Глава 2

      По правде говоря, Ци Жун до сих пор не осознавал, чем дети так уж сильно отличаются от взрослых. Он знал, что они слабее и, может, не так выносливы, что куда как меньше знают о мире — и что с того? Иные слуги, всю жизнь занятые одной и той же тупой монотонной работой, ничем им в глупости не уступают. Насчёт крепости тела тоже можно поспорить — помнится, мелкий уродец, которым он, ведомый кипучим гневом, несколько лет назад подмёл улицы столицы, привязав к повозке, лишь обзавёлся ушибами и сломал несколько костей. Царственный брат тогда пришёл в ярость: кричал, ругался, заступался за слугу, что посмел сломать ему руку, даже наказал Ци Жуна. А тот решительно не понимал — за что? Его попрекали тем, что ребёнок мог умереть, но крысёныш подыхать от полученных ран вовсе не собирался. Самому Жун-эру в отчем доме покрепче доставалось, и ничего. Тогда он решил, что благочестивый братец врёт и не краснеет. Должно быть, ему просто чем-то приглянулось жалкое, убогое создание, и с новой силой исполнился острой ревности: опять, опять кто угодно может удостоиться Его благосклонности, но только не он. Не любящий, пронзительно-преданный всей душою брат, не тот, кто каждый свой жест — пусть не слишком красивый, зато красочный, кричащий и вызывающий — во всеуслышанье посвящал Ему одному. Кто угодно, но не Ци Жун.        Нет, он не жалел о своём поступке. Он никогда ни о чём не жалел, жизнь и без того слишком коротка, чтобы тратить её на пустые покаяния и тревоги. Но, верно, сейчас бы так уже не поступил — особенно зная, чем это для него в итоге обернётся. В юности он вообще чувствовал себя, словно на пороховой бочке: часто терял голову и выходил из себя из-за любой мелочи, совершенно не задумываясь, к чему приведёт его несдержанность. Нынешний Ци Жун другой, он осмотрителен и дальновиден. Иначе не дотянул бы до сегодняшнего дня. А ещё истово надеялся, что паршивец, серьёзно рассоривший их тогда с братом, до него, в свою очередь, не дожил.       И всё же, что не так с отношением к детям? Серьёзно, такой пиетет лишь из-за того, что существо позже тебя появилось на свет? Ци Жун всегда смеялся над утверждениями, будто детишки безгрешны и праведны, а помыслы их невинны и чисты. Он прекрасно помнил себя самого в нежном возрасте и знал, что ребёнок может и проклинать, и ненавидеть — если его до этого как следует довести. Может, это с ним одним что-то не так? Да нет, тех мелких гадёнышей, что когда-то поглумились над ним, обманули, испортили праздничный фонарик, заставив собственной рукой вывести пожелание смерти себе и матери, тоже не назвать непорочными младенцами. Ци Жун не без оснований подозревал, что своим последующим… трудностям с чтением и каллиграфией он обязан не только поганому папаше, но и этому постыдному, каждый раз противно оседающему горьким комом в горле воспоминанию.       Нет, если утверждать, что дети — это что-то чистое, то он согласится лишь с тем, что чистое зло. Истинное, первородное, ещё не загнанное в рамки правил поведения и не испорченное законами человеческой морали. Если взрослый уже научен, порой болезненным опытом, как можно и нельзя держаться в обществе, то жестокие и глупые порывы ребёнка не сдерживает ни единая здравая мысль — за неимением оных в принципе. Ци Жун остался по горло сыт столкновениями с маленькими поганцами в собственном детстве и был безмерно рад тому, что статус взрослого хоть на время, но избавляет от общения с детьми — ровно до того момента, как обзаведёшься собственными. Но эта перспектива смутно маячила где-то на горизонте, представлялась чем-то слишком призрачным и эфемерным, в его-то случае — и вовсе недостижимо далёким будущим.       В очередной раз расплачивается за недальновидность. Кто же знал, что к детишкам при дворе стоило хоть иногда присматриваться, а не презрительно фыркать, корчить страшную гримасу, пугая мелких созданий до судорог, и проворно исчезать, пока не получил очередной нагоняй за недостойное драгоценного князя поведение? Разве можно было догадаться, что когда-нибудь ему это пригодится?       Нельзя, конечно. Но в ином случае он был бы готов… хотя бы к внезапным дурацким вопросам, как оказалось, детям свойственным.       — На каком языке говорит гэгэ? — искреннее, незамутнённое любопытство.       Ци Жун, одёргивающий ободранное вероломными колючими ветками и шершавой корой одеяние, хмурится. Недоверчиво косится на ребёнка — вроде не издевается. Что значит, на каком? Блаженная она, что ли?       — На том же, что и ты.       