Глава 5

      Прошел год с тех пор, как пламя и кровь Кварта закалили их души и заставили усвоить жестокие уроки этого мира. Год, который изменил все, но особенно — его, Рейго. Ему было два года, если считать время рождения из пепла, но вид его заставлял сомневаться в этом. Он выглядел на все шесть. Среди своих — верных дотракийцев, чьи жизни были привязаны к судьбе его матери, и немногочисленных соратников — этот стремительный рост перестал быть тревожным знамением и стал предметом гордого шепота и суеверного благоговения. Они видели, как их принц взрослеет в унисон с драконами: когда Дрого, Визерион и Рейгаль вытягивались в длину, их чешуя становилась тверже, а взгляд острее, Рейго тоже прибавлял в росте, его детские черты приобретали жесткость, а в глазах загорался огонь. Это было чудо, живое доказательство их особого пути.       Но в мире, где чудеса быстро превращаются в товар или цель для устранения, такая особенность была опасна. Их маленький кхаласар, как губка, впитывал взгляды на рынках и в портах — любопытные, алчные, испуганные. Вести о быстрорастущем сыне Дейнерис Бурерожденной уже наверняка достигли ушей тех, кто торгует диковинками или боится любой неконтролируемой силы. Эта тень беспокойства витала в воздухе, заставляя Дейнерис чаще сжимать его руку в людных местах, а Джораха — мрачнеть и неотрывно следить за горизонтом.       За этот год ум Рейго, острый и ненасытный, впитывал знания как песок воду. Он уже неплохо понимал дотракийский, наследие своего названого отца, и высокий валирийский, язык его крови и драконов. Он мог поддержать простой разговор, улавливал суть споров. Но письменность... письменность была его проклятием. «Проклятые закорючки,» — думал он, с ненавистью глядя на лист папируса, где его неуверенная рука выводила запутанные символы. Они расползались, как пауки, отказываясь складываться в изящные строки, какими писали Мелиан или его мать. С общим же языком дела обстояли куда лучше. Детский лепет остался в прошлом. Его речь была четкой, а мысли — сформулированными. Письмо же было его Ахиллесовой пятой, но он клялся себе, что это лишь вопрос времени и упорства.       Главным же его желанием было владение оружием. Он не раз подступал к Джораху, прося научить его хотя бы основам. Но рыцарь каждый раз лишь качал головой, а его лицо становилось каменной маской. «Руки ваши еще для настоящей стали слабы, принц. И голова должна научиться нести тяжесть, которую она дает», — говорил он. Но Рейго знал, что это всего лишь отговорка.       Причина была глубже, и он угадывал ее в тревожном, почти болезненном взгляде матери, когда речь заходила о клинках. Но он не сдавался. Это был лишь вопрос времени. Чем раньше, тем лучше. Его мысли часто уносились за Узкое море, в Вестерос, где, как он помнил из обрывков смутных знаний, кипела война. Лев и Волк рвали друг друга на части, и оба, по его мнению, шли к гибели — один от чужого кинжала, другой от собственной слепоты и яда. «Самое интересное еще впереди,» — думал он с ледяным, отстраненным любопытством. Но что он мог сделать сейчас, будучи ребенком на краю света? Только одно: крепить тело, растить силу и оттачивать ум. И это было уже немало.       А сейчас… сейчас они плыли. Бескрайний, безжалостный океан расстилался во все стороны, сливаясь на горизонте с небом в ослепительной, обманчиво-мирной синеве. Их корабль скрипел и стонал, разрезая соленые волны. Следующая цель маячила впереди: Астапор. Город-казарма, город-скотный двор.       