Глава 4

      Они провели в Кварте уже несколько долгих месяцев, и время, казалось, текло здесь иначе — не плавной рекой, а стремительным, коварным потоком. Рейго вырос ещё на добрых несколько сантиметров. Теперь в его осанке, в сосредоточенном взгляде читался не младенец, а ребенок лет двух, а то и трех. Он был живым воплощением странного, но тревожного чуда.       Его собственная загадка не давала покоя. Сколько он ни пытался разобраться с теми самыми «трубочками» во рту, пламя так и не извергалось. Лишь натужное, болезненное напряжение в глубине горла, будто пытался сдвинуть камень силой мысли, да иногда — легкий, едва заметный дымок, пахнущий серой и пеплом. Эти эксперименты он проводил в строжайшем уединении или в присутствии одной лишь матери, опасаясь чужих глаз. Со временем он обнаружил, что может скрывать эти странные органы — они втягивались под ткани у основания языка, будто никогда и не существовали. Он проверял это, часами стоя перед большим полированным зеркалом, следя за тайной жизнью собственного тела. Но в сердце теплилась надежда: если его крылатые братья смогли, то и он, рано или поздно, извергнет настоящее пламя, а не жалкий дым.       Все дворцовые интриги, шепотки в мраморных галереях и ядовитые улыбки Тринадцати проходили мимо него. Лишь однажды, притворившись спящим, он подслушал напряженный разговор Джораха и Дейнерис. Голос рыцаря звучал сдавленно, словно он с трудом сдерживал гнев. — … Этот, Ксаро Ксанс… — пытался произнести Джорах. — Ксаро Ксоан Даксос, — поправляла его мать, и в ее голосе слышалась усталость. — Он предлагает не просто союз, Джорах. Он предлагает корону, корабли взамен на брак. «Как он смеет?!» — бушевало внутри Рейго.       Тот, кто их приютил, какой-то бродяжка с Летних островов предлагает брак Повелительнице Драконов! Он до крови впился ногтями в ладони, лежа неподвижно, и молился всем забытым богам Валирии, чтобы мать не согласилась. Он был всего лишь ребенком, его слова ничего не значат. Лишь хриплые, честные слова Джораха о долге, наследии и ловушках из шелка и золота, казалось, охладили пыл Дейнерис и заставили ее отложить решение.       Он выдохнул, но другая тревога не оставляла его. Он знал, куда более страшную тайну — драконов похитят. Но память, ускользающая и обрывочная, как сон после пробуждения, не давала ему ясности: когда? кто? Он помнил лишь конечную цель — мрачную, сырую темницу под названием Дом Бессмертных. Но лица предателей стирались в тумане. Кому можно доверять в этом городе, где каждый жест, даже улыбка ребенка, имела свою цену? Никому.       В отчаянии он поделился своим страхом с матерью и Джорахом, свалив всё на повторяющийся кошмар — яркий, душный, полный криков и лязга цепей. На этот раз они отнеслись к его словам со всей серьезностью, увидев в его глазах подлинный, недетский ужас. Но что можно было сделать? Бежать из Кварта, не имея кораблей и средств к существованию, значило обречь себя на гибель в Красной Пустоши. Оставалось лишь ждать и готовиться. К покоям, где жили драконы, приставили дополнительную стражу из самых верных дотракийцев. Сам Рейго жил в состоянии постоянной, тихой готовности, как тетива натянутого лука. Он не знал дня и часа, лишь смутное чувство надвигающейся грозы.       Поэтому, когда мать в очередной раз отправилась на тягостные переговоры с Тринадцатью, он поначалу не волновался. Охраны стало больше, а Дейнерис научилась носить маску непроницаемого спокойствия, скрывая за ней стальную волю. Уверенный, что сегодня ночь пройдет спокойно, он забрался на огромную кровать, утопающую в шелках. Драконы устроились вокруг него, их теплые бока ритмично вздымались в такт дыханию, а в воздухе стояло сладковатое жужжание, похожее на кошачье мурлыканье. Под этот странный хор Рейго и уснул.       Его разбудил не крик, а его отголосок — приглушенный, оборванный, донесшийся из дальних покоев сквозь толщу камня и ковров. Ледяная игла страха вонзилась ему в сердце прежде, чем сознание успело проснуться. Он подорвался на кровати, сердце колотясь где-то в горле. «Они здесь. Пришли за ними» — понял он.       