Глава 7

      Следующим днем, когда лагерь только начинал просыпаться под звуки рассветных трелей незнакомых птиц, у Рейго уже была исписана целая пачка грубых листов бумаги. На них теснились имена — более пяти тысяч, выведенные детской, но уже уверенной рукой. Усталость горела у него за глазами, но внутри пылала странная, почти торжественная радость. Первым, кого он призвал к себе на рассвете, был Серый Червь.       Воин стоял перед ним, его поза была прямой, но не скованной. Рейго посмотрел на него — на это молодое, серьезное лицо, которое только начинало учиться выражать не дисциплину, а собственное достоинство. — Теперь и навсегда, — произнес Рейго, и его голос звучал тихо, но ясно в утренней тишине, — тебя будут звать Мириам. Сокращенно — Риам. Носи это имя с гордостью, которое будет твоим щитом и знаменем.       В глазах бывшего Серого Червя мелькнуло что-то похожее на изумление, а затем — глубокое, молчаливое уважение. Он склонил голову. — Благодарю вас, мой принц. Я понесу его, как вы приказали. И как я этого достоин.       Затем началась великая череда. Солдаты подходили один за другим, и Рейго одаривал их новыми жизнями в виде звуков и слогов. Сначала шли звучные, сильные имена, почерпнутые из глубин его памяти: Каин, Элиас, Аид, Хирам, Нерон, Амон. Он старался подбирать их, глядя в лицо человека — одному подходило что-то твердое и короткое, другому — мелодичное и длинное.       Но когда очередь растянулась на сотни, а затем и тысячи, запасы привычных имен стали иссякать. Фантазия, подстегиваемая ответственностью и желанием дать каждому уникальный дар, начала изворачиваться. Появились имена, от которых бы приподнял брови даже мастер-нарекатель из Вольного города: Фрост, Тиберий, Лонхарт, Ривз, Холлон. Некоторые звучали как шепот ветра в горах, другие — как удар меча о щит. Главное, чтобы они не были пустыми. Чтобы в них была хоть крупица смысла, силы, индивидуальности.       Он хотел, чтобы у каждого из его воинов было свое, личное имя, а не унизительная кличка. Но к концу дня, когда солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в цвета усталости — медный, багровый, лиловый, — его собственные силы были на исходе. Он окрестил чуть больше половины. Пять тысяч новых жизней, пять тысяч новых историй, начало которым он положил сегодня. А впереди было еще практически столько же.       Когда они остановились на вечерний привал и Рейго, проглотив холодный ужин, выпроводил из своего шатра очередного, теперь уже названного Джаго, Безупречного, в полог бесшумно вошла тень. Он подорвался, но, узнав мать, тут же расслабился. Дейенерис лишь рассмеялась, глядя на его порывистое движение, и кивнула в сторону удаляющейся спины. — И как ты его нарек? — спросила она, усаживаясь на походный сундук. — Джаго, — ответил Рейго, с облегчением плюхаясь обратно на свою походную кровать. Голова гудела от напряжения. — В честь одного воинственного героя из древней сказки.       Она смотрела на груды исписанных листов, разбросанных вокруг, и в ее глазах светилось мягкое, материнское изумление, смешанное с легкой грустью. — Я поражена. Откуда в тебе столько… фантазии? Такое богатство имен. — сказала она, рассматривая раскиданные листы и миена на них.       Рейго горько усмехнулся, потирая виски. — Фантазией, я, конечно не обделен. Но точно не в таком… промышленном масштабе. — Он тяжело выдохнул. — Иногда кажется, что я вычерпываю море ложкой.       Она чуть наклонилась, чтобы лучше разглядеть его лицо. — Ты не рад? Это же была твоя инициатива. — Рад, — ответил он искренне. — Несомненно. И в этом даже есть свои… неожиданные плюсы. — Какие же? — насторожилась она, уловив игривую нотку в его усталом голосе.       