Его драконьи братья, уже размером с крупных собак, резвились в небе, описывая широкие круги вокруг мачт. Их тени, быстрые и стремительные, скользили по палубе, а радостные, гортанные крики смешивались с воем ветра в снастях. Рейго чувствовал их возбуждение каждой клеткой своего тела — оно отзывалось в нем легким внутренним жаром, зудящим желанием движения, полета. Он не мог летать, как они, но мог бегать. И он носился по скользким от соленых брызг доскам палубы, его смех, чистый и звонкий, разрывал монотонный гул моря. Его серебряные волосы, уже отросшие ниже плеч, развевались за ним как знамя Таргариенов. Но не всем его веселье было по душе. Многие дотракийцы, рожденные для бескрайних, твердых степей, а не для качки, страдали морской болезнью. Они лежали, бледные и измученные, у бортов, и Рейго, замечая это, всегда подбегал, чтобы ободряюще похлопать их по могучим плечам или молча принести глоток пресной воды. Он восхищался их силой, выдержавшей столько лишений, и старался поддержать, как мог.       Особенно он любил провоцировать Дрого. Нарочито шумно пробегая мимо, он выманивал черного дракона на палубу. Тот, с игривым, шипящим рыком, хватал его зубами за воротник кожаной куртки и на секунду-другую поднимал в воздух, заставляя сердце Рейго екать от восторга и легкого страха. Но ненадолго — стоило раздаться тревожному окрику Дейенерис, как Дрого, фыркнув, аккуратно опускал его обратно. Мать волновалась.       Как-то раз, пробегая мимо кормы, он краем уха уловил обрывок напряженного, приглушенного разговора, заглушаемого шумом ветра. —…Ваш сын растет вместе с драконами. Слишком быстро, — звучал низкий, озабоченный голос Джораха. — Его тело обгоняет годы, кхалиси. Он становится мишенью. — Мои драконы растут недостаточно быстро для тех битв, что ждут впереди, — парировала Дейенерис, и в ее голосе слышалась знакомая горечь тщетности. — Но мой сын… да. Его детство тает, как утренний туман под этим солнцем. Это ты хочешь сказать? — Я говорю, что наследнику дома Таргариенов пора браться за меч. Учиться защищать себя не только чудесным пламенем, но и обычной сталью. Пока есть время и учителя под рукой. — Нет! — ее ответ прозвучал резко, как щелчок хлыста. В этом слове была не королевская воля, а почти материнская паника. — Он еще не готов. Я не позволю. — Как прикажете, моя кхалиси.       Рейго замедлил шаг, спрятавшись за бочкой с пресной водой. Так вот в чем дело. Это был не просто запрет Джораха — это был приказ его матери. «Неужели она боится?» — понял он с внезапной, леденящей ясностью. — «Боится не того, что я взрослею. А того, что случилось в Доме Бессмертных. Что огонь и смерть… понравятся мне?» — он не мог ответить на этот вопрос.       Ему было бы лицемерно отрицать: жечь того колдуна было… правильно. Справедливо. Это принесло дикое, темное облегчение и чувство ужасающей власти. Но он не был чудовищем. Он не стал бы убивать без причины, без угрозы. Но, видимо, для матери сам факт, что её сын может найти в этом что-то, кроме отвращения, был невыносим. «Значит, мне предстоит её переубедить,» — решил он, сжимая кулаки, чувствуя под кожей легкий, перламутровый отсвет. Я должен уметь защищать. Это мой долг.       На закате, когда небо загорелось кровавым алым и прощальным золотом, их корабль достиг цели. Астапор. Великий город Залива Работорговцев. И величайшая мерзость, какую только можно представить, но видимо не в реалиях Эсосса. «Рабство,» — мысль ударила в него с новой силой, когда он вглядывался в высокие, дымчатые сооружения и грозные стены из желтого кирпича. Лишить существо воли… это хуже, чем отнять жизнь. Это отнять саму суть. Он всей душой верил в свободу — ту, что его мать подарила ему, дотракийцам, всем, кто к ней примкнул. И они пришли сюда, чтобы нести эту свободу другим. Иного пути для Дейенерис Бурерожденной не существовало, и он разделял ее путь всем сердцем. Разум же, холодный и прагматичный, шептал: это лишь инструмент. В этой игре такова цена. Но этот шепот лишь укреплял его решимость. Если этот мир так устроен, значит, его нужно сломать и перестроить. А как, когда и какой ценой — это ему еще предстояло выяснить.       