Глава 3

      Дом, в котором им вынужденно пришлось остановиться, ощущался… странно. Нет, должно быть, он ничем не отличался от десятков других относительно богатых усадеб, где коротала праздные дни средняя знать — хотя не то что бы Ци Жуну частенько случалось гостить в таких особнячках прежде. Диковинность их жилища не была выраженной, заметной с первого взгляда… но стоило присмотреться, начать машинально, против воли, сопоставлять мелкие детали — и по коже пробегал неприятный холодок.       Скомканные, незаправленные постели, шаловливо разбросанные подушки, вышитые серебряными нитями. Раскрытая книга на столе, стыдливо прикрывающая собой «картинку весеннего дворца» — Ци Жун случайно заметил торчащий из-под рукописи уголок листка, потянул из интереса: рассмотрев же находку, одобрительно ухмыльнулся и предусмотрительно перепрятал повыше, подальше от детских глаз. Примятые пуфики, раздвинутые шёлковые шторы, гобелены, что висят напротив окон, заботливо свёрнуты от выгорания, забытый на очаге немытый горшок. Лишь наполовину опустошённые амбары с зерном и кладовые с овощами — что Ци Жуна особенно порадовало, ради них пришлось совершать рискованную ночную вылазку, в успехе которой он долго сомневался. Полные одеяний платяные шкафы. Всё выглядело так, будто хозяева отошли на минутку… либо какая-то неведомая сила выдернула их из привычной рутины, остановила время, и лишь двое беглецов завязли в нём, как лягушки в янтаре, а жильцы в любой момент вернутся обратно — и секунды, часы побегут своим чередом, дом оживёт, зашелестят страницы, устало вздохнут под весом тел подушки, потянется ароматный дым от очага к прорези в стене, а они здесь лишние, пришлые, чужие, уходите скорее, пока не прогнали, вам здесь не место, прочь, убирайтесь, но…       Но.       Тревожно белеющий в сумерках, цепляющий глаз хлопок из вспоротых шёлковых подушек. Несколько шкафов — безжалостно вывернутые, выплюнувшие из себя груду одежды, в которой явно лихорадочно рылись, выцепляя необходимое. Грязные, неуместные следы на мягких коврах в спальнях. Висящая на одном честном слове створка с треснутым стеклом в «прихожей» — так они окрестили гостевую комнату на втором этаже, через окно которой проникли в дом. Призывно зияющие раскрытыми пастями шкатулки с драгоценностями — не пустые, а будто кто-то, спеша, распахнул крышку, хапнул, сколько уместилось в горсти, и поскорее дал дёру. Ци Жун хозяйственно опустошил их до дна, не чувствуя за собой никакой вины — разве можно сказать, что князь грабит собственный народ? Он добирает своё по праву, то, чего оба лагеря этого бессовестного народа его лишили — одни дерзким восстанием, другие недостаточным ему сопротивлением. Чем плохо, если теперь такие мелочи скрасят его существование? Тем паче, отвечает он сейчас не только за себя — эта мысль тщеславно теплилась в груди, из раза в раз отзываясь в нём горделивым самодовольством. В отличие от некоторых, он мыслит разумно, здраво оценивая свои силы, и никогда не даст нелепого обета спасти всех подряд без исключения — но уж одно разумное существо ему доверить можно, и проследить за сохранностью его жизни он вполне способен, раз уж пообещал.       С мелкими, несущественными, но однозначными свидетельствами того, что дом справедливо можно называть бесхозным, мириться было несложно. Пусть обнаруживать их было малоприятно, в то же время они позорно успокаивали: никто их не выгонит, никому несчастный особнячок больше не сдался. Тем не менее, на полуобрушенную южную сторону постройки он старался не ступать — слишком отчётливым становилось неуютное, неправильное, противно щекочущее в животе ощущение безысходности. Если уцелевшее крыло Ци Жун ещё мог, преисполнившись вдохновения, с долей иронии поэтично сравнить с ними самими: выхваченными из привычной жизни, красивыми, гордыми, переживающими трудные времена — то изуродованная часть дома навевала на удивление въедливые обречённые