Рейго посмотрел на нее, и в его улыбке появилось что-то шаловливое, на миг вернувшее ему облик обычного, уставшего ребенка. — У меня теперь есть просто гигантский список имен для моего будущего сына. Или даже нескольких. Выбор огромен.       Дейенерис сначала фыркнула, а потом рассмеялась, но смех ее быстро стих, сменившись той самой, знакомой Рейго тенью тревоги. — Тебе еще рано думать о сыновьях, — мягко сказала она. — Ты же еще ре… — Ребенок? — перебил он ее, и его голос вдруг стал тихим и острым, как лезвие. Он посмотрел на свои руки, которые час назад держали перо, а некоторое время назад убивали человека, сжигая заживо. — Но разве дети убивают? Хотя, — он горько усмехнулся, — хотя сейчас, похоже, возможно всё.       Боль, быстрая и острая, как укол иглой, мелькнула в фиалковых глазах Дейенерис. — Я… я не хотела для тебя такого бремени, сынок. Не этого.       Рейго поднялся и сделал шаг к ней, его детское лицо было серьезным. — Мама, я должен уметь защищать. Себя. Тебя. Наш народ. Для меня это не бремя, это долг крови. Моей крови Таргариенов. — Но ты еще слишком мал! — вырвалось у нее, и в голосе зазвучала давно сдерживаемая материнская тоска, страх перед тем, как быстро ускользает его детство. — Тебе даже пяти лет нет! Ты должен играть, учиться, а не… — А не составлять списки для армии, которая вот-вот вступить в бой и не знать, как пахнет горелая плоть? — закончил он за нее. Он посмотрел на нее, и в его взгляде было совсем недетское понимание, а лишь взрослый усталый взгляд. — Ты расстроена, да? — тихо спросил он, и в его улыбке была печаль. — Тем, что не смогла толком меня понянчить? Что я уже вырос из твоих рук, и ты больше не можешь просто взять и убаюкать меня на коленях? Прости… прости, что отнял у тебя это материнство. Своим странным ростом, своей… другой сутью. — Нет! — воскликнула она, и ее голос дрогнул. Она резко встала, подошла и опустилась перед ним на колени, беря его лицо в свои ладони. — Нет, сынок, никогда так не думай. Для меня главное — чтобы ты был жив, здоров и рядом. А все остальное… все остальное не важно. Да, — ее голос стал тише, в нем призналась давняя боль, — я не успела насладиться твоим младенчеством. Но я все равно твоя мать. И я боюсь за тебя сильнее, чем можно себе представить. Ты — прямой наследник Железного Трона. Ты в еще большей опасности, чем я.       Рейго положил свои маленькие руки поверх ее ладоней, прижимая их к своим щекам. — Не говори так, — прошептал он с такой уверенностью, что ей стало не по себе. — Наследница Железного Трона — это ты, мама. Только ты. Он твой по праву крови и огня. Даже богам не дано это изменить. А я лишь буду твоим мечом. Твоим щитом. Но трон… трон ждет тебя.       Она не ответила словами. Но по тому, как дрогнули ее ресницы, как смягчились и наполнились безмерной нежностью и гордостью черты ее лица, по тому, как ее пальцы слегка сжали его щеки, он все понял. Его слова нашли отклик в самой глубине ее сердца. — Я люблю тебя, — выдохнула она, притягивая его к себе в крепкое, беззащитное объятие, в котором смешались все ее страхи, надежды и бесконечная, яростная материнская любовь. — И я тебя, — тихо ответил он, уткнувшись лицом в шелк ее платья, и в этот миг он был не принцем, не драконом, а просто ее сыном, хоть и не по духу, но по крови. Он был лишь маленьким, уставшим человеком, который нашел убежище в единственном безопасном месте во всей вселенной — в объятиях своей матери и может он не совсем ее сын, но она для него стала настоящей матерью, свою он не помнил, но сейчас это уже было неважно. Он обрел семью, долг и цель, которая ведет его каждый день и каждый миг этой новой, невероятной жизни.

