почти пришли, — говорит Флориан, когда они выходят к длинной пешеходной набережной. На пляже никого: ещё не сезон. Она снимает босоножки — влажный песок холодит стопы. — Ты уже был здесь… — Один раз, пару лет назад, но я всё помню. Пойдём-пойдём, — берёт её за руку и тянет к двум песчаным коридорам, ведущим прямиком в чернильную воду. Жозефина крутит головой, силясь разглядеть всё сразу, но видит только бесконечно спокойное море, которое сливается с чистым чёрным небом, и вспышки огней, рассыпанных вдоль берега. — Потрясающе, — вырывается восторженное. — Мне тоже нравится… — подхватывает Флориан. — Я когда увидел твои глаза и веснушки вспомнил об этом прекрасном месте. — Веснушки? — Да, они как песок. Золотые. Сияют на солнце. Она вздрагивает, сильнее натягивает пиджак. — А ночью здесь ещё сказочнее, — продолжает оживленно. — Пойдём-пойдём, это ещё не всё. Минут десять — и останавливаются на кромке. Восхитительно! Самый роскошный шёлк поблекнет рядом с этими переливами. А самая затейливая вязь никогда не сравнится с узорами звёзд. Она засматривается. — Я же говорил, красиво, — говорит Флориан негромко. — Показать фокус с исчезновением? Жозефина отрывается от созерцания, ехидно смотрит на его воодушевлённое лицо. — Сделаешь вид, что оторвал палец, а потом приделаешь назад? Он загадочно улыбается: — Это слишком сложно, есть вариант попроще. Только закрой глаза. Пожалуйста. — Ты же не собираешься прыгать в воду? Не собираешься? — Тсс, закрой-закрой. Плеск. Она распахивает глаза: недалеко стоят туфли, на них лежит аккуратно сложенный жилет, рядом бликует бутылка. Вздыхает: всё-таки прыгнул. Заглядывает за край — плещется, радостный как ребёнок. — Придурок! — Не сильно холодно, если тебе интересно! — кричит в ответ. Она бросает босоножки, пиджак — сверху; садится на край, боязливо дотрагивается до воды ногой — пробирает. Флориан ложится на спину — даёт морю шанс убаюкать себя — прикрывает глаза. Пятна света гуляют по его лицу, умиротворенному, остро-нежному… Жозефина переводит взгляд на небо, кое-где разбавленное фиолетово-серыми разводами облаков. Ноги привыкают к воде. — Плавать будешь? Здесь неглубоко, — Флориан подплывает к берегу, смотрит на неё с щенячьим восторгом. — Не, прохладная. Я лучше посижу. Он медленно пожимает плечами и, схватив её за голени, скидывает в воду. Нос, рот, глаза, уши — всюду затекает блядская вода. Блядский Флориан Вирц. Жозефина выныривает — стопы еле достают до дна — судорожно вдыхает воздух обожжённым носом, протирает глаза. Он рядом, крепко держит за талию, невинно улыбается. — Совсем охуел? Рука с размаху шлёпает его по щеке. Упс. Он ухмыляется, проводит языком по нижней губе. — Больно. У неё горят щёки: рукоприкладство в планы точно не входило, но заслужил, придурок самодовольный! Стоит тут, лыбу давит; буравит своими глазами лисьими; руки прижимает к её талии (до сих пор!), а она и не против. — Ты пила? — внезапно спрашивает. — Нет. А ты? Мотает головой. Придурок, ещё и лгун. — Врёшь. — Не вру. Порыв — и её пальцы под его острыми скулами; его кровь на её губах. Солёная, приправленная морем, обезвоживающая. Прекратить-прекратить-прекратить. Она нехотя отцепляется от его щёк. Флориан рвано дышит, облизывает губы, бегает взглядом по её лицу. — Проверила? Щёки вспыхивают с новой силой, она отводит глаза. — Море… всё перебило… — Попробуй ещё раз, — говорит и подаётся вперёд. Так мягко, так хмельно, так хочется ещё. Море шумит, волнуется, находит несмелыми волнами. Она придвигается, оплетает его шею руками. Согласна стоять так вечность, превратиться в ледышку, только бы он продолжал. Но он отстраняется, испытующе