размышления, а Ци Жун не любил тревожиться попусту. Слава бо… тьфу, нет, никаких богов, его удачливости слава, что строители неумолимо следовали принципам фэн-шуя и поместили кухню строго на восточной стороне, а не, как стало модно в последние годы, на юго-востоке. Хотя особого значения для них это не имело — на большом очаге готовить всё равно нельзя: иначе все старательно составленные и многажды обсуждённые правила маскировки их пребывания в доме — вроде «не шуметь хотя бы по ночам», «не мелькать в окнах» и «не зажигать вечером свет, амулеты рисовать при дневном» — можно смело упразднять как лишённые всякого смысла: бодро струящийся из кухонного отверстия дым оповестит об их присутствии вернее, чем удар гонга. Ци Жуну пришлось знатно поломать голову, чтобы не грызть весь срок проживания в усадьбе сырые овощи, закусывая горстями сухого риса. Основательно порывшись в кухонной утвари, он разжился переносной бронзовой жаровней, обычно используемой для малой готовки — чай, отвар, лекарство… ну, не роту солдат же им кормить? Засыпать чашу песком, выложить угли (они тлеют ровно, почти без дыма, но на всякий случай накрыть стальным диском), сверху поставить горшок — и немногим хуже очага. И пусть из раздобытого в кладовых съестного в таких условиях и с его нехитрыми умениями не сготовить изысканных императорских кушаний, во всяком случае, скитальцы не отравятся. А если кое-кто попробует воротить капризный нос от его стряпни, он ей…       Разжечь, налить, засыпать, нарезать. Ци Жун быстро понял, что о процессе лучше не задумываться — руки помнили лучше, чем голова. В крайнем случае, всегда можно взглянуть на пищу сквозь ресницы — потоки внутренней ци в ней не столь отчётливы, как в живых существах, но тоже вполне различимы. Он недоумевал, отчего никто ещё не додумался нанимать на кухню заклинателей средней руки — по тому, как течёт энергия, наполняющая еду, сразу можно понять, свежа она или испорчена, что с чем сочетать и сколько готовить. Хотя, эти даосы все чудаки не от мира сего — в одном из тех занудных трактатов Ци Жун как-то наткнулся на «рецепт бессмертия» и долго веселился, представляя, какова на вкус сцеженная жижа из-под обжаренной кунжутной пасты с головками лука, смешанная с рисовым вином, которой полоумный совершенствующийся рекомендовал угощаться более двухсот дней. «После долгого употребления вы станете бессмертным духом» — конечно, если полгода питаться этой бурдой и алкоголем, под конец от тебя только бессмертный дух и останется! Кто-то говорил — не придворный лекарь ли? — что приготовление пищи мало чем отличается от аптекарского дела, и правильно сваренный бульон способен исцелять не хуже мудрёного медицинского отвара. Пожалуй, в чём-то старик был прав — пусть раны Ци Жуну своей стряпнёй лечить пока не случалось, но с тем, что после еды тело становится бодрее, а на душе приятнее, спорить было трудно.       Нет, если папашу и можно за что-то поблагодарить, то за бесценные ныне навыки — Ци Жун не представлял, что бы сейчас делал, будь он «правильным» князем, образцовым отпрыском знатного рода без закалки паршивым полуголодным детством, где нередкими были дни, когда то, что по недоразумению называется его отцом, дрыхнет мертвецким пьяным сном, а матушка не может ножа удержать в руке из-за вчерашнего избиения этой скотиной. Если бы Жун-эр не научился заботиться о себе самостоятельно, может, не успел бы полюбоваться, как эта гнусь его молитвами проломит себе череп пару лет спустя, запнувшись об порог в хмельном угаре. А ещё едва ли мог бы сейчас сварить даже пшённую кашу — интересно, как выкручивается царственный братец, изнеженный и привередливый, что еду видел только красиво выложенной на золотой тарелке? Это сам он, утомившись от нудных занятий, высокомерия сверстников и равнодушия взрослых, частенько сбегал на дворцовую кухню: там от него ничего не требовали, никто не злил и не обзывался. А ещё там всегда