***

      Усталость от бесконечного наречения имен и тяжких раздумий наконец отступила, и в голове Рейго воцарилась редкая, хрустальная ясность. Мысли, прежде мельтешившие беспорядочной роем, начали медленно, как шестерни огромного механизма, вставать на свои места. Время иллюзий кончилось. Пришла пора думать. Действовать.       Они стояли лагерем у одинокого, зеркального озера, чьи воды отражали суровое небо и еще более суровые горы на горизонте. Воздух был чист и прохладен, наполнен запахом влажного камня и далеких хвойных лесов. Армия — их армия — раскинулась вокруг, и монотонный гул лагерной жизни создавал странный, умиротворяющий фон для напряженной внутренней работы. Стоя на самом краю воды, Рейго смотрел не на свое отражение, а сквозь него, вглубь собственной памяти, в те обрывки будущего, что были его проклятьем и единственным преимуществом. «Если я правильно помню,» — мысленно проговорил он, чувствуя, как в груди сжимается холодный комок, — «То совсем скоро, в Королевской Гавани, умрет король Джоффри от яда во время своей свадьбы. И этот гнилой, ядовитый фрукт упадет с ветки, породив бурю. Это событие станет точкой невозврата. Тириона, единственного, кто обладал хоть каплей разума в той змеиной яме, обвинят в цареубийстве. А затем состоится суд поединком… и у подножья Красного Замка падет Оберин Мартелл, принц Дорна. Человек, чья жажда мести была так же изящна, как и его искусство боя.»       Мысль о гибели Красного Змея вызывала в Рейго острое раздражение, ведь тот был действительно полезной фигурой. Не только потому, что Оберин был яркой, живой силой в мире, стремительно погружающемся во тьму. Но и потому, что в своих редких, смутных грезах о будущем воине Рейго видел именно его — ту самую смертоносную грацию, превращающую бой в танец, где каждое движение есть и удар, и уклон, и насмешка. Сейчас же Рейго учился. Сир Баристан вбивал в него основы честного боя на длинном мече, тяжелого и прямого, как долг или клятва. Коварро показывал дикую, непредсказуемую мощь дотракийского арака. Мариам, бывший Серый Червь, учил его обращаться с копьем — оружием дисциплины и строя. Но все это было не то. Не та виртуозная, ядовитая легкость, что была у принца Дорна. Союз с Оберином, с целым Дорном, жаждущим мести за Элию, был бы бесценен. И Мирцелла… если Оберин выживет, то и принцесса, отданная в Дорн, возможно, избежит своей ужасной участи. Как и маленький Томмен, еще один невинный щенок, брошенный на растерзание хищникам. Он не желал им смерти. Никому из детей, чьи преступления были лишь в том, что они родились не от тех родителей.       Но как? Как устроить это? Вопрос висел в воздухе, тяжелый и неразрешимый, как туман над озером. Единственная ниточка, которая виделась ему — это Варис. Паук, плетущий паутины в самых темных углах Вестероса. Но связаться с ним? У него, ребенка, пусть и быстрорастущего, предводителя еще не состоявшейся армии на другом краю света, не было ни связей, ни возможностей. «Может, в Юнкае…»— мелькнула мысль, за которую он тут же зацепился, но была другая проблема. До Юнкая — долгие месяцы пути по незнакомым землям. Будущее давило на виски тяжкой, безысходной глыбой. Его раздражала эта кажущаяся беспомощность. Знать судьбу и быть не в силах даже шепнуть ей на ухо? Это было хуже неведения. От таких мыслей в висках начинала пульсировать тупая боль. «Нет, — твердо сказал он себе, сжимая кулаки. — Я не буду просто ждать. Буду готовиться. Когда придет время, я найду способ вырулить. Хотя бы чуть-чуть. Хотя бы для одного человека».       А пока… пока ему предстояло разобраться с новым сюрпризом собственного тела. Накануне, после особенно тяжелого сна, полного кошмаров, словно из другой жизни, он проснулся с странным ощущением. Потерев сонное лицо, он почувствовал не привычную гладкость кожи, а что-то острое, цепляющееся. Он замер, затем медленно поднес руки к лицу.       Лунный свет, пробивавшийся в шатер, упал на его пальцы. И он увидел. Это были не просто отросшие ногти. Это были настоящие когти. Небольшие, тонкие, но невероятно острые, они отливали в слабом свете голубовато-белым, еле заметным отблеском. Он повертел руками, и острия блеснули, как крошечные кинжалы.       Удивления почти не было. Было скорее усталое, почти циничное принятие: «Ну конечно. Что дальше? Крылья прорежутся?» Но любопытство пересилило. Он осторожно провел подушечкой большого пальца по кончику когтя на указательном. Острая, мгновенная боль, и тонкая алые струйка выступила на коже. Черт, они были остры как бритва! На его щеке, где он потер лицо, уже медленно скатывалась капля крови, оставляя теплый, соленый след.       Внутри что-то екнуло — от какого-то странного, темного восторга. Еще одно оружие. Скрытое, неожиданное и его собственное, часть его самого. Он сконцентрировался, представив, как эти острые кончики втягиваются обратно, уступая место обычным, ничем не примечательным ногтям. Мгновение — и когти исчезли, будто их и не было, оставив лишь легкое покалывание в кончиках пальцев. Он мог это контролировать. Уголки его губ сами собой поползли вверх, складываясь в улыбку, в которой не было ничего невинного. Это было чертовски удобно. И чертовски полезно. Он обязательно найдет, как применить его, когда придет время.

