Глава 20

— Господин Чон! — Дебора ворвалась в комнату без стука, напугав старика, работающего над очередным фреймом с Суа и Чонсоком. Сначала он даже не вспомнил свою работу, думая, что это какой-то университетский проект сына, но желание подправить несколько моментов как-то нечаянно затянули его. Он не понимал, что делает, но главное, что делал это с удовольствием. Момент просветления оказался плавным и естественным — рука опередила идею, записывая реплику на соседней странице, чтобы позже не забыть вписать её в главу. И так он осознал, что рисунки на планшете вовсе не принадлежат Чонгуку, и продолжал творить, пока эта беспокойная женщина не влетела сюда, напугав старика до полусмерти. — Господин Чон, идёмте, вы должны это увидеть! Он всегда понимал, когда она говорила короткими, простыми фразами. Так она звала его кушать, пить таблетки или смотреть мультфильмы по телевизору, которые всегда показывали с часа до трёх дня. Господин Чон иногда черпал из них вдохновение, но чаще — сладко дремал под искажённые голоса дубляжа. А сейчас было не до сна и не до рисования. По крайней мере, Дебора так считала. — Идёмте, — она немного угомонила свою взбудораженность, вспоминая, что господина Чона никак нельзя заразить этим, иначе он всю ночь не уснёт и не даст уснуть Чонгуку. Осторожно отобрав стилус и графический планшет, следующим шагом Деборы было поднять пожилого мужчину из-за стола и проводить за руку в другую комнату, к окну в гостиной. Через него было видно дом напротив, большой голый дуб между многоэтажками и притоптанный снег под ним. Там, в сугробах, лежали двое — два тёмных пятна в свете уличного фонаря. — Это же Чонгук! — неизвестно как господин Чон узнал своего сына, но глаза его за толстыми стёклами очков стали вдвое больше. — Кого это он там целует?! Дебора развела руками и покачала головой, вообще-то надеясь, что господин Чон прольёт ей свет на эту тайну и незнакомку с брендовыми вещами, поселившуюся в их доме. — Кажется, это его девушка, — сказала она. — Девушка?! — господин Чон удивился ещё больше, почти прилипая носом и лбом к стеклу и стараясь разглядеть, чьи это руки переплетаются на шее его сына. — Но как же его жена?.. Дебора привыкла слышать от господина Чона глупости, потому что он постоянно путался в прошлом и настоящем, рассказывая о людях, которых давно не было в живых, так, словно он только вчера их видел. Но такая нелепая путаница в жизни Чонгука была чем-то новым, и от этого женщина приобрела какой-то опечаленный вид. Она всю жизнь проработала сиделкой. В молодости это была работа в клинике, позже — в доме престарелых, и, наконец, частные договорённости с двумя семьями, одной из которых была семья Чон. И именно благодаря богатому опыту Дебора всегда подмечала ухудшения первой у больных деменцией. Близкие могли пропустить, но она — никогда. — Господин Чон, давайте поставим чайник? — она потянула старика прочь от окна, практически невесомо поглаживая его по плечу, чтобы успокоить разбушевавшиеся нервы. — Зачем? — он нахмурился, не улавливая направление её мыслей. — Ваш сын совсем скоро будет дома, а чай здорово согревает, — её спокойный голос действовал как гипноз, увлекая мужчину за собой в кухню. — Чай? — он ухватился за импульсивное, фальшивое желание, которыми часто страдали люди с его недугом, незаметно для себя переходя на корейский и с горящими глазами продолжая: — Я буду чёрный. И чтобы с пенкой. Только от настоящего появляется пенка. Без пенки — просто пыль. Дебора кивала, понимая только некоторые слова, которые успела выучить за время работы с господином Чоном. Изначально Чонгук искал кого-то «своего» для этой работы, но сиделка со знанием корейского была ему не по карману. И всё же