Паника, острая и бездыханная, схватила его за горло. Времени не было. Братья, потревоженные его резким движением, проснулись, лениво потягивая перепончатые крылья и щелкая челюстями. — Нет влемени! — выдохнул он, соскальзывая с высокого ложа. Он не мог допустить их плена. А что, если в этот раз всё пойдет иначе? Что если мать не сможет их спасти? Что если в этот раз чудес не будет? Эта мысль придала его движениям отчаянную решимость. Он схватил Дрого, Визериона и Рейгаля, те заворчали и зашипели, вырываясь из непривычной грубой хватки. Подбежав к резному балкону, он увидел, что парапет слишком высоко, он не сможет даже залезть на него. Оставалось одно. — Летите! Летите к матери! — закричал он им, и в тот же миг умоляюще, изо всех сил подумал ту же мысль, вложив в неё весь свой страх.       И случилось чудо. Драконы, услышав его внутренний голос, встрепенулись. Их глаза, похожие на расплавленное золото, метнулись к его лицу. Затем, не издав ни звука, они забрались выше и оттолкнулись от каменного парапета, растворяясь в бархатной темноте ночи, лишь легкий шелест крыльев выдал их побег.       Он остался один. Из коридора уже доносились тяжелые, спешащие шаги, звон оружия и приглушенные команды. Мыслей не было, лишь древний, животный инстинкт. Он шмыгнул под массивную кровать из черного дерева, втиснувшись в пыльную тесноту между резными ножками и холодным полом.       В тот же миг дверь с грохотом выбили. В комнату ворвались несколько человек. Он видел только их ноги в грубых, не квартийских сапогах, запачканных чем-то темным, и окровавленные клинки в руках. Они бросились к тяжелым резным клеткам в углу. — Пусто! — прорычал один, с силой швырнув клетку на пол. — Хозяин наши глотки за это перережет! — в голосе второго слышалась паника.       Рейго замер, стараясь даже не дышать. Он был готов увидеть смерть когда-нибудь в будущем, в бою, но не здесь, не сейчас, не в пыли под кроватью, как затравленный зверёк. Страх был таким густым, что его можно было почти вкусить — медный привкус на языке. Как вдруг железная хватка вцепилась в его лодыжку и с силой выдернула его из укрытия. Он вскрикнул — коротко, по-детски беспомощно. Когда его бросили на шелковое покрывало, он уже молчал, стиснув зубы, чтобы не выдать новый страх. — Её щенок, — произнес голос над ним. — Сойдёт.       Он отчаянно пытался разглядеть лица, запомнить хоть что-то, но под капюшонами были лишь гладкие черные маски, будто лица у них и вовсе отсутствовали. От этого зрелища паника накрыла с новой силой. — Пожалуйста… — сорвался с его губ жалобный шепот, и он рванулся прочь.       Его перехватили, грубо скрутив руки за спину. Ладонь в грубой перчатке намертво закрыла ему рот. — Не дёргайся, малыш, — прошипел тот, кто держал его, и в его шепоте скользнула отвратительная, ненасытная жестокость. — Будь моя воля, я бы с удовольствием с тобой… поиграл.       Рейго не выдержал. Горячие, беспомощные слезы хлынули по его щекам. Внутри же клокотала ярость: «Мерзкий ублюдок! Ты умрёшь!» — Но увы, ты нужен живым и невредимым, — с фальшивым сожалением закончил похититель. — Вяжите его и двигаемся.       Его поставили на колени. В рот впился горький, промасленный кляп, а на голову натянули грубый мешок, от которого пахло пылью, грязью и страхом. Мир сузился до темноты, духоты и чужих рук, которые связывали ему руки и ноги, а затем безжалостно взвалили на плечо, как тюк с товаром. «Вот и конец. Не долго я был принцем», — пронеслось в отчаянном сознании, пока его уносили в неизвестность. Но тут же, как слабый лучик в кромешной тьме, вспыхнула другая мысль: «Зато братья спасены. Мать их найдёт. Хотя бы так…»       Он знал, куда его везут. В Дом Бессмертных. И знал, что ничего доброго в тех стенах, пропитанных древней магией и безумием, его не ждёт.