Девчушка с уверенностью качает головой:       — Неправда, Цин-эр хорошо учится, но этот говор слышит впервые! Гэгэ сказал… — старательно воспроизводит пару исключительно затейливых, изощрённых выражений, в сердцах выданных князем в процессе постижения им тонкого искусства древолазания с живым грузом на спине.       Твою ж… Ци Жун давится смешком от неожиданности, озадаченно морщится — столь неестественно звучит из детских уст похабная брань. Какое неиспорченное дитя, раз никогда подобного не слыхало. Было.       «А ведь тебя не раз предупреждали, держи язык за зубами, не сквернословь в обществе, — мелодично звенит в голове укоризненный голос приснопамятного братца. — Чему ты ребёнка научил?»       Ну вот, опять. О чём он и говорил.       — Отвяжись, тебя только не хватало, — привычно отмахивается он.       Девчонка умолкает, смотрит обиженно и непонимающе. Приняла на свой счёт?       — На этом языке говорят юнъаньцы, — мстительно отвечает он уже ей и злорадно улыбается — и не соврал почти. Так, чутка слукавил. Осторожно шагает вглубь тёмной комнаты: под ногой что-то хрустнуло. Сдвинул стопу, вгляделся в белеющие черепки. Всего-то расписной фарфор… но ему сейчас и такая мелочь не по карману.       — Откуда гэгэ знает их наречие? — даже уважение какое-то в голоске прорезалось. О, на этот вопрос ответ у него готов, пусть он ему самому и не очень-то по душе.       — Мой отец был родом из Юнъани, — чистая правда, между прочим, он его браниться и научил, паскуда. Ушедший достоин почтения, но Ци Жун всегда считал, что почтение нужно заслуживать при жизни. Чего ради почитать недоброй памяти гнилой труп, оставивший после себя лишь невольно вырывающуюся при малейшем душевном волнении грязную ругань — а иных слов он для собственного сына не приберёг? Он и рад был бы скрывать подобное родство, да смысла нет. Пусть с братом они похожи, но для любого сведущего примесь гнусной крови в Жун-эре очевидна: чересчур тонкие, резкие черты, характерный изгиб бровей, слишком светлые волосы, даже глаза — у Се Ляня они тёплые, как густой цветочный мёд, а у него оттенок навроде того же мёда, только холодно-липового, щедро разбавленного водой… тьфу ты, опять Се Лянь! Ци Жун вовремя прикусывает язык, сдерживая очередное витиеватое проклятье.       — А меня гэгэ научит на нём изъясняться? — почтительно и смиренно, с затаённой надеждой.       — Нет, — излишне поспешно отрезал, нервно дернув щекой. Не хватало ещё, чтобы ребёнок со встречными юнъаньцами подобным высоким слогом попытался беседу завести.       Прислушался. Вроде тихо, только шелестят рисовые заслонки на окнах, да ветер гуляет в опустевших комнатах. Вообще-то, когда Ци Жуна не несло по ухабам, он довольно хорошо чувствовал людей. Вот и сейчас краем глаза отметил: сердито прищурилась, гордо отвернулась, закусив губу. Интересно. Явно не привыкла к отказам, бесится и обижается, но молчит. Жаль, что ему сейчас плевать на эту загадку.       Они забрались в чужой дом, и одного осознания этого достаточно, чтобы презреть такие мелочи, как неприязнь бесполезного существа, волею случая разделяющего с ним кусочек пути в новую жизнь. Жизнь эта начиналась для бывшей августейшей особы препогано.       Во-первых, довольно скоро Ци Жун осознал, что в столице ему придётся задержаться. Поначалу затменный отсветами задорно полыхающего дворца, вынужденно отодвинутый на второй план отчаянными попытками выжить здесь и сейчас, вопрос его неприспособленности к низменному существованию среди простых людей встал неожиданно остро — и грозился вскоре выпрямиться во весь рост. Для того, чтобы двигаться хоть куда-то, требовалось иметь за душой хоть что-то, а у ныне гонимого и презираемого, запятнанного родством с бывшей династией юного князя никогда ничего толком и не было, кроме предательского титула. Разумеется, он и умный, и красивый, и бесспорно талантливый… только сейчас это интересовало мир ещё меньше обычного. Неутешительные рассуждения о том, куда теперь можно приложить его роскошное образование и бесценные навыки (какие?), Ци Жун решительно затолкал поглубже и сосредоточился на задачах первостепенной важности: еда, ночлег, хотя бы условная безопасность. О заработке можно подумать и позже. Придётся подумать, рано или поздно.       