Дебора пыталась соответствовать хоть немного и время от времени учила слова и словосочетания, которые господин Чон повторял особенно часто. К примеру, «чёрный чай», «сын», «нет», «Корея» и английские слова, которые он изменял до неузнаваемости из-за просыпающегося периодически корейского акцента. Чонгук искренне восхищался её работой, не представляя, как она до сих пор не сошла с ума, а теперь он был почти на её месте, нянча чужую заботу как свою. Пока Дебора заваривала чай в кружках из разных пожарных частей и разных штатов, Чонгук поднимал Сэби из снега. В этом она ему совсем не помогала, подаваясь вперёд или для того, чтобы прижаться к нему в объятиях, или чтобы потянуть за пуховик на себя, опять повалив в снег. Чонгук чувствовал себя измотанным из-за всех сегодняшних нервов и вероятной ошибки, которую совершил не из благих намерений, а непреодолимого желания сделать то, что хотелось, вместо того, что нужно. — Нет, Сэби! — он старался звучать строгим, поучая её как непослушного щенка. — Ты должна вставать. Нас ведь ждёт Дебора. И папа. И горячий душ… — Мы пойдём вместе в душ? — это её заинтересовало и почти подкупило. — Продолжим наши поцелуи там? Чонгук ушёл от ответа, таща её наверх с полустоном, который звучал как: — Встава-а-ай… Сэби сама не знала, откуда это взялось, но чувствовала постоянную необходимость быть настолько близко к Чонгуку, насколько это вообще возможно. В мире, полном неизвестного, непонятного и от того пугающего, он единственный был ей знаком. Она в это всем сердцем верила. Её голова ошибалась, её воспоминания были замещены любовной сказочной, а правда скрывалась за толстой стеной изо льда, который схватился крепко и не таял. Зато её тело что-то знало, чувствовало, искало подтверждений в коротких объятиях, выпрошенных прикосновениях и поцелуях. Сэби считала, что Чонгук и его любовь — ключ ко всему. Но просчиталась. Чонгук её не любил. Он не мог её любить. Не должен был. Это отрицание боролось в нём с тех пор, как он узнал, что она занята, и та минутная заинтересованность в ней — просто глупость. Он был хорошим парнем, честным, и поступки, противоречащие этому, обычно поднимали в нём тошноту и стыд. Ограниченный ходами, как пешка на шахматной доске, он двигался понемногу вперёд с чёткими правилами, подставлялся в первую очередь и чувствовал себя незначительным или абсолютно бесполезным в жизни других людей. Вся его помощь была не более чем его работой. Войти в горящее здание? Без проблем. Нырнуть за тонущим в воду? Кто, если не он? Болтаться на тонком тросе, чтобы вытащить людей с обвалившегося этажа? Чонгука этому и учили в пожарной академии. Но протокола на случай нечаянно проснувшихся чувств к запутанной девушке у него не было. Чонгук знал, что можно и что нельзя, но всё чаще между ними встревало «хочу». Хочу её обнять. Хочу её поцеловать. Хочу видеть её только с собой. Хочу, чтобы она никогда не вспоминала… — Я встану, только если ты поцелуешь меня ещё раз, — слова и лукавая усмешка Сэби ломали его изнутри. Чонгук говорил себе, что это не так уж и важно, но был очарован её собранностью и серьёзностью до амнезии так же сильно, как непосредственностью и открытостью после. Сэби была изумительной. Её яркость, щедрость и искренность не могли оставить его равнодушным. И ко всему этому она ещё и ладила с его отцом. Она понравилась Чимину первой, но Чонгуку она понравилась тоже. — Если ты не будешь меня слушаться, больше никаких поцелуев, — сказал он, не хуже неё умея угрожать и требовать. Сэби резко вздохнула, в первые секунды пытаясь вычислить, шутка это или он серьёзен, но на всякий случай встала со снега и отряхнулась. Впитавшей влагу ткани и заледеневшим конечностям это не очень помогло, но