***

      Резкий, болезненный толчок вырвал его из оцепенения. Его тело, как безвольный мешок с костями, шлепнулось на холодный каменный пол, и он не смог подавить короткий, душераздирающий вскрик. Звук, однако, застрял в глотке, приглушенный мерзким кляпом, оставив лишь хриплое бульканье. Боль, острая и жгучая, пронзила бок и плечо. Он инстинктивно отполз, упершись спиной во что-то твердое и неровное — грубую каменную колонну или стену. Прежде чем глаза успели привыкнуть к полумраку, с его головы дернули мешок, и мир предстал в тусклом, зловещем свете факелов.       Но свободы это не принесло. Напротив, холодное прикосновение металла обвило его шею, и раздался зловещий, финальный щелчок защелки. Железный ошейник, тяжелый и широкий, впился в кожу. Грубые руки подхватили его и водрузили на невысокий каменный постамент в центре помещения. Тогда прозвучал еще один щелчок и его ошейник закрепили к железной цепи. И только тогда, отдышавшись и моргая от слез и пыли, он смог сфокусировать взгляд на том, кто стоял перед ним.       Это был не просто человек. Это было воплощение смерти. Его кожа была того неестественного оттенка слоновой кости, что бывает у давно упокоенных в склепах. Лысая голова и худое, лишенное растительности лицо. Но главными были глаза — темные, глубокие, как колодцы в забытых пустошах, в них не было ни капли человеческого тепла, лишь холодное, аналитическое любопытство, с каким алхимик разглядывает редкий ингредиент. Колдун. Из дома Бессмертных.       Ловким, почти небрежным движением он перерезал веревки на запястьях Рейго и вытащил кляп. Мальчик сглотнул, его горло было сухим и саднило. — Можешь кричать, сколько душе угодно, — голос колдуна был тихим, шипящим, словно шепот высохших листьев. На его тонких губах играла ледяная, безрадостная улыбка. — Стены этого места впитали крики куда более могущественных, чем ты. Никто не услышит.       Внутри Рейго всё сжалось в ледяной ком страха. Но что-то иное, упрямое и яростное, поднялось из самой глубины — наследие драконьей крови. Он поднял подбородок, встречая взгляд колдуна. — Вот уж, силы тлатить, — выдавил он, и его собственный голос прозвучал хрипло, но дерзко. Улыбка, которую он попытался изобразить, была скорее оскалом. Внутри же всё выло от ужаса. — Вот как, — протянул колдун, и его темные глаза сузились, изучая мальчика с новым интересом. — Интересный экземпляр. Посмотрим, насколько сильно желание твоей матери вернуть тебя… и что она готова будет отдать за своего сына. Ярость, внезапная и жгучая, вспыхнула в Рейго, затмевая страх. Он попытался взбрыкнуть в его сторону, но цепь его остановила. — Щенок! — прошипел тот, и на его мертвом лице на мгновение исказилась гримаса настоящего гнева. Он резко развернулся, и его длинные одежды взметнулись, словно крылья большой черной птицы. Тяжелая металлическая дверь, незаметная в стене, со скрипом открылась и с глухим, окончательным стуком захлопнулась за ним, оставив после себя лишь эхо и ощущение полной, абсолютной пустоты.       И вот он остался один.       