13. мёртвые бабочки

***

Тревога захватывает ещё утром: трясёт, когда Джессика подаёт ей чашку; трясёт, когда лежит на диване, свернувшись; трясёт, когда перечитывает последнее сообщение. Холодно, как же холодно. Побочки от таблетки или что-то другое? Всё-таки скажет ей, что она эконом-вариант, предложит не разводить дешёвых драм и просто забыть, как повседневную нелепицу? Организм не прощает ей бессонной ночи — уносит в страну грёз, а под вечер её расталкивает Джессика, говоря: — Ты, кажется, куда-то собиралась. Погода совсем не сочетается с внутренними ощущениями: небо окрашено в сказочно мятный цвет, ветерок легонько гладит по щеке — может, всё будет хорошо? Gut. — Привет? — она несмело заходит в дом. — Флориан? Как обычно ведут себя люди после внезапной, но желанной близости? Она так и не решила, что будет делать. Флориан стоит, прислонившись к стойке, угрюмый, словно откатился на полгода назад, к их первой встрече.  — Как живот? — сухо интересуется, и от его тона начинает по новой щемить под ложечкой. — Получше. — Пойдём пройдёмся, — он подталкивает её к лестнице. — Может, скажешь, что происходит? Молча тянет её в спальню, распахивает дверь в гардеробную. Ёбаный пиздец! Сплошная пустота, если бы не кое-где висящие шмотки, стоящие потрёпанные кроссовки и несколько цепей на стене. — Есть комментарии? — Флориан демонстративно скрещивает руки на груди. — Или скажешь что-нибудь в своё оправдание? — А я говорила тебе: повесь камеры… Он кривится. — А, подожди… ты думаешь, это сделала я? — она всё ещё таращится на комнату. — Хорошая попытка. Играешь убедительно. Золотая малина твоя. — Да не я это, Флориан. Мы вместе уезжали, алло. Почти вместе приехали. Зачем бы я сюда припёрлась по-твоему? Я что дура что ли: спиздить всё подчистую, а потом прийти и делать вид, что это не я? — Не ты, твои друзья. Сти…ляги? Сказала, что дом пустует — и вуаля. Надо же и название запомнил. — Тупость какая… — Как неожиданно. Разочарован, но не удивлён, — он отрывается от стены, идёт на выход. Да твою ж мать. Почему? Ну почему хуярит, когда всё вроде бы наладилось? Только выглянуло из почвы нежно-зелёным ростком, чтобы замёрзнуть от налетевших заморозков или умереть от грязного ботинка какого-нибудь слепого придурка. Жозефина замечает картонку под дверью; узнаёт стилизованный шрифт: бруски, складывающиеся в thestilyagi’40. Зачем, ребята, ну, зачем? Догоняет его уже на лестнице. — Блядство какое. Это не я. Меня подставили. Понимаешь? — Я тебе не верю. Видимо, люди и правда не меняются, а надежда — это тюрьма. — Клянусь. Я бы не стала после всего, что было. — А что было? — он разворачивается, впивается жалящим взглядом. — Дай подумать. Ты работала в моём доме; попыталась меня обокрасть; видела некоторые неприглядные вещи, о которых должна была забыть; сходила потанцевала за деньги. Ещё что-то? Не могу припомнить. Хотя стой, ты меня опять обокрала, несмотря на наши договоренности; и Джерри, долбоёб сказочный, повёлся на тебя, а я теперь играть не могу: суицидальные риски. И никто не говорит, когда смогу. Ни хуя. Всё наперекосяк пошло с твоим появлением, Жозефина. Ты как беспорядок, который невозможно убрать… катализатор пиздеца. Сердце ёкает: он запомнил. И припомнил это. — Ещё скажи, что ремень к люстре примерял тоже из-за меня. Не надо делать меня виноватой в своих проблемах, Флориан. И не говори того, о чём потом будешь жалеть. Будешь же? — А Джереми… скажи ему спасибо, хрен знает, когда ты бы окончательно вздёрнулся, а тут дружбан позаботился о твоей