хотя бы визуально она выглядела как человек, а не как ледышка, которой себя ощущала после того, как Чонгук отстранился и встал. Сэби видела в нём тепло и надёжность, и это её беспрекословное доверие заставляло Чонгука чувствовать себя ещё хуже. Выглядело так, будто он ей пользовался. От денег её семьи запросто отказался, а от самой Сэби — не мог. Взяв её за руку, он моментально насупился из-за холодных пальцев. — Почему не сказала, что замёрзла? — он спрашивал в большей степени с возмущением, но Сэби слышала только тревогу в его голосе. Она улыбнулась из-за того, как быстро Чонгук спрятал её руку в карман своего пуховика. Там было ненамного теплее, ещё и ключи от машины мешали, но этот милый жест был ей знаком и отозвался теплом в груди. Для него это была приятная мелочь, для Сэби — очередная кроличья нора, через которую её несло прямиком в Чонгука. — А со второй что делать? — она протянула ему правую ладонь, тоже замёрзшую и красную. Чонгук уставился на неё в нерешительности, не сразу понимая, что делать с возникшей проблемой и как согреть Сэби. Зато она придумала всё за него, прилипая к его спине и обе свои руки размещая в его карманах. — Всё, теперь можем идти. В любой другой день Чонгук побоялся бы, что Чимин внезапно зайдёт или будет проезжать мимо, увидит их и поймёт всё неправильно. Это волновало его сильнее реакции госпожи Чжан или господина Пака. Но сейчас Чимин был далеко, и в ближайшие часы стал бы ещё дальше. — Ну пойдём, липучка, — Чонгук потеснил её руки своими в карманах. — Я не липучка. — Да, вымогательница тебе подходит гораздо больше… — Нет, — она боднула Чонгука лбом между лопаток. — Ты должен называть меня по-другому. — По-другому? — он чуть повернул голову, стараясь на неё взглянуть. — И как же? Сэби не долго думала над вариантами, выбирая самые примитивные и приторные. — Любимая, — стала перечислять она, — милая или дорогая. Выбирай из этих. Переваливаясь, как пингвины, и семеня крошечными шагами, они зашли в подъезд, но уже на лестнице Чонгук вырвался вперёд, выпуская руки Сэби из своих карманов.  — Дорогая? — его фырканье пронеслось эхом по лестничной клетке. — Мы что, в дораме какой-то? У тебя ведь есть имя… Сэби давно уже ждала момента, когда пожарного Чонгука сменит его дурашливая, домашняя версия. Кто-то обаятельный и с шутками. — «Любимая» подходит больше всего, — сказала она, подозревая, что он и это прозвище отвергнет, но с удовольствием наблюдая за его гримасами. — Нет, тебе больше подходит «милая», потому что ты… — он сделал короткую паузу, всерьёз размышляя, не усугубит ли это ситуацию. — Я милая? — Сэби повернула лицо к свету, широченно улыбаясь. О да, это усугубляло. Чонгук прошёл всего этаж, а его пульс подскочил как после марафона. — Немного, — он почему-то решил, что такой ответ реабилитирует его совесть после всех плохих решений. Ни черта. — Немного? — Сэби сложила руки на груди, громко ступая по ступенькам и обгоняя парня на лестнице. — Не помнила, чтобы ты был таким противным… От этого стало ещё неудобнее. Казалось, Чонгук должен просить прощения у Чимина, у её родителей и у самой Сэби тоже. Это внезапно поднявшееся в нём желание очень быстро улеглось из-за вставшей у него на пути девушки. Стоя выше на одну ступеньку и глядя на него с хитрым прищуром, она вновь включила в себе шантажистку. — Я никуда не пойду, пока ты не пообещаешь называть меня своей милой. Чонгук чуть качнул головой, удивляясь и в то же время ожидая от неё подобных глупостей. После поцелуя она решила, что с его совестью можно договориться, и пыталась воспользоваться этим снова. — Заканчивай, Сэби, — попросил он, ступая правее, чтобы обойти. Она ему не дала, передвигаясь в сторону и снова преграждая путь наверх. — Сэби… Чонгук метнулся влево, но девушка зеркально сместилась в ту же сторону.  