чем-то восхитительно пахло, и можно было урвать сладости раньше обеда. Добродушные кухарки умилялись бойкому розовощёкому «Сяо-Жуну» (свой полный титул малыш запомнил не сразу), гладили по голове и, тихонько шушукаясь между собой, сердобольно величали за глаза «сиротинушкой». Жун-эр не обижался: жалеют — ну и пусть, зато не гонят и угощают вкусными пирожными. Ароматный пар от котелков и сковород манил и очаровывал, часто он тихонько притаивался в уголке и блестящими глазами наблюдал за сноровистой работой стряпух. А те не возражали: более того, заметив его заворожённый взгляд, смягчались пуще прежнего и пускались в разъяснения, что делают и зачем, не ругаясь на глупые вопросы, а позже расслабились окончательно и даже стали поручать княжескому дитяти несложные задания. Когда Ци Жун подрос, он возблагодарил богов за то, что детство его выпало на то время, когда среди знати стало модно брать на кухню поварих. Кухари-мужчины вряд ли бы отнеслись к ребёнку так же радушно, а с женщинами ему ладить было куда как проще. Объяснить своё пристрастие было сложно: советник, вон, как прознал, где пропадает нерадивый ученик, уверял, что того только дармовые сласти да безделье туда и влекут, а братец лишь пожал плечами и тут же забыл — его кулинария не интересовала вовсе.       Хотя навряд ли даже сейчас брату приходится беспокоиться о готовке: бежал тот, предусмотрительно прихватив заглядывающих ему в рот приближённых челядинов. Они не позволят своему возлюбленному принцу марать руки чёрной работой, он им нужен светлым и чистеньким, благородным и возвышенным, он им… он им нужен.       Поток мыслей неожиданно прервался вспышкой жгучей боли: должно быть, Ци Жун слишком рьяно крошил перец, раз случайно резанул себе по пальцу. Беззвучно ругнувшись (язык юнъаньцев, чтоб его!), он сунул палец в рот, всасывая солоноватую кровь. Не больно.       Если желание заплакать от несправедливости всегда можно было выразить криком, со слезами от реальной боли дела обстояли сложнее. Они словно мстили за то, что Жун-эр не хочет их проливать, искали лазейку, рвались наружу — и оттого глаза у него застилало дрожащей прозрачной пеленой от любого удара, от малейшего намёка на боль. А плакать было нельзя, плакать не хотелось — но он хитрый и смышлёный, он нашёл способ справиться и с этим. «Что долго звучит в словах — становится природой; сердце скрыто в речи, облик рождается из мысли» — слова мудрецов, а Жун-эру не потребовалось десятков даосских трактатов, чтобы своим умом дойти до этой истины. Чтобы не зареветь с позором в неудобный момент, нужно себя самого убедить, что тебе не хочется — и Ци Жун в отчем доме не раз забивался в укромном местечке, давясь судорожными всхлипами и бормоча, как мантру: «Не больно, не больно, не больно!». Удивительно, но это всегда помогало — боль, будто устыдившись, блёкла и растворялась, глаза высыхали, а дыхание выравнивалось. Во дворце необходимость прятать слёзы пропала, но старые привычки крепче Небесной пагоды — любой намёк на неприятные ощущения Ци Жун заглушал своей присказкой. Он заслуженно почитал себя великим хитрецом, победителем боли, и не на шутку гордился контролем над собственным телом и разумом. Правда, рассказывать кому-либо о своей придумке отчего-то не тянуло. Зато ясно, почему его так раздражает чужой плач — если сам он нашёл в себе силы с ним справиться, с чего другие считают, будто могут позволить себе подобное?       Ци Жун мельком взглянул на притихшую, задумчивую девочку. Контроль контролем, а приправлять обед собственной кровью не хотелось бы. Раньше он был не прочь остаться наедине со своими мыслями, но…       — Расскажи что-нибудь, — привычно велел он, сметая в сторону нарезанные кусочки.       Цин-эр заморгала, растерянно улыбнулась и, поколебавшись несколько мгновений, обрадованно что-то зажурчала — кажется, продолжила оборванную им же в прошлый раз историю.       