Во-вторых, с насущными вопросами дела тоже обстояли скверно. Красться по тёмным городским улочкам богатого квартала в поисках приюта — и так небольшое удовольствие, а с пусть послушно притихшим, но медлительным довеском за спиной так и вовсе занятие опасное. По стенам домов плясали багряные отсветы, рябили жуткие тени; проклятый ветер, беззаботно гоняющий дым над крышами, порой приносил с собой чьи-то крики и обрывки ругательств, звон мечей, воющий, продирающий мерзким холодком по спине плач и стоны. Ци Жуну приходилось дёргаться и незаметно щериться на каждого случайного прохожего (налётчик? мародёр? очередной поганый юнъанец?), держаться тени, будто вор, в и без того не шибко освещённых переулках и подолгу собираться с духом, чтобы выглянуть из-за поворота.       К вящему неудовольствию, бывший князь осознал, как его бесит бояться за собственную жизнь. Неужели кто-то влачит подобное существование годами? Если бы он узнал, что его ожидает такая перспектива, без раздумий бросился бы из окна дворца и сгорел в огненной осаде, напоследок прокляв всех виновников до сорок четвёртогоколена.       Домишко, достойный того, чтобы послужить беглым знатным особам временным пристанищем, Ци Жун выбирал со всем тщанием: он должен был быть несомненно пуст, но не слишком давно покинут, не особо разграблен или, тем более, сожжён, но и таков, чтобы наводнившим город падальщикам не приглянулся. Почти заброшенный зажиточный квартал для поисков подходил идеально — опускаться до убогих лачуг он даже в нынешнем своём положении не собирался. В конце концов, придирчивый княжеский взгляд остановился на одном из двухэтажных особняков сыхэюань — главный вход был надёжно завален обрушившимся летним карнизом, на который, видимо, в своё время перекинулось пламя с соседнего здания. Это должно было отпугнуть не ищущих трудных путей мародёров — чтобы расчистить крыльцо, требовались недюжинная сила и ничем не оправданное бычье упрямство. Однако зорким глазом он отметил, что второй этаж по закатной стороне практически не пострадал — а у заднего фасада, рядом с северо-западным окошком удачно росло чахлое, не иначе как чудом уцелевшее персиковое дерево.       Наконец, в-третьих, усталое удовлетворение от едва-едва найденного крова подпортило то, что если Ци Жун хотя бы смутно помнил, как лазать по деревьям, то у девчонки о подобных умениях не было и представления. А ещё высоты она тоже боялась, так что ему, стиснув зубы, пришлось сначала тащить её на спине, а потом со сдавленными ругательствами отцеплять от себя едва ли не по одному намертво стиснутые на вороте пальчики.       Да, никто не обещал, что будет легко. Но клокочущее раздражение, подстёгиваемое голодом, усталостью и страхом, всё сильнее требовало выхода. Его до трясучки раздражали и голод, и усталость, и страх. И трусливые дети. И Наследный принц, виновный во всём вышеперечисленном.       К слову, и он здесь: тонкой работы изящная статуэтка из слоновой кости, надменно-горделиво замершая на угловой полке, навеки запечатлевшая знакомое до боли выражение — едва тронувшая уголки губ бессмысленно-равнодушная улыбка. Цветок и меч. Лицемерие и самонадеянность.       Ци Жун, не раздумывая, делает два широких шага, хватает с полки увесистое изваяние никчёмного божества и, размахнувшись, с безжалостным наслаждением швыряет в стену. Кость прочна, фигурка трескается, но не ломается, отскакивает от камня и обиженно укатывается в угол — Ци Жуну пока достаточно и этого. Девочка вздрагивает, но не двигается с места, провожает статуэтку растерянным взглядом.       — Зачем? — едва размыкая губы.       — Какая от него польза? — едко спрашивает он, не собираясь раскаиваться в своём порыве.       — Божество защищает от злых духов, — будто предполагает, а не спорит. И на том спасибо, иначе бы Ци Жун с удовольствием на неё наорал.       — А за тобой следуют какие-то духи? — насмешливо интересуется он. — Кому ты нужна?       — Поветрие ликов, — помолчав, с непонятной интонацией шелестит она.       Вот дрянь.       Не было известно доподлинно, как передаётся хворь. Вернее, теперь-то Ци Жун был уверен, что это знал братец: он вообще всё знал, всем ведал, малодушный самонадеянный притворщик, и своё знание надёжно берёг даже от ненаглядных ближайших слуг, как жадные драконы из сказок стерегут драгоценный жемчуг. А его возлюбленному, смиренно ждущему от прекрасного принца спасения народу только и оставалось, что строить догадки и защищаться своими силами. Версию, что ликам на людских телах виной происки мелких демонов, Ци Жун слышал, но никогда не беспокоился о ней всерьёз: императорский дворец всё равно был заклят от нечисти на совесть. Потому и не озаботился, не обратил внимания на то, что выбранный ими домик не защищён ни единым паршивым талисманом — наверное, хозяева при побеге собрали всё, что в теории может уберечь.       