У неё была хорошая реакция и целый вагон упрямства. Наверняка раньше она запросто получала желаемое, и родители с Чимином, а ещё какая-нибудь прислуга выполняли её пожелания ещё до того, как она успевала их озвучить. Но Чонгук весь день был на нервах, и под конец сил спорить и уступать у него не осталось. Зато сила в руках ещё была. Поднырнув под Сэби, он осторожно подхватил её и одним быстрым движением закинул себе на плечо. Она взвизгнула, с трудом сжимая околевшие пальцы на его пуховике в страхе свалиться. Но бояться было нечего. Чонгук не позволил бы ей упасть и пострадать из-за него. Что-что, а переносить людей он умел. Даже здоровяка Рида как-то таскал на своих плечах и кэпа. Сэби была пушинкой по сравнению с ними. — Даже не будешь возмущаться? — заметив, что она вдруг притихла, поинтересовался Чонгук. Он готовился к ворчанию в первые же секунды, но прошёл уже порядка десяти ступенек, а Сэби так и не отругала его. — Конечно, было бы лучше, если бы ты взял меня на руки, а не на плечо, — какие-то претензии у неё всё-таки были. — Но отсюда открывается классный вид на моего мужа, так что я не возражаю… Чонгук не сразу понял, о каком таком виде речь, но, ощутив ладонь Сэби на поясе джинсов, густо покраснел. Поставить её посреди лестницы и спровоцировать новые разговоры о поцелуях, милых обращениях и прочем он не мог, зато мог ускориться, почти бегом преодолевая последние этажи и опуская Сэби на ноги уже перед дверью своей квартиры. Его лицо было пунцовым, но ускоренное дыхание намекало, что это из-за внеплановой разминки, а никак не от смущения. — А вот и вы! — дверь распахнулась, являя им улыбающуюся от уха до уха Дебору. — Замёрзли? Или… — она вскинула брови, глядя на горящее лицо Чонгука. — Кому-то жарко, я погляжу… — Дебора, это Сэби, — Чонгук тараторил, скидывая ботинки рядом с другой обувью. — Она говорит только на корейском. И она здесь временно. — Временно? То есть она не переехала насовсем? — Нет. Она здесь на пару недель максимум. Чонгук был даже немного рад, что Сэби не понимала их и не могла разочароваться или начать рассказывать, кто она и почему здесь. — Здравствуйте, — она поздоровалась с Деборой едва ли ни единственным словом на английском, которое легко запомнила — выучила заново то, что спокойно говорила ещё года в два. — Здравствуйте, — Дебора ответила ей на корейском, переминаясь с ноги на ногу от неловкости и пытаясь вспомнить, как и что говорится: — Я не говорить, но понимать что-то… Сэби и не ждала, что американка будет говорить на корейском, и сразу же потянулась за телефоном, озвучивая ещё одно полезное слово: — Переводчик? Чонгук накрыл вспыхнувший экран ладонью, говоря: — Дебора и так задержалась. Ей уже нужно идти. Самой сиделке он сказал то же самое, обещая, что она ещё успеет послушать странности Сэби в другой раз, и выдавая доплату наличными, как и обещал. — Я там заварила для вас чай. Господин Чон тоже получил свою чашку и ушёл рисовать в комнату. Он весь вечер сегодня занят. Уверена, будет новый захватывающий эпизод после тех вдохновляющих моментов, которые мы нечаянно подсмотрели в окне, — она заговорщицки улыбнулась Чонгуку. Его глаза немного расширились от понимания. — Вы видели?! Это было нехорошо. Чонгук надеялся сохранить это в секрете хотя бы на несколько часов, но его поймали в первые пятнадцать минут. Дебора покивала, взглядом провожая Сэби в кухню. — Она хорошенькая, — вместе с комментарием она легко похлопала Чонгука по плечу. — Если будет шанс оставить её здесь навсегда, воспользуйся им. Её слова, подбадривающее прикосновение и хитрое подмигивание перед уходом надолго засели