Ци Жун слушал только вполуха, но детская болтовня странным образом успокаивала. Поначалу, услышав подобную команду, Цин-эр терялась и даже сердилась, полагая, что над ней хотят посмеяться («о чем мне говорить?» — «да о чём угодно!»), но с каждым новым разом смелела, раскрывалась и, по всей видимости, стала даже ждать следующей просьбы. А Ци Жун, в свою очередь, получал возможность отвлечься от невесёлых размышлений и потешиться попытками разгадать то, что пряталось между строк рассказов ребёнка.       Цин-эр девять лет, «но совсем скоро десять!»; как он и предполагал, происходила она из семьи средней знати — зажиточной, не особо благородных кровей, скорее всего, только-только с грехом пополам выбившей себе право называться аристократами, а не обычными купцами — и очень старавшейся подняться повыше и заполучить статус попрестижнее. Судя по тому, как быстро Ци Жун запутался в непрерывным потоком льющихся «цзецзе», «эр-цзе» и «сань-цзе», его спутница была рождена младшей из четырёх сестёр — но едва ли её можно назвать сверх меры избалованной, вопреки ожиданиям. Родители явно не пожалели золота на образование и строгое воспитание дочерей, что объясняло её выученную фальшивую сдержанность, а сестрички, не уступая темпераментом самой малышке, позаботились о закалке характера: порой Цин-эр, увлёкшись, забывала о невозмутимой маске безукоризненно воспитанной юной барышни и принималась обиженно, совсем по-детски жаловаться на бесконечные поддразнивания вредной сань-цзе. Разумеется, вопрос, что вертелся на языке у Ци Жуна, он задал почти сразу, не церемонясь:       — И где же теперь твоя семья?       Девочка тогда осеклась, прервавшись на полуслове. Ответом было короткое и тихое, но исчерпывающее:       — Их унесло поветрие ликов.       Были темы, которые Цин-эр обсуждать не хотела. Смешно было то, что навязанная воспитателями вежливость не позволяла сказать об этом в лоб; Ци Жун первое время развлекался, намеренно поддевая девчушку и выводя на малоприятный ей разговор неудобными прямыми вопросами. К примеру:       — Кто такой Мин-гэ? — сам не знал, отчего интересуется именно этим. Он не был даже уверен, что хочет знать ответ — просто что-то неприятно зудело, скреблось в груди, заставляя спрашивать.       — Мин-гэ — старый друг цзецзе, — прохладно и отстранённо. Безупречно вежливо, не придраться — но столь же неинформативно.       — Друг? Не жених или муж? — продолжал он допытываться.       — Нет, цзецзе замужем за военачальником, — и всё. Ни подробностей, ни новых имён — что за друг, откуда взялся военачальник, цзецзе — это ведь самая старшая сестра? Судя по другим обмолвкам, Цин-Цин была её любимицей, так почему бы и сейчас не раскрыть детали? Увы — чем откровеннее были расспросы, тем суше и короче становились реплики, и в конце концов девочка просто замыкалась, переставая реагировать иначе, кроме как кроткой улыбкой и опущенными глазами.       Ци Жун не понимал смысла такой выдержки. Сам он уже в пять лет мог запросто сбежать от неприятного разговора, а уж в десять в красках поведал бы любопытному любителю бестактных вопросов, куда ему следует прогуляться за ответами. А ведь его воспитанием занимались не меньше.       Из детских рассказов и редких бесед с подковыркой Ци Жун убедился только в одном — но зато совершенно точно и с какой-то мрачной радостью.       Цин-эр тоже ненавидела.       