Тишина, воцарившаяся в зале, была не просто отсутствием звука. Она была густой, тяжелой, осязаемой, словно вода в затопленной пещере. Она давила на уши, на виски, на самое сердце. И эта тишина стала последней каплей. Всё, что он сдерживал — ужас похищения, боль саднящая в теле, холод ошейника, леденящий взгляд колдуна, — вырвалось наружу. Глухие, бессильные рыдания сотрясли его маленькое тело. Он плакал горько, по-детски, уткнувшись лицом в колени, и соленые слезы текли по его щекам, оставляя грязные дорожки на пыльной коже.       Когда первые спазмы отчаяния отступили, оставив после лишь пустую, ноющую усталость, он вытер лицо рукавом рубахи — дорогой квартийской ткани, но теперь грязной и порванной. Надо было что-то делать. Хоть что-то. Попытавшись встать, он натянул цепь. Металлический ошейник болезненно врезался в шею. Длина цепи позволяла сделать лишь пару маленьких шагов в любом направлении от центрального камня. Спрыгнуть с него было невозможно — край был слишком высок, а падение с привязанной на шее цепью грозило переломом или удушьем.       Он заставил себя осмотреться. Комната была круглой, как колодец, сложенной из темного, сырого камня. Высоко в куполе зияла чернота, куда не достигал свет факелов в железных держателях на стенах. Вокруг, в стенах, было множество одинаковых, неприметных дверей. Пол покрывал толстый слой пыли и чего-то похожего на высохший мох. Воздух был спертым, холодным и пахнул сыростью, плесенью и древностью, как гробница. Не было ни мебели, ни окон, только его кандалы, этот проклятый постамент и бесконечное, давящее одиночество.       Осознание пришло медленно и неумолимо, как стекающая со стен вода. Он не мог никуда уйти. Он не мог никого позвать. Он был пленником в каменной ловушке, игрушкой в руках существ, для которых жизнь и смерть были лишь понятиями в древних фолиантах. Здесь, в этом забытом богом и людьми подземелье, он, скорее всего, и умрет. Юный принц, рожденный в огне из пепла, задохнется в тишине и темноте.       Эта мысль снова вызвала предательскую дрожь и жжение в глазах. Он присел на камне, обхватив колени руками, и начал медленно раскачиваться взад-вперед. Этот ритмичный, убаюкивающий мотив был единственным, что он мог противопоставить безумию отчаяния. Он пытался успокоить бешено колотящееся сердце, заглушить голос страха, твердивший, что всё кончено.       Но даже сквозь пелену ужаса в его сердце пробивался один-единственный, крошечный огонек. Образ матери. Ее серебряные волосы, собранные в сложную косу. Ее фиалковые глаза, полные той самой несгибаемой воли, что способна было сжечь целые города. Ее руки, нежные и сильные одновременно. «Она найдет меня,» — упрямо твердил он себе, прижимаясь лбом к коленям. — «Она должна.» Она — Матерь Драконов. Она вышла живой из погребального костра. Она прошла Красную Пустошь. Она не оставит его здесь.       И он ждал. Сидя на холодном камне, прикованный цепью, в сердце у него шла своя война — между всепоглощающим страхом ребенка и тихой, упрямой верой сына в свою королеву. Слезы текли по его щекам ровным, беззвучным потоком, но он уже не всхлипывал. Он просто ждал, раскачиваясь в такт собственному дыханию, вглядываясь в зловещие тени, пляшущие на стенах от света факелов, которые, казалось, медленно, но, верно, угасали.