головушке. — Вы хорошо спелись, Красавчик Джей и ДжоДжо. Как мило. Она расплывается в гаденькой улыбке. — Так вот в чём дело… ушам своим не верю: это что ревность? Брось, Флориан, вспомни, кто со мной танцевал; кто сбежал с бала; кто убеждал, что мы мало чем отличаемся; кто целовал. Кто предпочёл сказать, что ничего не было… Не Джереми. — Ревность? — осекается, озадаченно моргает. — Я… много выпил. Всё это — последствия неконтролируемого потребления. — Ты не пил, когда танцевал, и в море тоже… и до этого не пил… и вообще не пил всё это время… — Утешай себя, — говорит, слегка розовея. — Это жестоко… говорить всё это после того, что говорил тогда. Мало чем отличаемся, да? Получается, твои слова — пустой звук? — она горько усмехается. — Флориан Вирц, ты так далеко сияешь, что не все телескопы могут тебя обнаружить. Не звезда, туманность, за которой и человека не видно… Видимо, твоё сердце и меня обмануло. — Пафос-пафос-пафос, любишь ты этими возвышенными словечками кидаться, а сама что? Говорила, как хочешь танцевать — танцуй, нет больше долга. И что ты делаешь? Выносишь мои вещи, когда меня нет? Много дали-то? Хоть цепи оставила, ещё и те, что в тот раз попыталась украсть. Смешно, спасибо за стендап. Тайный меценат… они сразу поняли? Увидели платье? Джесс проболталась? — Так это твои бабки капнули на счёт Алессандро? — она приседает на ступеньку, поднимает голову. — Ты не знала? — растерянно спрашивает, блуждая глазами сначала по её лицу, потом по комнате. — Никто не соизволил сообщить. — Неважно, — говорит тихо, — всё равно ты… уволена… — А неустойка? Смотрит на неё, но мимо. Отсутствующе. — Похуй на неё... Можешь свободно двигаться, куда душе угодно… хоть за решётку… — говорит монотонным голосом; помолчав, добавляет с кривой улыбкой: — А может, воспользуешься шансом и выучишься, поступишь в свою Академию, уедешь и навсегда исчезнешь из моей жизни. Это намного лучше, чем однажды встретить тебя в каком-нибудь уголке ебучего Ливерпуля и опять потерять почву под ногами… А бабочкам в животе давно пора умереть. Она вскакивает, достаёт ключ из кармана, швыряет на лестницу. — Хочешь в благородство поиграть? Как удобно. А знаешь что? Я, пожалуй, воспользуюсь твоим предложением. Merci beaucoup за всё хорошее, pardon за всё плохое, счастливо оставаться, Флориан, и катись ко всем ебеням.

***

Жозефина обессиленно катит подпрыгивающий на брусчатке чемодан. Внутренности жжёт-пожевывает, а мысленная чехарда вызывает головную боль. Дверь в квартиру открыта, внутри пахнет кофе и жареными грибами. — Ау? Где все? — кричит Жозефина. — В магаз выскочили. А ты? Надолго что ли? — Минни, выглянувшая из кухни, окидывает её насмешливым взглядом. — Судно «Флорентина» пошло ко дну, а ты решила бежать с тонущего корабля? — О, это я ещё и крыса? После того, что вы сделали? Ещё и автограф оставили, которым сто лет не пользовались. — А что мы сделали? Твою работу? Не стоит благодарности. Тем более, оставили важные для него цацки. Чего расшумелась? А автограф… специально для тебя нашла. — Какое благородство. Вы прям все сегодня им сыпете. Там, здесь. Одна я такая сволочь неблагодарная, не ценю ваши подачки. — А, до тебя наконец-то дошло, о каком бабле на счетах Алисы шла речь? Поздравляю. Но что-то пошло не так, да? Футболистику наконец-то открыли глазки? Шикарная Жозефина с бала оказалась воровкой с такими же друзьями? Как жаль, бедный, давай вместе поплачем над его горем. Жозефина молчит, сжимает ручку чемодана, которую всё ещё не выпустила из пальцев. — Ты презирала