Она росла в странное время: раннее детство её прошло в эпоху расцвета культа Наследного принца, и девочка с материнским молоком впитывала всеобщее слепое, беззаветное обожание к божеству. Осознанный же возраст — последние годы — пришёлся на войну, смутные настроения, сомнения и недоверие к правителям пополам со стремительно крепнущей народной неприязнью. Как ни странно, как раз они ребёнка обошли стороной. Её семья была предана династии Се до последнего вздоха — буквально, раз теперь Цин-Цин чуть ли не единственный член своего рода. Сперва Ци Жун недоумевал и даже злился, как, лишившись родных, девочка сохранила эту семейную преданность Его Высочеству, но потом догадался: то, что можно ненавидеть само лживое божество, у малышки в голове не укладывалось. Однако священные постулаты, вбитые с рождения, не сочетались с резко изменившейся действительностью, а выместить боль и ярость куда-то было необходимо, чтобы попросту не сойти с ума. Объектом ненависти стало поветрие ликов — самое наглядное и очевидное, то, что забрало у ребёнка близких, перевернуло с ног на голову привычный уклад и разрушило тщательно выверенное и распланированное предприимчивыми родителями будущее. И пусть Ци Жун презрительно рассуждал, что ненавидеть абстрактное, безликое зло — слишком лёгкий, малодушный путь, куда проще, чем признаться самому себе, что всё это время ты превозносил виновника этого самого зла — всё равно со злорадным удовлетворением наблюдал, как якобы незаметно при упоминании треклятой хвори вцепляются до побеления в твёрдую поверхность тонкие пальчики, какой отрывистой, угрюмой становится речь, и как в те мгновения, что она не успевает опустить глаза, в них вспыхивает призрачное пламя ненависти — столь же сильной, что и у него. Ему было приятно сознавать, что у них есть что-то общее.       К слову, о будущем… Ци Жун прислушался к беспечному лепету и страдальчески поморщился. Да, собственно, гадать не надо, к чему Цин-эр всю жизнь готовили родители. Одним из безопасных и, к сожалению, любимых предметов обсуждения девочки был её мифический жених — а она, по всей видимости, должна была стать ему идеальной женой. Это как же надо было задурить мозги ребёнку?       — …мама рассказывала, что он очень красивый и благородный, — непринуждённо щебетала тем временем Цин-эр, разглядывая зёрнышки на ладошке. Ци Жун долго скептично прикидывал, чем можно занять дитя на кухне, чтобы не испортить продукты, и в конце концов засадил девочку за перебирание погрызенного жучками мешка риса. Теперь перед ней красовались две миски — с порченой и уже отсортированной крупой.       — Маменька врала, чтобы поскорее сбыть тебя с рук, — фыркнул Ци Жун, ссыпая кусочки овощей в горшочек. — Может статься, он вовсе не красавец, а старый и дряхлый родовитый урод.       — Эр-цзе его видела, — уверенно возразила малышка, выуживая подозрительное зерно из горсти. — Говорила, очень хорош собой. Он найдёт меня, мы поженимся и будем долго-долго жить в согласии и любви.       Ци Жун пренебрежительно передёрнул плечами. Вот кретины-родители, детей сговорили, а познакомить недосуг было? Даже старшей сестре малолетней невесты её избранника показали, а ей самой — нет.       — И вовсе необязательно твоему суженому тебя любить, — язвительно ввернул князь. — Скорее всего, на самом деле он злой и жестокий, будет считать тебя за вещь, и ты станешь прятать под макияжем следы побоев.       — Откуда гэгэ знать? — уязвлённо насупилась Цин-эр.       Ци Жун насмешливо хмыкнул: а то он не понимал, как заключаются такие браки. Да не надо далеко ходить, у него самого была какая-то невеста, о которой он ничего толком не знал. Конечно, отчасти сам был в этом виноват: но чего ожидал советник, когда вызвал к себе шестнадцатилетнего князя, бросил на стол перед ним какие-то невнятные списки (даже без портретиков!) и не терпящим возражений тоном велел подобрать из длиннющих столбиков иероглифов себе наречённую? Конечно, Ци Жун даже пытаться вчитываться не стал: выбрал наугад из прыгающих перед глазами значков наиболее понравившийся, ближе к концу свитка, дабы создать видимость, будто прочёл, черканул кривую подпись и поскорее улизнул в город, завистливо глазеть на гонки боевых колесниц. Его уловка не прокатила, позже случился большой скандал: советник долго разорялся в его честь, Ци Жун не особо вслушивался в те причитания — кажется, самые выгодные претендентки красовались как раз на первых строках, а у выбранной им не то семья оказалась недостаточно