смотрит. — Ты такой колючий, а целуешься так нежно… Но это всё так странно, и неправильно, и вообще… Плевать. —… и я хочу ещё… Он откидывает её мокрые пряди, спускает платье с плеча; прикасается к коже над ключицей — холодные губы, горячее дыхание — голова идёт кругом, а ноги подкашиваются. Набегают волны и откатываются, набегают и откатываются. Она срывает галстук, кидает куда-то в сторону, нетерпеливые пальцы не слушаются, цепляются за пуговицы. Он помогает — ловко расстёгивает рубашку. Теперь они так близки. Она пальцем обводит ключичную ямку, скользит ниже — грудь, пресс — ещё тёплые — кладёт ладонь над солнечным сплетением — сердце бешено стучит, как дурацкое доказательство — не бессердечный, коим кажется, живой. — Можно я тебя покусаю? — спрашивает, стыдливо опустив глаза. Флориан медленно кивает. — Так это ты, вампирша, томящаяся от любви… А говорила, что не кусаешься, — отвечает без намёка на иронию, приоткрывает шею. — Говорила, что дам тебе знать, когда захочу… Поцелуй за поцелуем, укус за укусом — жадная, она такая жадная — его дыхание растворяется в шуме воды. Опять пьянящий запах: кожа, соль и остатки парфюма. Зарывается в его волосы, целует возле уха, ощущает его дрожь, слышит тихий стон: — Джо… Теперь щёки, нос, подбородок, рот — он умоляет не останавливаться, пока она золотом плавится в его руках; её губы стираются на его губах. А море шипит, пенится, играет волнами-руками — топит-осушает, топит-осушает — где-то бушует шторм...

***

— Нам надо возвращаться, — шепчет Жозефина, накидывая пиджак. Песок налипает на пятки, ветерок пытается поиграть с мокрыми волосами и одеждой, но быстро сдаётся и оставляет их в покое. Звёзды заменяют погасшие фонари; а море снова молчит. — Разопьём? — спрашивает Флориан, когда они доходят до середины пляжа. Жилет на нём уже мокрый, а на губах застыла чудная улыбка. — Такое себе, — говорит и отдаёт ей бутылку. Она принюхивается: — Это водка что ли? — Написано, шампанское. — Походу, ты умыкнул чей-то коктейль. Ладно, была не была. Горло жжёт, в груди разливается тепло. Желудок пустой — скоро начнётся мысленная неразбериха. — И как тебе? — Горячо. Он усмехается: это ещё не горячо. — Может, обуемся? — спрашивает Жозефина, присаживаясь на ближайшую скамейку. Флориан справляется быстрее, сидит уставившись в одну точку. — Блядство какое, —шипит она под нос, никак не попадая в застёжку. — Я помогу. Он садится перед ней, аккуратно берёт ногу, стряхивает остатки песка, застёгивает — так просто, что у неё сердце щемит, и в носу щиплет — подаёт руку. — Bist du okay? Кивает, смутно догадываясь, о чём он спрашивает. Прикладывается к бутылке ещё несколько раз — и на языке вертятся высокопарные пошлости. И держать бы рот на замке хоть бы остатки вечера, но горючая смесь спирта, пузырьков и печальной эйфории делают своё гадкое дело: — Знаешь, что-о я тебе скажу? — М? Останавливается, тормозит его за рукав. — Ты-ы, сэр Флориан… тако-о-ой… закрытый, — поправляет его мокрую чёлку. — Я… теряюсь, понимаешь? А я редко вообще-то теряюсь… — усмехается. — А ты… стоишь, вот, смотришь так цепко-цепко, и хрен знает, то ли пошутишь, то ли на хер пошлёшь… Флориан водит взглядом от её глаз к губам, и обратно. Делает глоток-другой. — Не смотри так, — она выпаливает, отворачиваясь, — и так коленки дрожат, а мне уже не пятнадцать… стыдно… — Scheiß auf dir Scham… — говорит и притягивает её к себе, утыкается в губы. Теперь поцелуй сладко-горький — маняще-отрезвляющий. Жозефина отталкивает его, покачиваясь. — Надо завязывать… ты точно пожалеешь об этом… скоро утро… — Это вряд ли, — отвечает он, поправляя жилетку. —  Ты могла бы