***

      Сквозь тяжелый гул собственного отчаяния и давящую тишину он уловил звук. Не зловещее эхо, не скрип камня, а шаги. Четкие, отмеряющие ритм по каменным плитам где-то в одном из черных коридоров. На мгновение сердце Рейго замерло, а затем забилось с такой силой, что, казалось, вырвется из груди. Надежда, острая и болезненная, пронзила его. — Мама! Мамочка! — его крик, хриплый от слез и усталости, сорвался с губ и затерялся в гулком пространстве зала.       Шаги приближались, теперь уже без сомнений, направляясь к одной из неприметных дверей. Рейго встал, цепь звякнула, натягиваясь. Он почти не дышал. Дверь беззвучно отъехала в сторону, и в проеме, залитая тусклым светом из коридора, возникла она. Дейенерис. Ее серебряные волосы были растрепаны, на великолепном голубом платье, зияли темные пятна и надрывы. Но в ее глазах горел тот самый неистовый огонь, что однажды выжег ее путь из огня. — Сын мой! Родной мой! — ее голос дрожал, смешиваясь с рыданием и облегчением. Она бросилась к нему, невзирая на незнакомое пространство, и крепко, до боли, обхватила его маленькое тело, словно пытаясь убедиться, что он реален. Ее пальцы впились в его плечи, а губы прижались к его грязным волосам. — Не плачь, я здесь. Я с тобой.       Рейго уткнулся лицом в ее наряд, и новый поток слез, на этот раз от счастья и ослабления, хлынул из его глаз. Он не мог говорить, лишь бессвязно всхлипывал, держась за нее как утопающий.       Но тут же радость была отравлена. Из той же двери, словно тень Дейенерис, вышел он. Колдун. Его бледное лицо было непроницаемой маской, а темные глаза с холодным любопытством наблюдали за сценой воссоединения. — Сын жаждет быть с матерью, — произнес он своим шелестящим голосом, и в его интонации звучала фальшивая, леденящая душу скорбь. — Как это трогательно. И как… неотвратимо.       С другой стороны зала, из ниши, которую Рейго прежде принял за простое углубление в камне, возникла вторая фигура в таких же темных одеждах. Его лицо было столь же бледным и безжизненным. — Когда из яиц вылупились драконы, в мир вернулась магия, — заговорил второй, и его голос был похож на шепот пепла. — Жаль, нам не удалось заполучить самих тварей. Но что куда интереснее… — Он сделал паузу, и его взгляд скользнул по Рейго, вызывая у того мурашки по спине. — Наша сила, сила этого места, крепчает от вашего сына. А он, в свою очередь крепнет вместе с вами Бурерожденная. Вы — два полюса одной бури. Удивительный симбиоз, не правда ли?       Третий появился прямо из тени, словно материализовавшись из воздуха. Теперь их было трое, и они медленно, подобно стервятникам, начали обходить мать и сына по кругу, их шелестящие шаги эхом отдавались в каменном колодце. — Вы будете с ним, — запел первый, его слова ложились на душу тяжким свинцом. — Зимой, когда камни промерзают до самого сердца. Летом, когда жажда будет жечь горло. И снова зимой. Тысячи тысяч времён года. Вечность в одном мгновении.       Их слова были гипнотизирующим ядом. Рейго, все еще прижатый к матери, не сразу понял, что случилось. Лишь когда он услышал металлический лязг и почувствовал, как мать вздрогнула. Он отпрянул и увидел: из самой стены, будто вырастая из камня, выползли темные железные наручи и с мерзким, финальным щелчком сомкнулись на тонких запястьях Дейнерис. Они действовали так быстро, так неестественно, что ум отказывался верить. — Вы будете с ним, — повторил второй, приближаясь. — А мы… мы будем с вами. До самого конца времён.       Пока он говорил, цепи, прикованные к Дейнерис, змеями уползли в стены, натягиваясь и приковывая ее к камню с двух сторон. Она оказалась в центре зала, распятая между двумя темными порталами, в шаге от сына, но уже бесконечно далеко. — Вы снова дома, Дейнерис Бурерожденая, — прошипел первый колдун, делая шаг вперед. Его глаза пылали странным, нездешним светом.       Дейенерис встряхнула головой, и в ее фиалковых глазах не было и тени покорности, лишь ярость и отчаяние. — Это не мой дом. — ее голос, звонкий и чистый, разбил мрак зала. — Мой дом лежит за Узким морем. Там меня ждет мой народ!       Рейго вытер рукавом слезы. Страх отступил, смытый новой, всепоглощающей волной. В груди у него что-то шевельнулось — не метафора, а физическое, жгучее ощущение. Тепло, которое он чувствовал раньше, превращалось в настоящее пекло, рвущееся наружу, к горлу, к губам. Он сжал кулаки, чувствуя, как под кожей на руках мелькнул перламутровый отсвет. «Не сейчас,» — умолял он себя. Еще рано. Надо подождать. — Им придется ждать долго. Очень долго, — насмешливо протянул колдун, поворачиваясь к Дейенерис спиной, уверенный в своей победе.       