в голове Чонгука. Он знал, что никакого «навсегда» не будет. У Сэби нет серьёзной травмы головного мозга, после которой она может никогда не восстановиться. Это временный бунт психики, и когда она почувствует себя лучше, блок с памяти будет снят, а Чонгук отправлен далеко и надолго. Но теперь роль её мужа казалась ему привлекательнее, чем неделю назад. Он ещё не привык, но когда-нибудь… — М-м, этот чай божественный! — Сэби сжимала кружку тридцать третьей бригады в руках, таким образом отогревая их. — И такой сладкий! — Хорошо, что тебе нравится, но желательно ещё чем-то перекусить. Глянешь что-нибудь в холодильнике, пожалуйста? Я проверю папу и помогу тебе. Чонгук прошёл через вымытую до блеска кухню в явно прибранную гостиную, а оттуда постучался в единственную в доме спальню, не дожидаясь ответа и открывая двери. Папа, ссутулив плечи, сидел за столом. Придерживая графический планшет левой рукой, правой он выводил чёткие линии будущей сцены. Чонгуку нужно было подойти лишь немного ближе, чтобы увидеть Суа, сжимающую в руках золотистую рамку. На втором фрейме папа изобразил свадебный снимок, на котором Чонсок натянуто улыбался, пытаясь скрыть от новоиспечённой жены и гостей испорченный по неосторожности торт. Чонгук бы и не вспомнил об этом моменте, если бы папа не пересказал его Сэби как забавную деталь с их свадьбы. Его богатое воображение тускнело с каждым днём, из тысячи ярких идей и воспоминаний оставляя сотню и проигрывая её в хаотичном порядке. И папа уже не различал, где реальность, а где выдумка. Эта болезнь была чертовски несправедлива. Она забирала у больного и его родных лучшее, в том числе и надежду. — Пап, — обращение Чонгука заставило его встрепенуться и бросить лицо Суа нарисованным лишь наполовину. — Ой, Чонгук, твоя смена уже закончилась? Как хорошо! Я такое придумал для новой главы! Хочешь послушать? — отец отложил стилус, взамен хватая со стола исписанный приблизительно наполовину разбухший блокнот и открывая на странице, где лежала ручка. — У Суа и Чонсока годовщина. Он, конечно, хочет её побаловать и впечатлить, поэтому приглашает в ресторан… — На башне Намсан, — закончил за него Чонгук, прекрасно помня, как они говорили об этом прежде. Больше удивляло, что папа это помнил, и у него откуда-то брались новые идеи. А бывало и так, что новое и старое смешивалось или он «придумывал» уже написанные и опубликованные главы. Но обычно у папы был блокнот с идеями для того или иного эпизода, из которых Чонгук и черпал вдохновение на этапе редактуры. — На какой ещё башне Намсан? — папа поморщился, всем своим видом показывая, что ему не нравится эта идея. — Они уже там были раньше. В этот раз они пойдут на Мёндон — Рождество ведь скоро! Чонгук не был большим фанатом папиных трудов, но и сам находил в них отдушину и частичку прежнего себя, который любил наслаждаться процессом и создавать что-то новое, сидя у себя в комнате, вместо того, чтобы рисковать своей жизнью на улицах большого города. Но эта путаница с годовщиной и датами заставила его задуматься. — Ты же только что сказал, что у них годовщина свадьбы, — проговорил он без особой уверенности. Папа давно об этом не рисовал, так что они оба могли ошибаться. — У них свадьба была зимой, — сказал он. — Вот и праздновать лучше на Мёндоне. — Разве у них свадьба не в сентябре была?.. — В декабре, — упрямствовал папа, и от необходимости доказывать что-то у него вздувалась венка на лбу и глаза наливались кровью. Это был безобидный разговор о манхве, а он так злился, что блокнот в его руках подрагивал. Глядя на Чонгука исподлобья, он больше не видел в нём своего ребёнка — только ненавистного врага, который ставил под сомнения слова создателя и пытался выбить