А девчонка — заметила. Как её там? Точно, глазки цвета цин. Хоть какой-то прок от этой обузы. Только вот…       — Это божество не способно защитить ни от чего, — ядовито выплёвывает он в ответ. — От поветрия — в особенности. Управимся сами.       — Мы? Как?       Рано он её похвалил. Право, его терпение уже на пределе от глупых вопросов.       — Найди здесь чернильный камень и писчие принадлежности, — поморщившись, деловито распоряжается Ци Жун. — Если увидишь амулеты, нерабочие, рваные, хоть какие — тоже неси.       Цин-эр машинально кивает, кажется, не успев даже толком осмыслить, неловко дёргается в сторону соседней комнаты и тут же замирает. Прищуривается, всматривается в темноту, что-то соображая — и уже осознанно срывается с места, растворяясь в зернистых сумерках коридора.       — И чистую бумагу! — спохватившись, кричит ей вслед Ци Жун.       Сомнительное, конечно, развлечение — вспоминать то, чего толком не знает. Бессонная ночь ему обеспечена.

***

      Сверху вниз, справа налево…       Дрожащая чёрная линия рассекает бумагу тонкой трещиной, вопиюще марает сияющий девственной чистотой лист, грязно растекаясь по волокнам, неохотно впитывается в шершавую поверхность. Кончик удерживаемой на весу кисти трясётся, как хвост трусливой псины, нижняя черта — кривовато, но приемлемо, снять с бумаги, выдох. Вдох — сейчас взять чуть выше, налево, только бы не запороть графему, тушь слишком жидкая, течёт, стоить чуть наклонить листок, губа закушена, с грехом пополам, но довёл, выдох. Снова окунуть в чернила — едва-едва, не переборщить, не залить кропотливую работу жидкой грязью, текучей мутью, шерсть на кончике трепещет, невесомо гладит бумагу — слишком тонко, дрожащая царапка, почти не видно, провести ещё раз в обратную сторону?..       «Справа налево!» — ввинчивается в череп резкой вспышкой воспоминания строгий окрик наставника.       Ци Жун вздрагивает, невольно нажимает на кисть. Водянистая жидкость, только и поджидавшая этого момента, мажет по почти готовому символу жирной чёрной полосой, радостно расплывается кляксой, жадно поглощая корявые, выстраданные линии.       Этот иероглиф стал бы четвёртым. У него только-только начало получаться.       Ци Жун таращится на испорченную работу пару мгновений, не веря своим глазам, сжимая деревянную кисточку до побелевших пальцев, и почти слышит, как где-то за ушами трещит, ломаясь, его терпение. Рывком тянется к тушечнице, щедро топит в зеркальной лужице жёсткий ворс, не заботясь о разлетевшихся вокруг чёрных брызгах — и, ведомый отчаянным, злым весельем, размашистыми мазками лихорадочно закрашивает своенравный листок. Останавливается лишь когда с краёв бумаги уже капает, расползаясь по столу антрацитными пятнами — точно как в его груди растекается мрачное удовлетворение.       С самого детства мечтал так сделать.       «Ваше Высочество, вы не стараетесь! Эти иероглифы читаются совершенно иначе, взгляните ещё раз на ключ…»       «Отстаньте, я ничего не вижу!» — сердито кричал Жун-эр и тёр глаза кулачками в попытке прогнать мерзкое ощущение, что чёртовы палочки и закорючки, сговорившись против него, пляшут на бумаге разудалый сенем.       «Может, малыш действительно плохо видит? — озабоченно качала головой тётушка. — Советник, не будьте так взыскательны…»       «Уж поверьте, Ваше Величество, я в состоянии отличить больного ребёнка от ленивого! Сладости с дворцовой кухни он таскает без осечек, на зрение не жалуется…»       И вновь, и вновь его приводили на ненавистные занятия, и снова он мотал головой, жмурился, швырялся свитками и наотрез отказывался участвовать в бессмысленной пытке.       «Вероятнее всего, мальчик хорошо видит вдаль, но тяжело различает то, что у него под носом. Напасть, что часто одолевает пожилых, — с важным видом изрекал похожий на пузатого жука придворный лекарь, подкручивая длинный ус, — но бывает и врождённой. А ну-ка, малец…»       Ему подсовывали разные предметы, заставляли называть цвет, описывать форму, мелкие детали — Жун-эра всё это бесило, он вертелся и капризничал, мечтая поскорее сбежать на прогулку в сад, отвечал, что вздумается. Посовещавшись, ему торжественно выдали кусочек полированного кварца и наказали рассматривать всё, что непонятно, через него. Не помогло.       