всех этих снобов раньше… и ты давно могла стырить его ебучие стекляшки, Джози. Говори, что хочешь, а я знаю, что ты хочешь сказать, я вижу этот взгляд. Не привязанность? Не чувства? Самой не смешно? Она отрешенно кивает в ответ, отпускает многострадальную ручку — чемодан грохается на пол; рёбра давят, горло сжимает проволокой. — Он слишком высоко, Джози, таких длинных лестниц не существует, — продолжает Минни ехидно. — Да ты и сама прекрасно об этом знала. — Нет, не знала, — отвечает тихо, хлюпая носом. — Думала, хватит силёнок; думала чего-то стою, а теперь… ты права, не существует. Она вытирает слёзы, так по-идиотски брызнувшие из глаз. Минни замолкает на полуслове, трёт шею. — Э-э, ты серьёзно что ли? А она вытирает и вытирает, они льются и льются, затекают в рот, щиплют щёки. Такие же солёные, как море в Барселоне, только противно горячие. — Иди сюда, соплюха, — вздыхает Минни и сгребает её в объятия. И хочется вырваться, толкнуть её хорошенько, но дело ведь не только в ней, и от этого становится поганее. Тело наливается цементом, парализует — застынет и расколется, раскрошится в серую пыль. — Почему всё так… Зачем вы… — хрипит Жозефина, вытирая слёзы о её рукав. — Тшш, — качает её Минни. — Я не думала, что всё так… Просто боялась, что ты… останешься с ним… забудешь про нас… мы же кто? Ебучее гетто, а там высший свет… новые люди, новые возможности… зачем тебе друзьяшки из тёмного прошлого? Жозефина поднимает голову, смотрит с недоумением. — Но я же никогда туда не стремилась… в тот высший свет… Минни… о чём ты говоришь вообще? Гетто… если вы оттуда, то и я тоже… одиннадцать лет общаемся, а ты выдаешь такое? — Просто у самой рыльце в пушку… — Минни отводит глаза, крутит колечко в брови, спустя вечность говорит: — Помнишь моего первого богатея? Когда Алиса сказал, что я готова рулить операцией? — Да… был какой-то, так это ж было сто лет назад… мы были молодыми, глупыми… — Особенно я… короче, придурок этот стал клеиться, дарить всякие дорогие побрякушки; обещать, что мы с ним заживём; говорить, какая я необычная, блядь, нашёл диковинку, будто мы в разгар апартеида жили… Она переводит дыхание, продолжает: — В общем, вешал всю эту лапшу на уши, а я и рада была покушать, даже имя своё настоящее ему назвала, придумала какую-то легенду про псевдоним, готова была рассказать про своё прошлое, но просто не было подходящего момента… а он… трахнул «чёрную красотку» и выпиздил из дома; ещё угрожал в ментовку накатать, мол, я у него что-то украла… — Но ты же украла? — Естественно, — она на секунду ухмыляется. — Но он имел в виду-то те бирюльки, что мне дарил… в общем, Алиса был доволен наваром, а я осталась в дураках… — Но ведь не деньги делают человека говном… Они всего лишь обнажают то, что было заложено раньше… а ты всего лишь хотела любви, разве нет? — Я готова была предать вас всех за какие-то мелочи, вас, моих Стиляг, — шепчет Минни и моргает, чтобы скрыть подступившие слёзы. — Любовь-любовь… хуйня эта твоя любовь, Джози. А друзей терять таким способом ещё большая хуйня…. — Ничего не хуйня, — говорит тихо Жозефина. — Нельзя всех судить по одному долбоёбу… Минни хмыкает: — То-то твой хороший тебя выгнал… небось даже слушать не стал… — Не стал… — Значит, никакая это не любовь… — Или… — Нет, Джози, никаких «или». Я знаю, ты веришь в надежду, но здесь она не нужна. Жозефина неуверенно кивает. My friend, hope is a prison. Ветер унёс и её. — Зато теперь мы свободны. И никакие богатеи нам не нужны. — Свободны… не нужны… Как мёртвые бабочки.