его из колеи. От этого в груди поднималась ярость, утяжеляя дыхание. — Хорошо, без проблем, — Чонгук прочёл это в папиной позе и свирепых вдохах и выдохах. — В декабре, значит, в декабре… Он соглашался, зная, что пожалеет об этом в будущем, когда полночи будет всё перерисовывать. И это будет не одна сцена, а целая глава, к сожалению. — Ты врёшь! — вдруг вскричал папа. Его глаза сощурились, впиваясь в Чонгука обвинительным взглядом. Поддаваясь внезапному порыву, он вскочил со стула и замахнулся блокнотом. Чонгук от этого невольно сжался, поднимая руки, чтобы прикрыть лицо на случай, если папа в него всё же бросит свои наработки. Дебора не пыталась подсластить горькую правду и с первого, незначительного проявления агрессии у господина Чона предупреждала, что однажды эти моменты станут страшнее и дольше. И когда слов не хватит, чтобы решить это, понадобится круглосуточное наблюдение врачей и оланзапин внутримышечно для успокоения. Чонгук мог сколько угодно молиться о том, чтобы такой момент не настал, но он неумолимо приближался. Возможно, даже был прямо сейчас. Короткий стук в дверь лишь ещё больше разозлил отца. Он взревел от злости, готовый наброситься и на Чонгука, и на Сэби, что заглянула в комнату, чтобы попросить о помощи на кухне. И если Чонгук был к этому готов, Сэби была ошарашена блокнотом, ни с того, ни с сего полетевшим в её сторону. — Папа! — Чонгук попятился назад и вытянул руку, не давая блокноту попасть в девушку и отбивая острый угол ладонью. Саднило здорово, но волнение было сильнее. — Ты мне не сын! — зашипел отец, продолжая глядеть со злобой и бормотать на грани шёпота. — Мелкий ублюдок! Проклятие!.. Чонгук должен был сделать с этим что-то. Внезапно набросившись на старика, он сжал его плечи в крепких блокирующих объятиях и подтолкнул его к кровати. — Сэби, принеси мне бутылку воды и рисперидон из ванной, пожалуйста, — попросил он, перемещая одну руку на папины ноги, когда он начал брыкаться. Приходилось перекрикивать его ругательства. — Пузырёк за зеркалом. Сэби пробежала пару шагов до ванной комнаты, распахивая шкафчик с зеркальной дверцей и пересматривая десяток разных пузырьков с таблетками в поисках названия на букву «R». Она была в стрессе, ужасно переживая и за Чонгука, и за господина Чона, и сама не понимала, как смогла прочесть и перевести предупреждения о дозировке и советы по приёму, что были написаны на этикетке. Она осознала это гораздо позже, после того, как Чонгук сказал ей ужинать и мыться без него, и остался убаюкивать своего отца. На ужин ничего особенного она готовить не стала, а стряпня Чимина давно закончилась. На выбор была или пицца из морозилки, или фрукты и хлеб с джемом. Сэби предпочла второе. Она до последнего надеялась, что Чонгук быстро справится, поэтому приготовила больше тостов с джемом, чем могла бы съесть. Выгрызая хрустящую снаружи и мягкую внутри мякоть и оставляя только корочки, она заставила себя написать сообщение Мэи, не в силах звонить и говорить с ней, и коротко отписалась на пропущенные вызовы и прощания летящего в Париж Чимина. Её голова болела от всех этих переживаний за других людей. Но сильнее всего болело из-за Чонгука. Он был лишён привилегии уйти и закрыться от всех, чтобы просто перевести дыхание, не то что полноценно отдохнуть. — Сэби? Ты почему сидишь тут? Его тихий вопрос пробился через гул холодильника и заставил её оторваться от блокнота, в котором она уже целую страницу мелким шрифтом исписала. — Завтра у тебя сеанс с врачом с утра… — Чонгук помнил даже это. — Кто-нибудь сможет тебя отвезти вместо Чимина? — Я попросила папу заехать за мной, — Сэби закрыла блокнот с первым шагом Чонгука в сторону стола. Он заметил тарелку с хлебными корочками