знатной, не то с самой невестой какое-то недоразумение вышло. Зачем, спрашивается, вообще было вносить таких в список? А гнев чиновника, собственно, зиждился на том, что сам он не успел проверить выбор юного князя перед отправкой весточки семье девушки, и осчастливленные родственнички успели подписать соглашение о помолвке. Ци Жун не знал даже, чем завершилась эта история, и до чего договорился советник — помнится, тогда он лишь торжествующе показал возмущённому старому моралисту непристойный жест и сбежал бродить где-то в окрестностях горы Тайцан. Ему об этом казусе больше не напоминали, и сам он не спрашивал: подражая возвышенному и просветлённому венценосному братцу, делал вид, будто мирские обычаи и, тем паче, плотские утехи ему тоже вовсе не интересны. А зря, женщины к нему всегда тянулись: чем-то привлекал их дерзкий, шумный, острый на язык молодой князь, даром что бастард с порченой кровью. Да и его они, будем честны, равнодушным не оставляли — пусть ему самому пышных смотрин, как принцу, не устраивали, но среди несостоявшихся братцевых невест особенно ярких девиц он нет-нет, да примечал.       Маленький гордый балбес.       — Ладно, может, не жестокий, — нарочито покладисто кивнул Ци Жун и приподнял стальную крышку жаровни, проверяя, тлеют ли угли. Едко улыбнулся: — Холодный и равнодушный, которому жена — лишь статус и украшение дома, и замечает он её не чаще, чем проходят банкеты при дворе. А вечера ты будешь проводить в одиночестве, пока он развлекается в весёлом доме…       — Прекрати! — Цин-эр, изменив своей обычной мнимой бесстрастности, сжала худые кулачки — рисинки, должно быть, болезненно впились в ладонь.       «Ну и зачем?» — укоризненно зазвучал в голове родной мелодичный голос. Сука. Наивно было надеяться, будто тот замолк навеки.       «Тебя забыл спросить», — бездумно огрызнулся в ответ Ци Жун.       «Малышка верит в единственное светлое, что у неё осталось, как в путеводную звезду. Пусть мечтает дальше», — не унимался докучливый братец.       «Это не звезда, а полудохлый светлячок в ночном небе, пусть верит во что-то более живучее».       «С возрастом она поймёт это сама. Зачем ты её обижаешь? Она раздражает тебя своей радостью?» — вот пристал, светоч ложной надежды, и не отвяжется ведь теперь. Как объяснить, что не радость бесит, а вера в несбыточное?       «Лучше я открою ей глаза сейчас, — тщательно подбирая слова, мысленно отчеканил Ци Жун, — чем её мечта влезет под кожу, укоренится в голове как неопровержимая истина и всё равно разобьётся вдребезги позже. Это будет гораздо больнее, не так ли, Се Лянь?»       Назойливый призрачный брат тихо выдохнул и умолк. Хвала Небесам.       — Не исключено, что он вообще уже мёртв, — довольно подвёл итог Ци Жун, водружая горшок на жаровню.       — Этого не может быть, — убеждённо помотала головой успевшая вернуть самообладание Цин-эр. — Мы умрём в один день.       — Да, вполне возможно, — задумчиво согласился князь. Когда девчушка подняла глаза, удивлённая неожиданной капитуляцией, тот состроил похоронную мину и зловеще закончил:       — И случится это очень скоро. От поветрия ликов!       Малышка остолбенела на несколько мгновений, не находя слов — лишь поражённо открывала и закрывала рот. А затем вдруг стремительно хапнула из правой пиалы горсть порченого риса и с отчаянной досадой швырнула в обидчика.       Не промахнулась.       Ци Жун медленно, очень медленно повернул голову — с волос посыпалась крупа. Выпрямился, выразительно смахнул с рукава упавшие рисинки. Готовый разразиться прочувствованной тирадой, набрал воздуха…       Цин-Цин ойкнула, осознав, что имеет все шансы ощутить Небесную кару без всякого вознесения, побросала миски и с радостным визгом кинулась прочь из кухни. Ци Жун, проказливо ухмыльнувшись, бросился следом, на ходу закатывая рукава и прикидывая, сколько понадобится девчонке, чтобы выкопаться из мешка, если засунуть её туда целиком.