***

      Во время долгих, утомительных переходов, когда армия останавливалась на привал, усталость и бездействие разъедали души многих. Но не Рейго. Каждая остановка для него превращалась в крохотную крепость, которую нужно было штурмовать — штурмовать знанием и силой. Он был постоянно занят, как будто боялся, что каждая потерянная минута станет шагом назад в гонке с собственной, слишком быстрой судьбой. Он читал — старые свитки с историей Вестероса, труды о тактике, доставшиеся от Баристана, и простые записи на общем языке и не только, чтобы наконец победить «проклятые закорючки». Он тренировал разум, заставляя его впитывать все, как губка.       Но главной его страстью ныне стало владение оружием. Он получил свой первый настоящий меч — не игрушечный, а уменьшенную, но смертельно острую копию длинного меча, с рукоятью, обернутой кожей, и гардой, на которой лишь позже появится его личная печать. Его учителем стал сам Баристан Селми. Рыцарь всегда подходил к делу с особой серьезностью. — Это честь для меня, мой принц, — говорил он, поправляя стойку Рейго. — Честь передать хоть крупицу того, что мне когда-то передали. Но помните: меч — это не только сила. Это терпение. Это мысль, опережающая удар.       Они проводили вместе часами. Баристан был безжалостным, но справедливым педагогом. К концу дня руки Рейго дрожали, спина ныла, а на ладонях краснели новые мозоли. Он еле залезал в седло, чувствуя каждую мышцу, но внутри него горел огонь — огонь гордости и нарастающей уверенности в своих силах.       Но Баристан был не единственным его проводником в мир оружия и стали. Коварро, молчаливый и свирепый дотракиец с парой изогнутых аракхов у пояса, учил его иначе. Его уроки были не о стойках и парированиях, а о ярости, текущей, как степной ветер, о непредсказуемости и жестокой эффективности. — Вы покорите весь мир, Кровь моей крови, — хрипел Коварро, совершая молниеносный выпад, который Рейго едва успевал парировать, чувствуя, как лезвие свистит в сантиметре от его шеи. — Но, чтобы покорить, нужно сначала уцелеть. А чтобы уцелеть, нужно уметь бить первым и бить смертельно.       Рейго был благодарен каждому. Каждый стиль открывал ему новую грань войны — честный долг Баристана, дикая ярость Коварро. Но был у него и третий учитель — Мириам, которого все еще по привычке иногда звали Серым Червем. Он учил его копью — оружию строя, дисциплины и смертоносной точности. — Вам нужен не сильный, а точный удар, ваше высочество, — говорил Риам, и его собственное копье, казалось, было продолжением его воли. Оно описывало в воздухе четкие, экономные линии, всегда заканчивающиеся там, где должен был быть враг. — <i>Быстрый выпад. Пронзить щель в доспехах. Отступить. Жить, чтобы ударить снова.       Их связь была особой. Может, потому что Риам был первым, кому Рейго дал новое имя. Может, потому что в его глазах, обычно скрытых воинской сдержанностью, иногда мелькала та же глубокая усталость, что и у самого принца.       Как-то после особенно изматывающей тренировки они сидели на берегу быстрой, шумной речушки, переводя дух. Вода бежала, смывая пыль и усталость, и наступила редкая, спокойная тишина. Рейго, глядя на текущую воду, спросил то, о чем давно думал, но боялся произнести: — Риам… ты помнишь, как стал Безупречным? Как прошел… экзамен?       Воин замер. Не сразу, но его плечи слегка опустились, будто под невидимой тяжестью. — Да, — тихо ответил он. — Помню. — Если не хочешь… можешь не говорить. Я не настаиваю, — быстро добавил Рейго, уже жалея, что спросил.       Минуту длилось молчание, нарушаемое лишь плеском воды. Потом Риам выдохнул, и этот выдох был похож на стон. — Я хочу, — сказал он так тихо, что Рейго едва расслышал. — Это было несколько лет назад. Тогда я… перестал быть мальчишкой и стал вещью. Мой хозяин дал мне серебряную монету и приказ: найти на невольничьем рынке мать с младенцем. Убей дитя у нее на глазах. А ее господину… заплати монетой, что я тебе дал.       