На берегу их встретила не пышная делегация, а группа серьезных, молчаливых людей в простых одеждах — надсмотрщики или мелкие чиновники. Им указали место в заливе, но на ночь все остались на корабле, пришвартованном в отдалении от чужих глаз. Осторожность была их второй кожей.       На следующее утро их повели к главному работорговцу Астапора — Кразнису мо Наклозу. Рейго шел рядом с матерью, в двух шагах позади, стараясь быть её незаметной, но бдительной тенью, как и Джорах с другой стороны.       Их вели по длинным, выжженным солнцем каменным пирсам, мимо бесконечных рядов клеток, звон цепей и приглушенных стонов создавал жутковатую симфонию этого места. Воздух был густ от запахов моря, грязи, страха и чего-то затхлого, сладковатого — запаха отчаяния. Наконец они вышли на огромную, вымощенную плитами тренировочную площадку, где под палящим солнцем, недвижимые как статуи, стояли рядами Безупречные. Рейго смотрел на них во все глаза. Они и вправду были… безупречны. Совершенная выправка, мускулы, отлитые из бронзы, лица, лишенные не только улыбок, но и тени мысли, словно высеченные из того же камня, что и стены Астапора. Миссандея тихо, с бесстрастным лицом, объясняла, как их тренируют, каким оружием владеют. Но, глядя на них, Рейго чувствовал не восхищение, а глухую, тоскливую жалость, смешанную с отвращением. Это были не воины. Это были живые, идеально отточенные инструменты, у которых отняли саму суть — душу.       Его внимание перехватил разговор. Кразнис, мужчина в безвкусно богатых одеждах, расшитых золотыми нитями, что лишь подчеркивало его вульгарность, что-то буркнул своему переводчику, указывая на Джораха. — Скажи этому дряхлому козлу, что от него за версту несет мочой, — прошипел он на валирийском, бросая презрительный взгляд и полагая, что «дикие» гости не поймут.       Рейго невольно сжал руку матери, за которую держался. Горячая, ядовитая волна гнева ударила ему в виски. «Эта самодовольная тварь позволяла себе слишком много. Хочется выжечь ему язык прямо сейчас,»— пронеслось в голове, и в горле запершило от внезапного жара. Но он лишь глубже вжал ногти в собственную ладонь, чувствуя, как под кожей на мгновение ответно вспыхнула чешуйчатая твердость. Нельзя. Еще не время. — Так и сказать, хозяин? — переспросила Миссандея, сохраняя ледяное, ничего не выражающее лицо. — Конечно, нет, дура! — фыркнул Кразнис, и его маленькие глазки сверкнули раздражением. — Ты девка или тупая коза, чтобы спрашивать такое? — Мой господин говорит, что Безупречные — не люди. Смерть для них ничего не значит, — перевела Миссандея Дейенерис, смягчая слова, но не суть. «Смерть ничего не значит для глупцов,» — холодно рассуждал про себя Рейго, его взгляд скользил по бездушным лицам воинов. — «А глупая армия — это мертвая армия. Их создали быть пушечным мясом, расходным материалом в играх жирных хозяев. Как это грязно и…печально.» — А теперь скажи этой невежественной западной шлюхе и ее выродку открыть глаза пошире и смотреть! — рявкнул Кразнис, уже не скрывая презрения и раздражения от их присутствия. «Как земля таких носит?» — мысленно спросил себя Рейго, чувствуя, как огонь в его груди зашевелился в ответ на оскорбление, адресованное его матери. Он встретился с ней взглядом — в ее фиолетовых глазах бушевала та же буря, но сдерживаемая стальной волей и расчетом. — Он просит смотреть внимательно, ваше величество, — голос Миссандеи оставался ровным, но в нем появилась тончайшая, как лезвие бритвы, стальная нить. — Принц.       