раскрасить мою жизнь, Джо. Уже. Она давится коктейлем. — Я тебя обокрала… почти… втёрлась в доверие… ходила в твоём доме… думала, какой ты сноб… — Засматривалась на мои ресницы, когда я спал… — улыбается Флориан. — Да… в смысле… нет… ты меня путаешь… с мыслей сбиваешь… с ума сводишь… Она икает. — Кажется, кому-то хватит, — он забирает бутылку, допивает, понижает голос: — У меня, может, бабочки в животе залетали. — О, не-е-т, нет, нет, нет, нет… думаешь это влюблённость? Не стоит… Это… тревога. — Помнишь я говорил, что внутри пусто, но иногда что-то будто оживает? Я всегда чувствую это именно рядом с тобой. — Ты не должен… это неправильно… — Это называется сердцу не прикажешь. Она спотыкается и бубнит проклятия под нос, Флориан придерживает её под руку. Джентльмен, мать твою. — Это называется… как там это называется… красиво… мезальянс… Мы, знаешь, как кто? Как Леди и Бродяга… только наоборот… Девочка эконом-вариант и звезда, которая сияет слишком высоко… фу, какой-то пафос из меня лезет, но ты понял… — Hä? Bist du verrückt?. — Инглиш, s'il vous plaît. —Scheiße, — шипит, закрывая лицо. — Заебал этот английский, der kann mich mal. — Зря ты так… у тебя добротный английский… а учебники… вообще неожиданно… как ты основательно ко всему подходишь… такой ты упо-о-орный, серьё-о-озный, терпели-и-и-ивый… меня от тебя штырит… Он слегка сжимает её пальцы, она продолжает: — Английский… это хорошо, но… я почему-то хочу и дальше слушать твой немецкий… И он говорит какую-то чепуху ещё парочку минут. А потом возвращает её в реальность: — Ты не девочка эконом-вариант, ясно? И я обычный (она цыкает). Просто мне повезло, и теперь у меня есть деньги… много… а так я из простой семьи, ты же видела моих родителей. Мы с тобой почти не отличаемся, Джо. — Да, я классная, весёлая, умная… ты тоже ничего… но ты опять забыл ма-а-а-ленькую вещь… которая как раз уложится… в твоё «почти»: наш слишком разный… разный социальный статус… А он делает неважным всё… о чём ты хочешь сказать: детство, семья, увлечения… ни-че-го… пу-сто-та. — Мне всё равно. — До поры до времени, Фло… риан… до поры до времени… а потом они узнают, кто я… и наступит пиздец… и мне, и твоей карьере… а я не хочу, чтобы ты страдал ещё и из-за меня… — Scheißegal. Не думай об этом. Я буду страдать из-за них, а не из-за тебя. — А я буду ка… тали… зато…ром пиздеца. О как. — Джо… Джо, успокойся, пожалуйста, никаким катализатором ты не будешь, — берёт её лицо в ладони, тихо говорит: — Давай просто насладимся остатками ночи. А потом поговорим нормально. Gut? Пьяно кивает. Нет, ни хуяшечки не гут. И с тобой никогда не будет.

***

Светает. — Да ну на хер, — восклицает Джереми, стоящий на углу отеля. — Явились красавцы, блядь… Губы Флориана, кончик носа, щёки и шея перепачканы помадой; лицо румяное; глупая улыбочка сияет; мокрая рубашка липнет к телу, про штаны и вспоминать нечего; сама она не лучше: потёкший макияж; платье, потерявшее вид; пунцовые щёки; смятый пиджак на плечах — зато идут рука в руке с блестящими глазами. — Я, конечно, рад, что вы прекрасно провели время, но не от всего сердца… Вы вообще на кого меня оставили? — Ой, Джереми, прекрати бурчать… Они заходят в отель и вместо лифта идут к лестнице. — Красавчик Джей, ДжоДжо, не забывай. — Вечер уже кончился, так что… — И как с ней можно вообще договариваться? Вы чё, бухали? Неважно. Короче, вы, значится, свалили, я стою, а ко мне подходит Мбаппе… — Кто-о? — тянет Жозефина и ржёт. — Ты свои сны при себе оставь. Флориан хлопает его по плечу: ещё что расскажешь? — Отвечаю: он был. Короче, подходит, пожимает мне руку и говорит «привет» на чистом нидерландском…