И в этот миг Дейенерис обернулась, пытаясь найти в сыне хоть крупицу надежды, встретившись с ним взглядом. То, что она увидела, заставило ее застыть. Глаза Рейго больше не были детскими. Зрачки сузились в тонкие вертикальные щели, как у ящера, и в их глубине плясали крошечные золотые искры, будто отдаленное отражение пламени. Он был готов. Он жаждал этого.       Колдун, почувствовав смену энергии в комнате, замедлил шаг и обернулся. Его взгляд упал на мальчика. На эти глаза. На ту едва сдерживаемую ярость, что исказила детское лицо. На мгновение на его бесстрастном лице мелькнуло нечто похожее на ужас — древний, инстинктивный страх перед огнем. — Дракарис! — скомандовала Дейенерис. Голос ее был холоден и чист, как лезвие валирийской стали, и в нем не было ни тени сомнения.       И Рейго больше не сдерживался. Его губы растянулись в оскале, который был не улыбкой, а гримасой чистой, высвобождающейся мощи. И он широко открыл рот, внутри него сорвалось с цепи пламя — не слабый дымок, а настоящая река ослепительного бело-золотого огня. Оно било из его горла с ревом раскаленной печи, с шипением и треском, которых не было у драконов. Это был огонь другого рода — сконцентрированный, яростный, человеческий по форме, но драконий по своей сути.       Струя пламени накрыла колдуна с головой. Тот даже не успел вскрикнуть — лишь издал странный, булькающий звук, когда огонь достиг его одеяний. Он замерцал, его тело не горело, как обычная плоть, а будто рассыпалось, превращаясь в черный, летучий пепел и клубы едкого дыма. Жуткий, пронзительный вопль, не принадлежавший миру живых, вырвался из этого клубка — звук ломающейся древней магии и угасающей жизни. — Вы не учли лишь одного… — прозвучал голос Дейенерис, и в нем звенела сталь и гордость. Она смотрела, как ее сын, ее маленький дракон, поливает огнем тлеющие останки. — Мой сын — тоже дракон.       Рейго не останавливался. Ярость, страх, беспомощность — всё это выливалось в этот очищающий поток. Он водил головой из стороны в сторону, пока последние клочья темной ткани и пепла не развеялись в воздухе. И в тот же миг, как угас последний крик колдуна, железные наручи на руках Дейнерис рассыпались, будто сделанные из сажи. Цепи рухнули на пол с глухим лязгом, превращаясь в ржавую пыль. Ошейник Рейго тоже пропал.       Он стоял, тяжело дыша, из его рта валил легкий дымок. А затем бросился к матери. Та схватила его в объятия, прижимая так крепко, словно хотела вобрать в себя. — Ты такой молодец, — шептала она, ее голос срывался, а слезы текли по ее щекам. Она целовала его волосы, лоб, глаза. — Такой храбрый, мой маленький воин. Ты спас своих братьев… О, когда я увидела их в небе, сердце мое остановилось! А когда ворвалась в наши покои… все мертвы, в крови, и тебя нет… — Спокойно, мама, — его собственный голос звучал удивительно взросло и твердо. Он гладил ее по спине, как это делала она, когда он плакал. — Все позади. Мы вместе. — Но это проклятое место… — она содрогнулась, оглядываясь на зловещие двери. — Оно показывает… кошмары. — Мама, что ты видела здесь? — тихо спросил Рейго, указывая на одну из черных створок. Он должен был знать. Он должен был убедиться.       Дейенерис на миг закрыла глаза, и ее лицо исказила боль. — Трон… и твоего отца. Кхала Дрого. Он был там, живой. Звал меня к себе. Просил остаться… — она качнула головой, и новая слеза скатилась по щеке. — Но я не смогла. Ты плакал где-то здесь, в темноте. Я слышала тебя. Я не могла выбрать его. Не могла. — Ты… отказалась от отца? — прошептал Рейго, потрясенный глубиной этого выбора. — Да, — просто сказала она, снова обнимая его. — Он уже мертв. А ты — здесь. Живой, дышащий. Мой сын.       Его сердце сжалось. Он должен был задать последний вопрос, самый важный. — А ты видела… Железный Трон?       Она с удивлением посмотрела на него, затем отрицательно покачала головой. — Нет. Это был не он. Он был похож… на вход в огромную пирамиду. Золотой, но пустой. Странное, бессмысленное видение. — Она отряхнулась, словно сбрасывая с себя остатки наваждения. — Но что нам до их колдовских картин? Надо выбираться отсюда. Сейчас же. Она взяла его за руку. Ее ладонь была теплой и надежной. Да, главное было позади. Они были свободны. Он был спасен. И теперь он знал — в его груди живет не просто странность, а сила. Огненная, драконья сила. И он использовал ее, чтобы защитить самое дорогое, что у него есть.