Кразнис между тем подошел к одному из Безупречных. Ловко, привычным движением отстегнул часть доспеха, прикрывавшую грудь, и вытащил из пояса воина его собственный нож. Сталь блеснула под солнцем. — Скажи доброму господину, что не нужно… — начала было Дейенерис, но было уже поздно. — Она переживает за их соски? — усмехнулся работорговец, и его лицо исказила гримаса жестокого удовольствия. Быстрым, безжалостным движением он отсек один из них. Тело воина даже не дрогнуло, лишь из аккуратной раны хлынула алая струйка, яркая на фоне бронзовой кожи. — Эта тупая сука хоть знает, что мы отрезали им яйца, когда они были еще мальчишками? — Мой господин дает понять, что мужчинам не нужны соски, — перевела Миссандея, и на ее красивом, обычно невозмутимом лице впервые мелькнуло что-то, похожее на глубинное, леденящее отвращение. «А он будто вправе решать, что человеку нужно, а что нет,»— думал Рейго, и его прагматизм с трудом сдерживал поднимающуюся ярость. Это уже была не просто жестокость. Это уже было какое-то надругательство над природой, демонстрация абсолютной, бесчеловечной власти одного существа над другим.       Кразнис небрежно застегнул доспех и грубо толкнул бойца обратно в строй, будто поставил на полку исправный, но слегка испачканный инструмент. — Чтобы заслужить щит, — переводила дальше его слова Миссандея, и каждый ее звук давался ей, казалось, с огромным усилием, — Безупречный должен пойти на рынок рабов с серебряной монетой, найти младенца и убить его на глазах у матери. Господин говорит, что только так можно убедиться, что в них не осталось никакой человеческой слабости. Ни капли.       Видеть и слышать эти слова на экране было одно. Но стоять здесь, вдыхать запах горячего камня, крови и человеческого страдания, видеть это самодовольное, лицо существа, считающего такое — нормой, слышать эти слова, сказанные спокойным, почти лекционным тоном… Это было невыносимо. Его расчет трещал по всем швам. Внутри все кричало, требовало выпустить тот сдерживаемый огонь, что клокотал в горле, и сжечь этого человека, это место, весь этот проклятый город дотла. Лишь титаническое усилие воли, холодная мысль о более важной цели — об армии, которая нужна его матери, — и ее крепкая, живая рука на плече удерживали его на месте. Но в этот момент, глядя в спину Кразнису, Рейго поклялся себе, своей крови и тихому шепоту драконов в душе, что рано или поздно пламя справедливости настигнет и эту гниль. Он сделает это сам.       Выдержав короткую, напряженную паузу, Дейнерис подняла подбородок. Ее фиолетовые глаза, обычно такие ясные, теперь были темны, как грозовая туча над морем. — Вы отнимаете дитя от материнской груди, — начала она, и каждый звук ее голоса был отлит из холодной, звенящей стали. — Заставляете убить его у неё на глазах… и платите за её боль… серебряной монетой?       Казалось, само солнце над Астапором померкло от этих слов.       Миссандея перевела, ее собственный голос, обычно мелодичный, звучал приглушенно и ровно, будто она боялась, что любая интонация выдаст бурю, клокотавшую внутри. — Мой господин объясняет, что серебро получает хозяин ребенка, а не мать, — сказала она, и в ее глазах, опущенных в землю, читалось леденящее отвращение. — Что за глухая, хныкающая девка? — фыркнул Кразнис, бросая на Дейенерис взгляд, полный раздражения и нескрываемого презрения. Он уже устал от этой спектакля.       В воздухе повисло гробовое, тягучее молчание. Рейго стоял, стиснув кулаки так, что ногти впились в ладони. Он слышал, как его собственное дыхание стало громким и резким на фоне этой тишины. Он выдохнул, пытаясь вытолкнуть из себя яд, поднимающийся к горлу. Дейенерис же, казалось, превратилась в статую — неподвижную, холодную и страшную в своей тишине. Когда она заговорила снова, ее голос был почти беззвучным, но от этого не менее весомым. — Сколько у вас есть на продажу? — Восемь тысяч, — перевела Миссандея слова работорговца.       Кразнис закатил глаза, всем видом показывая, что его терпение иссякло. — Скажи этой вестеросской шлюхе и её выблядку, — прошипел он, не глядя на Миссандею, — что я жду их решения до завтра. Не дольше. — Мистер Кразнис… просит вас поторопиться с решением, — смягчила перевод Миссандея, но ее глаза метнулись к Дейенерис с немым предупреждением. — Многие другие покупатели проявляют к ним интерес.       