Маленький Ци Жун и без того видел всё, везде заглядывал, мог обсмеять волосинку, торчащую из бородавки старого министра, и сосчитать прожилки в листочке с дерева. Прозрачный камешек, безусловно, был забавный, он увеличивал всё, на что сквозь него ни взглянешь: Жун-эр долго наблюдал с его помощью за муравьями в саду, старательно подкидывал веточки чёрненьким и злорадно давил кусачих рыжих — но упрямые значки в книгах оставались недоступны его познанию. Стоило ему попытаться вглядеться в них через кристалл, высунув от усердия кончик языка, как они принимались, ехидно дразнясь, прыгать, скакать и меняться местами, словно так же, как и он, не могли усидеть на месте в душной классной комнате. Жун-эр путался, злился и в конце концов стал беззастенчиво сбегать, едва почуяв приближение нового занятия.       Советник, напыщенный сноб, горделиво фыркнул и почти сразу махнул на нерадивого ученика рукой; тётя переживала и расстраивалась, но принудить племянника ввиду мягкости характера не могла; только добрый и ласковый, но в некоторых вопросах непреклонный двоюродный братик не оставлял попыток уговорить, подбодрить, достучаться, ведь «разве тебе не надоело звать служанку всякий раз, когда тебе захочется сказку, а книга может рассказать тебе их сама, и ты сам выберешь, какие именно она тебе расскажет, и не только сказки, много-много всего, нужно только разобраться наконец с иероглификой, но это несложно, честно-честно, братец сам думал, что сложно, но научился же, надо просто немного терпения, ты же уже совсем взрослый, правда, Ци Жун?»       Он не смеялся над младшим братом, не стыдил и не ругал, но с каждой неудачей укоризна всё чаще мелькала в лучистых глазах. Опасаясь, что однажды Се Лянь окончательно в нём разочаруется, Жун-эр как-то попытался объяснить, в чём суть его противостояния с постылой грамотой. Он запинался и терялся в словах, бестолково водил руками в воздухе, впервые столкнувшись с неразрешимой дилеммой «описать неописуемое», даже почиркал на принесённой бумажке, силясь донести, показать, объясниться. Принц внимательно выслушал, после долго хмурил брови и тёр переносицу, вертя в разные стороны листок с его каракулями, и наконец неуверенно поднял глаза.       «Я испытывал иногда такое, — медленно проговорил он, с сомнением теребя уголок бумаги, — во сне. Когда смотришь на надпись, отводишь взгляд на миг — а она плывёт и меняется. Но сны на то и сны, чтобы туманить разум, а вот наяву… Ци Жун, ты не придумываешь?»       Тогда, против обыкновения, Жун-эр не разбушевался от возмущения, а убежал, спрятался в пустующих покоях и долго ревел, сердито размазывая слёзы по лицу рукавом с колючей оторочкой. Нет, плакать во дворце было можно — его за это больше не бранили и не лупили, только вот он, как правило, сам предпочитал этого не делать. Он уже большой, зачем ему? Если грустно или обидно, лучше орать и ругаться, это громче, это приятнее, это по-взрослому — на него сразу обращают внимание, его успокаивают и просят быть потише (просят, а не бьют по лицу, чтобы замолчал!), вокруг него вьются с увещеваниями, никто не называет его слабаком и «вечно ноющим отродьем». Только вот на Се Ляня он накричать не мог. Если проглотить несправедливость, она осядет в горле тугим болезненным комом и позже выйдет со слезами — как в этот раз, когда он плакал от бессилия и обиды, что обожаемый брат ему не верит.       Но ничто не вечно, всё проходит — прошло и это.       Ци Жуна на время оставили в покое, даже знатная ребятня перестала дразниться неучем — должно быть, царственный братец устыдился и сделал внушение. А спустя пару лет при дворе остановился погостить странствующий заморский лекарь и ненароком прознал о загадочном не-то-недуге, не-то-капризе юного князя.       «Книжная незрячесть, — с жутким экзотическим акцентом возвестило иностранное светило, побеседовав с недовольным Жун-эром. — Я встречал такое дважды. Когда ребёнком не занимались, поздно начал говорить, либо ударялся головой. Но юноша — князь… У мамы, у папы было так же?»       А «юноша» — из-грязи-в-князи. И заговорил позже других детей, и побоев натерпелся вдоволь — спасибо папаше. Насколько тот был грамотен и передал ли сыну болезнь по наследству, никто сказать не мог, но Ци Жун и без того понимал, кого винить. Ну, может, ещё паршивцев с испорченным фонариком, из-за которых маленький Жун-эр потом долго верил, что чёрточки, нарисованные тушью, способны взаправду принести смерть ему и родным.       «И что же делать? — всплеснула тогда руками жалостливая тётушка. — Мальчик совсем не получит образования?»       «Научить можно, — уверенно возразил лекарь, успокаивающе щуря огромные, круглые, как у совы, глаза. — Но по-другому».       