Он замолчал, глядя на свои руки, лежавшие на коленях. Рейго затаил дыхание, весь превратившись в слух. — Я сделал, что приказали. Пошел на рынок. И нашел почти сразу. У самой пристани, в тени какой-то вонючей лавки, сидела рабыня. И кормила грудного ребенка… сухой коркой хлеба. Наверное, нашла ее где-то в грязи. Своего молока у нее, наверное, уже не было. От голода. — Его голос стал монотонным, будто он зачитывал отчет. — Они часто недоедают. Она просто пыталась выжить. А я… а я тогда внушил себе, что ребенку все равно не жить. Что это… милость. Я вырвал его из ее рук. Она в тот момент все поняла, она била меня кулаками, слабыми, как листья, царапалась, кричала… но я был сильнее.       Рейго чувствовал, как у него сжимается горло. Он боялся пошевелиться, слушая этот тихий, страшный рассказ. — Я взял свой нож, — продолжал Риам, и его пальцы непроизвольно сжались в кулак. — Прижал лезвие к его… к его маленькому горлышку. И остановился, посмотрев в его глаза. Они были такие… чистые. Ничего не понимающие. Просто смотрели. А потом… моя рука дернулась. Сама. Одно резкое движение. — Он провел пальцем по горлу, едва касаясь кожи. — И свет в этих глазах погас. Просто… исчез. Они стали пустые, стеклянные. Я помню его кровь. Она была очень теплой. И текла… толчками. По моим рукам, по моему клинку… — Он поднял ладони, будто снова видел на них алые пятна. — А еще я помню ее крик. Крик матери. Такой… пронзительный. Он разрезал весь шум рынка. И с тех пор и по ныне он со мной. Я слышу его, когда засыпаю. Он стоит у меня в ушах и возможно, никогда не утихнет.       Он умолк, и по его щеке, по жесткой, иссеченной ветрами коже, медленно, преодолевая сопротивление, скатилась одна-единственная, одинокая слеза. Она упала в пыль у его ног и исчезла.       Рейго больше не мог себя сдерживать. Вся тяжесть услышанного, вся несправедливость и боль этого мира обрушились на него. Он не думал о приличиях, о дистанции между принцем и солдатом. Он просто бросился вперед и обхватил Риама за плечи, прижавшись лбом к его твердой кожаной броне. Его собственное тело затряслось от глухих, бессильных рыданий. Он плакал за судьбу того ребенка, его мать и за Риама, который был вынужден это сделать. За всех, кого система перемолола в труху. — Ты… ты не виноват, — выдохнул он сквозь слезы, вцепившись в него так крепко, как только могли его детские руки. — Ты был рабом. У тебя не было выбора. Они пытались сделать из тебя вещь… бездушную и послушную. — Он почувствовал, как мощные руки Риама медленно, неуверенно обняли его в ответ, будто этот жест был для него забытым языком. — Но люди… люди не вещи! Никогда! И наш долг… наш долг — показать это всему миру! Чтобы подобное больше никогда не повторилось!       Постепенно рыдания стихли, оставив после себя лишь пустую усталость и влажные пятна на рубашке. Рейго спохватился, отстранился, смущенно вытирая лицо рукавом. — Прости меня, — пробормотал он. — Я не должен был… это неподобающе. — Нет, — тихо, но твердо сказал Риам. Его глаза, обычно скрытые, были влажными, но в них впервые за весь разговор появилось что-то живое — не боль, а облегчение. — Спасибо вам, принц. За то, что выслушали. И… за ваши слова. Они… что-то задели внутри меня.       Рейго, все еще всхлипывая, слабо улыбнулся. — Зови меня Рей, — сказал он. — Просто принц Рей. И я буду тебе благодарен.       Риам на мгновение замер, пораженный. — Вы уверены? Разве я могу позволить себе такую вольность? — Ты теперь свободный человек, Риам, — ответил Рейго, и в его голосе зазвучала та самая сталь, что присутствует у его матери. — Ты можешь все. И выбирать, как обращаться к тем, кто заслужил твое доверие.       Риам медленно кивнул. Они снова замолчали, глядя на бегущую воду, каждый унесенный в свои мысли, в свою боль, но теперь связанные новой, молчаливой нитью понимания.       И в этот миг, глядя на воду, уносящую вдаль прошлое, Рейго окончательно решил для себя. Пусть рабство — инструмент политики и экономики. Пусть этот мир жесток и несправедлив по своей сути. Но в основе всего — люди. Существа, способные чувствовать боль, любить, мечтать и плакать. Они не должны быть рабами. Он понимал, что он не в своем времени, не в своем мире. Но он здесь. И он — сын огня и крови, наследник драконов. И если в его силах что-то изменить, даже ценой ярости всех господ этого мира… он это сделает. Он уже не просто думал об этом. Он поклялся. Про себя. Перед лицом этой быстрой реки и солдата, с вечной раной на душе.