И они ушли. Миссандея, бросив на Дейнерис полный тревоги взгляд, последовала за Кразнисом, чьи тяжелые шаги гулко отдавались по каменным плитам. На площадке остались лишь они трое: Матерь Драконов, ее сын и верный рыцарь, застывшие в оцепенении среди рядов бездушных солдат и палящего солнца. — Что он себе позволяет, мама?! — сорвался, наконец, Рейго. Его голос дрожал от ярости, а в глазах, которые на секунду сузились в драконьи щелки, вспыхнули крошечные золотые искры. — Эта мерзкая тварь! Он называет тебя… меня… — Тихо, сын мой, — перебила его Дейенерис. Ее руки легли на его плечи, и прикосновение было одновременно нежным и железным. Она не смотрела на него, ее взгляд был прикован к уходящим спинам. — Не здесь. Не для их ушей. Давай обсудим это в другом месте, мой дракон.       Рейго закусил губу, кивнув. Он понимал, что им была необходима осторожность. И он позволил матери вести его, крепко держась за ее руку.       Они молча шли по каменной дорожке, ведущей от казарм обратно к берегу. С одной стороны высились суровые желтые скалы Астапора, с другой — бескрайний океан бился волнами о камни, и его вечный, равнодушный рокот был единственным звуком, заполнявшим пространство между ними. «Мама еще даже не придумала план, как освободить Безупречных,» — думал Рейго, краем глаза наблюдая, как морская пена вздымается и рассыпается в брызги. — «Но я знаю каким он будет. И я внесу в него коррективы. Дрогон не тронет его. Этого не будет. Этого человека я убью лично.» — Восемь тысяч… — внезапно прозвучал голос Дейенерис. Она остановилась, глядя вдаль, но не видя ни скал, ни моря. Ее лицо было бледным. — Восемь тысяч мертвых детей. Их кровь — цена за этот «безупречный» строй.       Рейго шел позади, его собственные мысли смешивались с ее словами, создавая жутковатую симфонию ужаса. — Безупречные — лишь средство для достижения цели, кхалиси, — осторожно сказал Джорах, его низкий голос звучал устало и прагматично. — Трон в Вестеросе не возьмешь одной лишь добротой. — Когда я их куплю, эти люди… — Они не люди, — тихо, но твердо перебил ее Джорах. Он не смотрел на нее, его взгляд был устремлен куда-то внутрь себя, в глубины собственной памяти, полной темных дел. — Уже нет. Вы сами видели. — Тогда кто они?       Этот вопрос прозвучал сзади, тихо, с удивительной четкостью. Оба взрослых обернулись. Рейго стоял, глядя на них своими взрослыми глазами. Возможно, он выглядит подозрительно для ребенка, однако он сам понимает: притворяться ему незачем. Он и так выделяется настолько, что любые перемены в нём легко можно списать на магию или на его уникальность. — Вы неправы, сир Джорах, — сказал он. В его голосе не было детского упрямства — лишь холодная, безжалостная ясность. — Они люди. Но сломленные. Сломленные до такой степени, что от них остались лишь призраки. Призраки своей прошлой жизни… и призраки будущей, жизни, которой у них не было. Жизни, которую у них отняли. — Он сделал шаг вперед. — Но люди — не вещи, их нельзя сломать. Каждый из них… существует. Существует в агонии. В агонии от осознания того, что они сделали. И наш долг… — он посмотрел прямо на мать, — не просто использовать их. Наш долг — попытаться помочь им. Вернуть им хоть что-то. Хоть тень того, что отняли.       Джорах смотрел на мальчика с немым изумлением, смешанным с глубокой печалью. Он видел в этих словах не наивность ребенка, а тяжелую, преждевременную мудрость, купленную слишком дорогой ценой. — Вы правы, принц, — наконец произнес он, и в его голосе прозвучало редкое уважение. — Но способны ли мы… способны ли кто-либо им помочь? Можно ли исцелить такую рану? — Да, — ответила за сына Дейенерис. Она повернулась к ним, и в ее фиалковых глазах вновь загорелся тот самый огонь, что когда-то вывел ее из погребального костра. Теперь в нем была не только ярость, но и твердая, непоколебимая решимость. Она положила руку на голову Рейго. — Мы сделаем все, что в наших силах. Мы освободим их. И мы дадим им шанс… снова начать жить.       