Обучать его чужеземный целитель не взялся — рассыпался в извинениях, мол, сам недостаточно знает письменность Сяньлэ, чтобы кого-то просвещать. Раздал указания наставникам, после небольшого скандала категорически не рекомендовал назначать в учителя Жун-эру советника (о, счастье!), собрался и уехал. Уроки для юного князя стали странными: без опостылевших кисточек и дощечек, с картинками, проговариванием каждого звука, больше похожие на диковинную игру — но они дали свои плоды. Ци Жун постепенно выучился и чтению, и даже сносному чистописанию. И хоть мастера каллиграфии страдальчески морщились при виде его кривого почерка, поправлять не осмеливались, памятуя о «книжной незрячести».       Зато, как грамотность отворила ему двери в мир чужих мыслей, излитых из мудрых и не очень голов на бумагу, Ци Жун исполнился решимости убедиться, что и он не пальцем делан. Подумаешь, не взяли на обучение в Хуанцзи! Не больно-то и хотелось — за монастырь отвечал всё тот же чванливый советник, а у них бы дружбы не сложилось, это и лягушке ясно. Но книги из внушительной императорской библиотеки ему таскать никто не запрещал, хоть он и всё равно старался делать это тайком. Нет ничего хуже, чем когда развлечение становится обязанностью, а Ци Жун справедливо подозревал, что стоит отчего-то обеспокоенным его бездельем Величествам заметить излишний интерес к какому-либо занятию, незадачливого князя тут же споро запрягут за него всерьёз.       Нет, всё-таки прав был братец — удобно, когда сам можешь выбирать себе литературу. Философские трактаты с поучительными наставлениями о совершенстве духа и сути истинного пути нагоняли тоску и зевоту с первых страниц, гораздо сильнее его привлекали рукописи об искусстве заклинательства. Да и голого текста там было поменьше, чем в нудных даосских учениях— больше схем и картинок. Разумеется, читать и там приходилось изрядно, что было тяжело, муторно и мучительно, уже через час голова начинала болеть, а за глазами щипало и ныло от напряжения — но Ци Жун упёртый. Он редко чем-то увлекался, чаще бросал дело, не успев толком начать; но уж если ему приспичило заглянуть в конкретную дверь — даже не имея ключа, будет упорно долбиться, пока не проломит дыру кулаком. Тем более что практики проведения энергетических потоков, занятные теории движения внутренней ци, мудрёные с виду магические печати и описания создания амулетов на удивление ему откликались — стоило перечитать дважды особо замысловатую технику, в голове словно вспыхивали золотистые ниточки, соединяющие новое знание с тем, что он уже прочёл ранее: в такие моменты Жун-эр остро сожалел, что он не заклинатель или даос. В один из порывов особого воодушевления им стать он, переступив через себя, даже попробовал осилить-таки пару философских талмудов, в том числе хвалёный «Дао дэ цзин», но не проникся. «Избегай крайностей», «не вмешивайся», «кто ничем не владеет — ничего не теряет»… Ци Жун лишь уверился в том, что эти древние мудрецы сами ничего за душой не имели, вот им и приходилось делать хорошую мину при плохой игре, стыдя лицемерными афоризмами счастливых богачей. Пытался медитировать — быстро наскучило. «Очистить разум» от беспорядочно кружащих мыслей Жун-эр не мог при всём желании, для этого, должно быть, надо родиться пустоголовым, как слуги царственного братца, а на долгое пребывание в одном положении у него не хватало терпения. Какого состояния нужно достичь, он понятия не имел — никто его не учил и не объяснял, какие ощущения должно испытывать. Бывало, старания оканчивались тем, что он довольно странно, но недурно засыпал — несмотря на ноющую шею и затёкшую от сидения спину, отходил ото сна в крайне приятном расположении духа, но насладиться им толком не успевал — всё время отвлекали всякими глупостями, вновь выводя из себя. Помнится, как-то потом даже пришлось объясняться за разбитую курильницу… да Жун-эр её вообще не трогал, это было совпадение! Он тогда закипел, рявкнул на слугу, всего лишь порывисто взмахнул рукой — и стоящая в чжане от него керамическая посудина звучно раскололась, а челядин так затрясся, будто господин в него её метнул. Меньше нужно было древнего хлама ставить в его покои, и ничего бы не ломалось само по себе от старости. Вот как его золотая колесница — новенькая, блестящая, сколько прилавков он ей сшиб в своё время, а даже не погнулась нигде. К слову, тоже следствие его просвещения — обкатывая по столице и окрестностям долгожданный подарок, Жун-эр представлял себя сыном Си-хэ, разъезжающим по небесам от востока до запада, благосклонно дарующим миру тепло и свет. Жаль, что хорошее, как и плохое, имеет свойство заканчиваться — повозку у него отобрали, а начавшаяся война поселила в голове противно ворочающийся клубок тревожных мыслей, сбивающий столь необходимую концентрацию для постижения колдовских премудростей. Ци Жун забросил чтение — а зря, лекарь ведь предупреждал, что только постоянная практика удержит его успехи. И вот, пожалуйста — кисть дрожит, мысли путаются, чёрточки танцуют перед глазами, словно ему снова семь.       