***

      Дело было почти завершено, но одна тень оставалась неотомщенной, одна нить заговора не была перерезана. Выйдя из зловещего, давящего молчанием Дома Бессмертных на прохладный ночной воздух, они были встречены не пустотой, а верными людьми.       На каменных ступенях, залитых мерцающим светом далеких факелов, стояли двое. Джорах Мормонт, его широкая спина, затянутая в потертый дублет, казалась каменной глыбой посреди квартийского изящества. Рядом, молчаливый и неотвратимый как судьба, возвышался Коварро. В руках они сжимали обнаженные клинки, а на лицах читалось напряжение долгого, мучительного ожидания.       Увидев их, Джорах сделал шаг вперед, и его суровое лицо озарилось таким облегчением, что оно стало почти болезненным. — Кхалиси! Кровь моей крови! — его хриплый голос дрогнул. Взгляд скользнул по Дейенерис, оценивая ее целостность, и упал на Рейго в ее объятиях. — Вы… вы живы.       Он не спрашивал разрешения. Просто протянул свои огромные, заскорузлые руки, и Дейенерис, кивнув, передала ему сына. Рейго, ощутив знакомую, надежную твердость доспехов и запах кожи, масла для мечей? вцепился в широкие плечи рыцаря так крепко, как только могли его маленькие руки. Он не говорил ничего. В этом объятии было всё: и остаток детского страха, и безмерная благодарность, и молчаливая клятва. Джорах на мгновение прижал мальчика к себе, и его собственная рука, привыкшая к тяжести меча, легла на спину ребенка с неожиданной нежностью.       Дейенерис тем временем выпрямилась. Пыль и пепел все еще оседали на ее роскошном голубом платье, превращая его в символ не покорности, а прошедшего через огонь триумфа. Ее фиолетовые глаза, еще минуту назад полные материнской тревоги, затвердели, как аметисты. — Наше дело здесь не закончено, — произнесла она, и ее голос зазвучал с той ледяной, неоспоримой ясностью, которая заставляла трепетать. — Остался тот, кто протянул руку из тени. Мы отправляемся к Ксаро Ксоан Даксосу.       Джорах медленно поставил Рейго на землю, и его лицо вновь стало маской воина. — Да, кхалиси, — был его простой, полный готовности ответ. В его глазах вспыхнуло мрачное удовлетворение — наконец-то враг обрел имя и лицо, и с ним можно было покончить по-мужски.       Но далее последовало решение, против которого восстало всё существо Рейго. — Сын мой не пойдет с нами, он останется с Мелиан, — заявила Дейенерис, и в ее тоне не было места для пререканий. Она опустилась на одно колено перед ним, взяв его лицо в ладони. Ее пальцы были теплыми, но непоколебимыми. — Ты видел и совершил достаточно за одну ночь. Ты встретился со смертью лицом к лицу и одолел ее. Теперь твоей душе нужен покой, а не новые кровавые зрелища. Рейго хотел протестовать, хотел сказать, что он дракон, что он не боится, что он должен быть там, чтобы видеть конец предателя. Но, заглянув в ее глаза, он увидел не просто приказ королевы. Он увидел глубокую, бездонную материнскую тревогу. Она едва не потеряла его сегодня. И сейчас, если поведет его на расправу, пусть и справедливую, она боялась, что тьма, которую им предстояло вершить, коснется и его, навсегда оставив шрам на его душе. — Да, мама, — выдохнул он, опустив глаза. — Я буду послушным.       