Джорах лишь тяжело вздохнул на это, словно выдыхая вместе с воздухом всю горечь и прагматичный цинизм, накопленные за долгие годы.       Дойдя до шумного, душного астапорского рынка, они на мгновение растворились в толпе. Воздух здесь был густ от запахов специй, гниющих фруктов, жареного мяса и немытых тел. Джорах, не отрываясь, продолжал обсуждать с Дейенерис детали будущей чудовищной покупки — цены, обеспечение, риски. Его голос был низким и настойчивым, ему хотелось продумать план до мелочей.       Рейго же немного отстал. Его, как человека из другой реальности, манила эта местная пестрота и суета. Он засмотрелся на груды странных фруктов, на сверкающие безделушки из дешевого стекла, на клетки с экзотическими, поникшими птицами. Всё это было чуждо и дико интересно. Он будто уже отвык от прошлой современности, он и без нее может отлично существовать. Как вдруг внутренний компас, всегда настроенный на мать, резко качнулся. Он вовремя спохватился, бросив взгляд через толпу. За его королевой кто-то следил — тень, скользящая между стойками, слишком плавная и целенаправленная, чтобы быть случайной.       Притворившись все еще увлеченным видом связки сушеных рыб, Рейго краем глаза отследил движение. Незнакомец следовал за Дейенерис, сохраняя дистанцию. Принц, сердце которого забилось чаще, двинулся следом, стараясь слиться с толпой, маленький и незаметный.       Они вышли к пристани, где пахло рыбой, смолой и соленным бризом. И тут всё произошло с пугающей быстротой. Какая-то тощая девочка, грязная и испуганная, сунула в руки Дейенерис деревянный шар, прошипев что-то на незнакомом наречии. Дейенерис, удивленная, взяла его. В тот же миг тот самый незнакомый человек, следивший за ними, резко толкнул её сзади. Шар выпал из её рук, упал на доски причала и с глухим щелчком раскрылся, словно зловещий цветок.       Изнутри, быстрый и ядовитый, вылез огромный скорпион темного цвета, его жало изогнулось в угрожающей дуге, нацелившись прямо на Дейенерис, которая пошатнулась от толчка.       Мысли Рейго остановились. Не было времени думать, анализировать, бояться. Сработал словно чистый, животный инстинкт. Он рванулся вперед и со всего размаха пнул отвратительное существо ногой. Скорпион, отброшенный, описал в воздухе дугу и с тихим всплеском исчез в мутной воде залива.       А девочка, подбросившая смертельную игрушку, уже нырнула с причала и, словно выдра, быстро растворяясь в воде от бросившегося за ней преследователя. Тот, судя по всему, хотел не напасть, а помешать — он защитил Дейенерис.       Обернувшись на легкий, насмешливый смешок, они заметили ту самую девочку уже на высокой стене набережной. Она смотрела на них сверху вниз, и в ее глазах светилось не детское озорство, а что-то древнее и зловещее. — Колдуны… — прошептала Дейенерис, и в ее голосе был леденящий ужас узнавания.       Рейго, не сдержавшись, зыркнул на девочку своими глазами. В мгновение ока его фиолетовые зрачки сузились в тонкие вертикальные щели, как у разъяренной ящерицы, и в их глубине вспыхнули крошечные угольки драконьего пламени. Он не кричал, не угрожал — лишь посмотрел. Но этого взгляда хватило. На лице девочки-колдуньи проскочила настоящая тень ужаса, словно она увидела не ребенка, а нечто гораздо более опасное. Она метнулась назад и скрылась в лабиринте улочек. Рейго моргнул, и его зрачки вернулись к обычному, пусть и недетски серьезному, виду.       Теперь их внимание было приковано к спасителю. Подойдя ближе, Рейго уже понял, кто перед ними. Осанка, седина в бороде, благородные черты, искаженные годами печали и долга, — всё говорило само за себя. Он его ждал.       