Ци Жун свистяще выдохнул сквозь зубы, с отвращением скинул на пол мокрый, пропитанный чернилами листок, небрежно протёр рукавом стол. Уложил перед собой новый…       «А есть ли смысл?» — грустно и всезнающе улыбаясь, ласково шепнул подлый голосок брата в голове.       Да, он прекрасно понимает принцип, он знает, что должен написать и начертить — но даже в самые плодотворные годы обучения каллиграфии его почерк оставлял желать лучшего, а в заклинательстве важна твёрдая рука. При большом желании, конечно, его каракули можно расшифровать, но будут ли духи этим заниматься? Ци Жун окунул кисть в остатки туши и мрачно хихикнул, представив призрака, озадаченно замершего перед талисманом и размышляющего, разрешение войти на нём начертано или всё же запрет. Н-да, только на грамотность демонов уповать и останется, работать-то его самопальные амулеты вряд ли бу…       Ци Жун застыл, только сейчас осознав, что начинать теперь придётся не с последнего неудавшегося иероглифа, а заново. С кончика кисти сорвалась тяжёлая капля, снова всколыхнув только-только успокоившееся озеро его терпения.       Паскудство!       Он же мог хотя бы сохранить получившиеся. Мог бы сейчас срисовать их с образца заново. Мог, в конце концов, оторвать испорченный кусок и прилепить новый, чистый — так обычно не делают, но его корявые обереги на коленке сами по себе сомнительны, вряд ли что-то навредит им сильнее. Мог бы…       Какого хрена он опять всё испортил?!       Ци Жун свирепо зашипел от бессилия, швырнул кисточку и, не удовлетворившись этим, вдобавок смахнул со стола стопку чистой бумаги. Листы с тихим шуршанием разлетелись по комнате, степенно и изящно, как вспорхнувшие с ветки жёлтые соловьи, оседая на ковёр, а невидимый Се Лянь, плод его изнурённого воображения, печально, но ничуть не удивлённо вздохнул, будто этого и ожидал. Горе-заклинатель с отчаянием запустил руку в волосы, бездумно потеребил пряди… кончики пальцев вдруг скользнули по опалённой чёлке.       Нет, он никогда ни о чём не жалеет! Ци Жун вновь схватил кисть, размашисто — плевать на правила каллиграфии! — набросал иероглифы заново, пока не погас трепещущий от его метаний огонёк свечи. Не получились предыдущие, значит, так и было задумано! Он будет сидеть хоть всю ночь, иначе получается, что он зря рисковал, зажигая свет — на него могли явиться мародёры, зря читал в своё время целыми днями про техники создания этих грёбаных талисманов, зря до сих пор помнил, в каком порядке наносятся защитные линии! Зря разругался с остатками семьи, зря сбежал из дворца, помешав спастись незнакомому Мин-гэ, зря отрёкся от имени, зря пообещал сопроводить до родни подобранную девчушку и зря заставил её перевернуть весь опустевший особняк в поисках кисточки, которая будет меньше бесить его, лёжа в руке — а он ничего не делает зря. И не предаёт своих обещаний, иначе он ничем не отличается от малодушного, двуличного, лицемерного Се Ляня, а это теперь последний человек, на которого он чаял быть похожим! И больше всего он не желает бесславно и зря подохнуть от поветрия ликов, от кошмарной выдумки безликой твари, от болезни, которой вообще не должно было существовать, но от которой до сих пор мучительно и страшно умирают люди Сяньлэ, но он не поддастся!..       Тихонько скрипнула створка двери, отодвигаясь. Ци Жун вскинул голову, напрасно щурясь: глаза привыкли к свече, при попытке всмотреться в темноту перед ними заплясали зелёные пятна. Из тьмы проступила маленькая фигурка — осторожно ступая по ковру, она обходила разбросанные листы. Пришла на шум?       — Ты почему не спишь? — раздражённо шикнул он.       Подойдя ближе, девочка неопределённо пожала плечами.       — Сон не идёт. Страшно, — просто и откровенно. Ци Жун и не знал, что на такое отвечать. — Можно посмотрю?       — Здесь не на что смотреть, — с досадой проворчал он, непроизвольно прикрывая рукавом лист.       Цин-эр, не растерявшись, нагло вытянула бумагу из-под его руки и с любопытством пробежала глазами. Нахмурилась. Повернула под углом, всмотрелась.       — Гэгэ рисует защитные амулеты, — констатировала она.       — Да неужели, — саркастично фыркнул Ци Жун, отворачиваясь и давя противную тревогу. Вот ещё, реакцией ребёнка на свои художества он не интересовался.       — Гэгэ неправильно рисует, — доверительно сообщила ему Цин-эр.       — Сама нарисуй, раз такая умная, — язвительно отозвался он и уронил голову на сложенные руки. — Нашлась тоже, великая заклинательница.       Девочка сердито засопела, но ничего не ответила. Зашуршали листы, Ци Жуна вежливо подвинули с середины стола, шкрябнула деревянная ручка кисти — приняла вызов? Князь вскинул голову, недоверчиво заглянул в лицо: и впрямь что-то чертит. Она не прикусывала язык во время работы, как он, а хмурила бровки и, кажется, сжимала зубы. Смешная.       Цин-эр отложила кисточку, Ци Жун опустил глаза на листок, сосредоточился на понимании. С десяток аккуратных, тщательно выписанных иероглифов: от лаконичного «безопасность» до сложных традиционных формул навроде «боги убьют злых духов» и «небесные воины преследуют демонов Инь». Пусть специальные магические символы девчонка чертить не рискнула, но их он и сам сумеет добавить — это вам не гадские закорючки. Расположение приблизительное, но в целом верное, порядок… Откуда?       Видимо, немой вопрос в его глазах читался слишком явно. Девочка еле слышно перевела дух и позволила себе скромную торжествующую улыбку.       — У Цин-эр над кроватью дома висят… висели талисманы. Запомнила.       Похвальная память. Или так может любой счастливчик, у кого нет «книжной незрячести»?       — Вот здесь и здесь, — вместо ответа ткнул он по уголкам листка, — ещё по одной «безопасности». Тут не хватает двух «защит», и ещё… соедини в этом месте двумя чертами.       — Зачем? На тех, что я видела, такого не было, — вот упрямая.       — Усилит амулет, а его действие охватит больший участок, — снисходительно пояснил он. Уж в чём-то он мог быть уверен.       Цин-эр больше спорить не стала, склонилась над бумагой. Готово.       Осталось дело за малым… или как посмотреть. У них нет ни золотых свеч, ни мешочка заговорённых монет, ни особым образом прокалённой соли. Как привести талисман в действие, превратить его из исчерканного обрывка бумажки в мощную защиту?       По правилам… а, к цзянши правила! Они и так занимаются полной ерундой, одна чёрная тушь вместо красной чего стоит, так почему бы не пойти до конца в этом безумии? В чём там сила заклинателя, в его вере? Вера в себя — вот, чего у него не отнять. Всё покинут, а он у себя останется, все, кого он любил и ненавидел, умрут, их останки сгниют, прах развеется по ветру, впитается в землю, а он будет жить всем назло, и память его не остынет, ибо если его посмеют забыть, он всегда о себе напомнит…       Ци Жун зажмурился, поднёс листок к губам, со взволнованным упоением выдохнул.       — Амулет завершён — приказ исполнен; дыхание входит, и бумага обретает дух, — жаркий шёпот прямо в чернеющие символы. Сжимает края, едва не прорывая подрагивающими кончиками пальцев.       Ему почудилось, или что-то едва ощутимо толкнулось в них из листка?       Ци Жун распахнул глаза, недоверчиво осмотрел бумагу. Всё по-прежнему. Прищурился, взглянул особым образом через пелену сомкнутых ресниц: знаки слабо лучились потусторонним золотистым сиянием.       Когда-то он думал, что так умеют все. Он был уверен, что Наследного принца обожают люди в том числе потому, что при взгляде на Него и без того сощуренные глаза слепит ярким золотым светом, которым Жун-эр нет-нет, да любовался. Позже понял, что ошибался, что таинственное мерцание от совершенствующихся и магических предметов замечают немногие, и возгордился: получается, ему одному позволено увидеть, насколько же его брат прекрасен. Маленький наивный дурак.       Нечестно только, что Его лживое Высочество и после позорного низвержения не перестало сиять.       Но плевать на Се Ляня, пусть теперь фонарём по ночам подрабатывает, что ему ещё остаётся, а у них получилось!       — С тебя ещё десяток… нет, два таких талисманов, — едва сдерживая ликование, распорядился воспрявший духом Ци Жун.       Цин-эр, кажется, уже сожалеющая о том, что похвасталась особыми навыками (конечно, ей-то не видно, что колдовство работает!), с задержкой поклонилась и тоскливо пошарила глазами по комнате.       — Что не так? — чутко нахмурился он, невольно проследив за её взглядом. Да, бумагу с пола надо бы собрать, её запасы не бесконечны…       — У гэгэ не найдётся… чего-то на ужин?       Тьфу ты.       И впрямь — они же почти сутки не ели. Увлёкся, великий чародей и заклинатель, отчуждённый от мирских забот. Если так пойдёт дальше, он попросту не доживёт до славы и признания.