и крошки, и направлялся туда, чтобы убрать. — Я сама всё сделаю, — Сэби попыталась остановить его, но Чонгук всё равно подхватил со стола тарелку и смёл в неё крошки салфеткой. — Лучше ложись спать, — сказал он, сам едва подавляя зевание. Ссоры с папой всегда его очень выматывали и оставляли после себя не просто гадкое послевкусие, но и ком в горле. Показывать это кому-то он совсем не хотел, но Сэби всё и так видела. — Я помою, — вызвалась она, перехватывая у него тарелку. — Правда? — Чонгук ей не очень доверял в этом плане. Дома она вряд ли таким занималась. — Да, — она закивала, хватая с подставки красную губку и несколько раз сжимая её в руке. — Ты лучше сам поешь и ложись. У тебя ведь завтра работа. — Очередное бессмысленное сидение в пожарной части, — его слова сопроводил шумный выдох. Его убивало ничегонеделание. Ему нужна была настоящая работа, чтобы абстрагироваться и не думать о домашних заботах. — Хочешь, я заеду после сеанса? — предложила Сэби. — Могу привезти корейскую еду для тебя и мексиканскую для твоих коллег. Чонгук должен был сразу отказать и не мучить себя фантазиями об ещё одной нервной трапезе с командой и Сэби, но заминка в пару секунд дала ей положительный ответ. — Я заеду, — утвердительно сказала она. Чонгук пока не определился, была это плохая идея или ужасная, но лицо Софи стояло у него перед глазами всё то время, что он запихивался тостами. Он только и думал о том, что коллеги снова будут смеяться над ним и его очевидной увлечённостью Сэби. Это раздражало. А с другой стороны — идея побыть с ней подольше, пока в части никого нет, вызывала предвкушение. Она ещё не испробовала их бильярдный стол в зоне отдыха. — Спасибо, — Чонгук поблагодарил её, когда она забрала его тарелку, чтобы помыть. После него тоже остались крошки, и Сэби сама их убрала, следуя его примеру с салфеткой. — Господин Чон ужинать не будет? — спросила она, задерживая его в кухне ещё на пару секунд. — Нет. Я уже уложил его спать. — Хочешь, теперь я уложу тебя? — предложение Сэби звучало как очередное заигрывание с её стороны, но когда их взгляды пересеклись на секундочку и Чонгук смутился, стало очевидно, что она спрашивала серьёзно. Ему снова нужно было сказать одно короткое «нет», но он предпочёл опереться на столешницу и спросить: — Как? У него и в мыслях не было выглядеть соблазнительно, но даже если было, после всего Сэби видела в нём крошечного сонного котёнка. Насухо вытерев чистые тарелки и руки полотенцем, она подошла к краю стола, где стоял Чонгук, и взяла его лицо в ладони. Ласково проводя по его скулам в поглаживаниях, она ответила: — Сегодня я могу почитать для тебя. Или спеть. Я хорошо пою. По крайней мере, мне так помнится… В планах Чонгука было запереться в ванной и простоять под горячим душем, пока бы тяжесть в груди не отпустила, но в руках Сэби даже дышалось легче. — Что ещё ты можешь? — спросил он, немного расслабляясь и опуская свою тяжёлую голову ей в ладони. Сэби не стала отвечать как прежде, перечисляя варианты, и притянула его ближе, укладывая голову себе на плечо, а руки перемещая на его спину. Теперь её поглаживания сконцентрировались в районе лопаток, и каждое ласковое продвижение вверх по позвоночнику вызывало у Чонгука мурашки. Его мама всегда так делала — поглаживала его при объятиях и осторожно похлопывала по спине, как бы говоря, что всё понимает. Это успокаивало быстрее душа. Чонгуку нравилось зарываться лицом в шею Сэби, вдыхать запах апельсина и базилика, ненавязчивый, но стойкий, ощущать её присутствие под собой, дышать вразнобой, отчётливо чувствуя, когда её плечи немного приподнимаются, и когда опадают под ним. Чонгук считал себя максимально не тактильным из-за того, что его некому