Дейенерис, всё еще бледная, но собравшаяся, обняла сына, прижимая его к себе, будто проверяя, что он цел. — Я обязана вам жизнью, сир, — сказала она, и ее голос звучал искренне и с достоинством.       Незнакомец опустил голову. — Это честь для меня, Королева, — обратился он к Дейенерис, а затем его проницательный, усталый взгляд упал на Рейго. — Принц. — Он склонил голову и в сторону мальчика, отдавая ему должное не по возрасту, а по крови. — Вы его знаете? — спросила Дейенерис у Джораха, который стоял, не сводя глаз со старика, его лицо выражало смесь недоверия и неподдельного изумления. Джорах медленно кивнул. — Перед вами, кхалиси, не просто воин. Перед вами, возможно, самый искусный мечник Семи Королевств за последние полвека. Лорд-командующий Королевской гвардии при короле-узурпате, Роберте Баратеоне. Баристан Селми по прозвищу Смелый. — Король Роберт мертв, — тихо сказал старик. Его голос, низкий и хрипловатый, был полон невероятной усталости и какой-то новой, хрупкой надежды. — Я искал вас, Дейнерис Бурерожденая. И вас, принц Рейго. Я искал, чтобы просить прощения. — Он медленно опустился на колени на грязные доски причала, не обращая внимания на окружающих. — Я дал клятву. Клятву меча и чести — защищать ваш дом, дом Таргариенов. И я нарушил ее. Я служил тем, кто уничтожил вашу семью. Меня зовут Баристан Селми. Я был рыцарем Королевской гвардии вашего отца. Позвольте мне… умоляю, позвольте мне служить в вашей гвардии. Именем всех богов, старых и новых, клянусь — я больше не подведу.       Это было предложение, от которого невозможно было отказаться. Это был не просто меч — это был живой символ легитимности, ходячая легенда. Рейго потянул за край платья матери, привлекая ее внимание. Она наклонилась к нему, и в ее глазах был вопрос: «Нужно ли нам это? Мы можем доверять?» Рейго, не колеблясь, кивнул. Он знал, кто такой Баристана Селми. Он знал цену его словам. — Поднимитесь, сир Баристан, — сказала Дейенерис, и в ее голосе прозвучала твердая, королевская нота. — И служите моему дому. Служите с честью, которую вы однажды утратили и теперь ищете вновь.       Старый рыцарь поднялся, и в его глазах заплясало облегчения. — Благодарю вас, Королева. — Рад знакомству, сир Баристан, — четко произнес Рейго, протягивая руку. — И я с вами, юный принц, — улыбнулся Баристан, мягко, но с уважением пожимая его маленькую ладонь. Затем его взгляд стал изучающим, в нем мелькнуло недоумение. — Но… простите мою дерзость. Насколько мне известно, вам всего два года от роду? — А об этом, — быстро, почти сурово, вступил Джорах, бросая быстрый взгляд вокруг, — мы поговорим в другом месте. Не здесь. Возвращаемся на корабль.       Дойдя до своего судна, они поднялись на борт и скрылись в кормовой каюте — самой защищенной. Рейго, едва переступив порог, бросился к тяжелым деревянным клеткам в углу. Он щелкнул засовами, и три дракона высыпали наружу, радостно шипя и потягивая крылья. — Рейго, только внимательно смотри за ними! — предупредила Дейенерис, но в ее голосе уже не было тревоги, а лишь привычная материнская забота. — Конечно, — ответил он, и в его тоне была абсолютная уверенность.       За прошедший год их связь окрепла невероятно. Он чувствовал их настроение — возбужденное любопытство Дрогона, спокойную наблюдательность Рейгаля, нервную настойчивость Визериона. Они, в свою очередь, слышали его. Не словами, а чем-то глубже. Любая его просьба, посланная тихим внутренним импульсом, выполнялась беспрекословно. Он кормил их с руки, гладил по твердым, теплым чешуйкам на мордах, и они мурлыкали в ответ, издавая странное, жужжащее звучание. — Не могу поверить своим глазам… — прошептал Баристан, застыв у входа. Он смотрел на драконов так, будто видел воскресшую сказку своего детства. — Настоящие драконы… — Я доверяю вам, сир, — сказал Рейго, поглаживая Визериона по гладкому, пока еще лбу. Тот прикрыл глаза от удовольствия. — Надеюсь, и вы поверите мне. — Я вижу перед своими глазами чудо, мой принц! — воскликнул старый рыцарь. — Как могу я не верить?!       