Она мягко поцеловала его в лоб, и ее губы были сухими и горячими. Затем поднялась, и в ее осанке вновь появилась гордая непреклонность. Она ушла в ночь, следуя за Джорахом, ее силуэт растворялся в темноте переулков Кварта, направляясь к пристанищу самого богатого из Тринадцати. А Коварро отвел его к Мелиан, после уходя вслед за королевой вершить правосудие.       Рейго смотрел ему вслед, пока Мелиан не увела его в отведенные покои. Он знал, что сейчас происходит. Дорея, служанка, чьи ладони хлопали для драконов и чьи глаза следили за каждым его шагом с чрезмерным вниманием, больше не вернется живой. И Ксаро, тот кто был благосклонен к ним все это время тоже встретит свой конец. И так будет всегда. Так будет с каждым, кто посмеет предать дом Таргариенов. Эта мысль не радовала его, но и не пугала. Она была просто… фактом. Жестоким и неумолимым, как закон природы. — Мелиан, я хочу побыть один, — тихо сказал он, когда они оказались в относительной безопасности покоев.       Учительница хотела было возразить, но, увидев выражение его лица — не капризного ребенка, а человека, несущего в своей душе тяжесть, — лишь кивнула и отошла в сторону, дав ему пространство, но не выпуская из поля зрения.       Рейго подошел к большому полированному бронзовому зеркалу, подарку какого-то забытого теперь льстеца. В нем отразился мальчик. Лицо было запачканным, волосы всклокоченными, на дорогой рубашке — следы копоти и пыли подземелья. Но это было не главное. Главными были глаза. В них не осталось и следа детской наивности. В них была какая-то отрешенная глубина, знание и усталость. Он смотрел в них, и ему казалось, что он видит не свое отражение, а душу гораздо более старого существа, заточенную в хрупкую оболочку ребенка.       Он лишь захотел и мысленно приказал сам себе. И тело послушалось.       Ирисы его фиалковых глаз сжались, превратившись в тонкие вертикальные щели, как у ящера, застывшего на солнце. В их глубине, будто в самой дали, мерцали крошечные угольки золотого огня. Он медленно приоткрыл рот. В горле зажглось знакомое, мощное тепло, будто проглоченное солнце рвалось на свободу. Он почувствовал, как те самые «трубочки» наливаются силой, как воздух вокруг его лица начинает дрожать от жара. На языке заплясала искра, готовая превратиться в поток. Он увидел в отражении легкое сияние, исходящее из его глотки.       Но он не выпустил пламя. Собрав всю волю, он сделал глубокий вдох, и жар медленно, послушно отступил обратно вглубь, угас, оставив лишь легкое першение. Он сомкнул губы, и его глаза постепенно вернулись к обычному, хоть и недетски серьезному, виду. «Ну и видок,» — беззвучно усмехнулся он своему отражению, изучая черты. Настоящий дракон в пеленках. Не хватает только когтей да крыльев… пока что.       Но в этой мысли не было отчаяния. Была холодная, уверенная надежда. Он был драконом. И теперь он умел извергать пламя. Он чувствовал, как с каждым днем сила в нем растет, синхронно с ростом его крылатых братьев. Это был лишь вопрос времени, а время течет быстро.       И он знал, когда это время придет, он станет не просто принцем. Он станет грозой для врагов своей королевы. Он станет тем, перед кем будут трепетать целые армии. Тем, чье пламя сожжет все предательства и интриги дотла. Все, кто осмелится встать на пути Дейенерис Бурерожденной, познают, что значит разбудить не только дракона, но и его дитя — истинного наследника огня и крови. И он, Рейго, рожденный из пепла, станет тем самым огнём, что очистит её путь. Он обратит их гордыню в пепел и сложит к её ногам.