было обнять и приласкать, но теперь такой человек нашёлся, и это ощущалось слишком хорошо, чтобы врать себе или ей. — Не обижайся на моего папу, пожалуйста, — пробормотал он, пытаясь сбить себя с мыслей о её мягкой коже и приятном запахе. — Я не обижаюсь, — одной рукой она поднялась к его затылку, осторожно перебирая волосы чуть ниже того места, где расположился будущий шрам от рассечения. — Я понимаю, что он болен, и делает это не со зла. — На меня тоже не обижайся, — попросил Чонгук, прячась ещё глубже в изгибе её шеи. От этого Сэби стало немного щекотно и она хохотнула, отстраняясь. — На тебя? — её глаза были похожи на тёмную сторону Луны, на фоне которой поблёскивал свет горящих метеоритов. Чонгук так не хотел, чтобы они выгорели дотла из-за него, как Чимин и предупреждал, но в нём тоже горело, и по правилам сначала нужно было помочь себе, а потом уже — ближнему. — Почему я должна на тебя обижаться? — Сэби всё ещё улыбалась, доверяя ему больше, чем сам Чонгук себе доверял. Его взгляд охватил всё её лицо, пытаясь предугадать эмоции ещё до того, как произнёс: — Ты нравишься мне, Сэби. Неизвестно, на что он рассчитывал — может, на внезапное пробуждение её памяти? — но она лишь снова засмеялась. Её пальцы ласково коснулись мочки его уха и соскочили на острую линию подбородка. Чонгук таял от этих прикосновений, чувствуя эйфорию и приятную слабость во всём теле. Они двигались навстречу друг другу, и рядом не было никого, кто мог бы их остановить. — Я всё-таки немного обижаюсь за то, что это не «я тебя люблю больше всего на свете, спасибо большое, что ты моя жена», — она чуть приподнялась на носочках, касаясь кончика его носа своим и закрывая глаза. — Но это твоё признание тоже очень милое… Она не была уверена, услышал ли он её, потому что на последнем слове он подхватил её нижнюю губу своими, из-за чего оно вышло смазанным и глухим. Чонгук слизнул его вместе со сладким вкусом ягодного джема, и сразу же потянулся за добавкой. Сэби оставалось лишь приоткрыть рот навстречу, поощряя чередование губ и языка, и активно отвечая тем же. Первый поцелуй был проверочным, но у этого не было никаких лимитов по продолжительности или интенсивности. Поцелуй перестал быть просто поцелуем слишком быстро. В нём появилось что-то настойчивое и сбивающее с мыслей. Сэби поймала себя на том, что перестала следить за наклоном головы или движениями губ, перестала контролировать себя, охотно доверяясь чужим губам и рукам. Чонгук смёл картонную коробку с салфетками на пол, освобождая место для Сэби. Забраться на стол сама она смогла бы только в прыжке, но с помощью Чонгука оторвалась от пола без каких-либо трудностей и всего через секунду ощутила гладкую твёрдость под собой. Так целоваться было гораздо удобнее, как и обхватывать крепкие бёдра ногами, и водить руками по напряжённой спине не для того, чтобы понежничать, а с целью подхватить и поднять край свитшота. Сэби хотела всё и сразу, а Чонгук хотел Сэби и сохранить толику здравого смысла. — Давай не будем торопиться, — попросил он, разжимая её пальцы и опуская ткань обратно. — У нас ещё есть время. Время опомниться, передумать или удовлетвориться сегодняшней двойной ошибкой и больше на эти грабли не наступать. — Ожидание меня убивает, — со стоном сказала Сэби. — Но я потерплю, потому что люблю тебя. Стрелки часов словно замерли, и единственный стук, который беспокоил Чонгука, исходил из его грудной клетки. — Любишь? Меня? — Люблю, — повторила она, улыбаясь почти что безумно. Чонгук не слышал этих слов целую вечность и забыл, как это приятно. И плевать, что помимо этого чувства пустоту заполняла вина и осознание лжи. Настоящая Сэби никогда не любила Чонгука, но он бы этого очень хотел.