Тогда Рейго решился. Он повернулся к Баристану, и снова его зрачки превратились в вертикальные щели. Он приоткрыл рот, и на выдохе из его горла вырвался не просто дымок, а короткий, сконцентрированный язычок бело-золотого пламени. Он пылал в воздухе секунду, освещая изумленное лицо рыцаря, а затем погас, оставив лишь легкий запах серы и тепла. — Что… что же это? — Селми отступил на шаг. — Клянусь всеми семи… — Мой сын — дракон, сир Баристан, — мягко, но с непоколебимой гордостью сказала Дейенерис. В ее глазах светилась смесь любви и благоговения. — Настоящий. И он растет, как подобает своим крылатым братьям. Так же быстро. — Хотя мне и два года, — добавил Рейго, возвращая глаза в нормальное состояние, — но выгляжу я почти на шесть.       Селми, всё еще потрясенный, медленно покачал головой. — Мой принц… но как же так? Получается, вы… состаритесь быстрее своей матери? — Сир, — переспросил его Рейго, глядя прямо в глаза. — Скажите, когда драконы вырастают, они быстро стареют и умирают? — Нет… конечно, нет. Они живут веками, но… — Вот и мы надеемся, что «но» здесь не потребуется, — вступил Джорах, скрестив руки на груди. — Драконы, если им ничего не угрожает, живут гораздо дольше людей. — То есть… когда принц вырастет, его рост замедлится? И он будет жить дольше обычных людей? — уточнил Баристан, его ум, острый и военный, уже пытался осмыслить невероятное. — Да, — уверенно сказала Дейенерис. Она подошла к сыну и обняла его за плечи. — Именно так. — Мы не можем быть в этом до конца уверены, кхалиси… — осторожно начал Джорах. — Мы ни в чём не можем быть уверены, сир Джорах! — парировала она, и в ее голосе зазвенела та самая сталь, что не гнется. — Но я точно знаю одно: мой сын не умрет раньше меня. Этого я не допущу.       Джорах, зная, что спорить бесполезно, лишь склонил голову. — Да, Королева.       Баристан, всё еще переваривая увиденное, перевел взгляд на Рейго. — А эта… смышленость? Простите, мой принц, но вы говорите и рассуждаете не как дитя. Вы очень умный молодой человек. — Благодарю, сир, — кивнул Рейго. — Это тоже последствие ускоренного роста. Мой разум, похоже, опережает тело. — Вот как… — прошептал старый рыцарь, и в его глазах читалось не только изумление, но и зарождающаяся преданность. Перед ним был не просто наследник. Он был чудом, новой главой в легенде дома Таргариенов. — Нам нужно обсудить кое-что важное, — сказал Джорах, жестом приглашая Баристана выйти. —Вам есть что рассказать о положении в Семи Королевствах.       Дейенерис, заинтересованная, тоже кивнула и последовала за ними, бросив на сына последний взгляд: «Веди себя хорошо». Дверь каюты захлопнулась.       Рейго остался один с драконами. Он опустился на циновку, и трое братьев тут же облепили его, тычась теплыми носами в его руки и лицо. За это время у них проявились не просто повадки, а настоящие характеры. Дрогон, самый крупный и черный, был взбалмошным, бесстрашным, всегда первым бросавшимся исследовать что-то новое — прирожденный вожак. Визерион, кремово-белый, был спокоен, наблюдателен, его золотые глаза словно впитывали и анализировали всё вокруг. Рейгаль, зелено-бронзовый, был слегка нервным, пугливым, но при этом обладал завидным упрямством — если что-то хотел, то добивался с поразительным терпением и настойчивостью. «А кто же я?» — подумал Рейго, гладя каждого по очереди. Не просто их брат. А кто? Лидер, как Дрогон? Наблюдатель, как Визерион? Упрямец, как Рейгаль? Или что-то еще?       Он не мог дать ответ. Но в тишине каюты, под мерный скрип корабельных балок и довольное жужжание драконов, он знал одно: он обязательно это узнает. И это знание придет вместе с силой, с огнем в крови и с судьбой, что ждала его за горизонтом.