ГЛАВА 1 ⚜︎ СРЕДИ РУИН И ПЕПЛА

༺ 𖤍 ༻

❦ Джейн Сноу ❦ Запах резни не меняется нигде, всё равно, стоишь ли ты по колено в снегу у стен Винтерфелла или вязнешь в болотной жиже Речных Земель, он всегда один и тот же, кислый, тяжёлый запах человеческих тел, вперемешку с дерьмом, ржавчиной железа и сладковатой, приторной гнилью умирающей плоти, которая лезет в нос, садится на язык, забивается под ногти и в волосы так, что через какое-то время уже невозможно понять, где кончается мир и начинается она, потому что она сама становится этим запахом. Лазаретный шатёр под стенами Харренхолла дышал этим смрадом. Каждый вдох приносил новые стоны, новые хрипы, новые проклятия и молитвы, обращённые к богам, которые, судя по всему, давно отвернулись и от этого проклятого замка, и от тех, кто под ним умирает. — Держи его крепче, Халлис! — крикнула Джейн. Собственный голос показался ей чужим, осипшим, сорванным. Но старый солдат всё равно услышал, вцепился в худые плечи мальчишки и вжал его в кроваво-бурые доски стола так, словно надеялся удержать не только тело, но и ускользающую из него жизнь. — Если он дёрнется, я перережу ему вену вместо сухожилия, — процедила она, склонившись над разорванной ногой. Молодой оруженосец Блэквудов, ещё почти ребёнок, шестнадцать зим от силы, лежал, стиснув зубами старый кожаный ремень. Ремень был насквозь мокрым от слюны и крови. Глаза у мальчишки были широко раскрыты, зрачки распухли от боли и ужаса, лицо побелело до синевы, лоб был мокрым от пота. Вместо правой ноги было размолотое копытами месиво, грязь, навоз, сломанные кости, обрывки кожи, в которых едва угадывались очертания конечности. Пахло так, что даже крыс под настилом, казалось, передёргивало. Она опустила взгляд, чувствуя, как по спине течёт пот под грубой, по-северному толстой туникой. Ткань прилипла к телу, как вторая мокрая кожа. Руки были по локоть в крови, тёплой, липкой. Она тянулась с пальцев тяжёлыми тёмными каплями и смешивалась на земляном полу с застарелой коркой прежних жертв. Казалось, сам пол стал живой, жадной губкой и пил всё, что на него лилось. — Тише, парень, тише, — бормотал Халлис, тяжело дыша, шрамы на его лице перекосило от натуги. — Леди Сноу знает, что делает. Заштопает тебя, будешь ещё зайцев по лесу гонять. — Лгать умирающим грех, — холодно отозвалась она, не поднимая глаз. Игла блеснула в дрожащем свете факела. Джейн окунула её в миску с кипящим вином. Пар ударил в ноздри, едкий, режущий, на миг перебил запах гноя и палёного мяса, но тут же смешался с ним, рождая новый, ещё более тошнотворный оттенок войны. Вино пузырилось, словно кровь в котле. — Бегать он уже не будет, — ровно добавила она. — Но ногу, может быть, оставим. Игла вошла в край раны. Плоть разошлась под сталью, как мягкое, слишком тёплое тесто. Мальчишка выгнулся дугой, ремень в его зубах жалобно хрустнул, из горла вырвался приглушённый вой, больше звериный, чем человеческий. Халлис навалился сильнее, прижимая его к столу. Джейн не дрогнула. Жалость роскошь, которой нельзя позволять себе там, где одно неверное движение руки стоит жизни. Джейн оставляла жалость снаружи, там, где туман прятал от глаз горящие костры, и приносила сюда лишь твёрдость и усталость. Кожаный передник, когда то жёлтый, теперь стал чёрно бурой корой из слоёв засохшей крови, поверх которой свежая ложилась алыми, почти чёрными пятнами. Волосы, стянутые в тугую северную косу, выбились у висков и липли к мокрому лбу тёмными прядями. Пот стекал по вискам, затекал в глаза, вытереть его было некогда. Спина ныла тупой болью, шея затекла, пальцы порой сводило судорогой, но за месяц под стенами Харренхолла она усвоила, что пока стоишь, пока дышишь и видишь, остановиться не имеешь права. Уже месяц войско стояло под Харренхоллом. Лагерь Чёрных расползся вокруг проклятых руин неровным кольцом палаток и костров, и это было не осадой, ведь замок был их. Это было чем-то другим, живой плотью, приросшей к оплавленному камню. Будто сам Харренхолл не отпускал тех, кто вошёл в его тень. Над грязными проходами реяли знамёна, чтобы всякий видел, под чьей рукой стоят эти шатры. Чёрный трёхглавый дракон Рейниры на алом полотнище бился на ветру рядом с серебристым морским коньком Веларионов. Чуть поодаль были воронье древо Блэквудов на жёлтом поле и серебряные форели Талли, прыгающие по синей волне. Яркие, расшитые золотом, гордые, словно не верили, что кровь течёт одинаково густо под любыми гербами. А меж ними были северные, серые лютоволки Старков на простой, выцветшей ткани. Север пришёл не за славой и не за землями. Он пришёл потому, что слово было дано, а на Севере слово стоит дороже южного золота. Иногда над башнями скользила длинная, змеиная тень, и воздух становился едким, горячим, пахнущим серой и пеплом. Караксес, Кровавый Змей, спал где-то в развалинах, свернувшись красной петлёй у чёрного камня, и даже во сне казался смертельно опасным. Значит, рядом был и его всадник, Деймон Таргариен, Бродяга, не легенда из песен и не призрак, а живой принц в полутёмных залах Харренхолла, где камень помнит огонь Эйгона Завоевателя лучше, чем молитвы живых, и где мёртвые короли шепчут в пустых коридорах. Часть войска стояла лагерем снаружи, но лорды и командиры заняли залы замка, те, что ещё не рухнули, те, где крыша не протекала дождём и золой. В этих залах держался Деймон, окружённый тенями и упрямством старых камней. Криган Старк, её сводный брат и лорд Винтерфелла, послал Джейн сюда не как воина. Она была гостьей, залогом, напоминанием о том, что Север держит клятвы, даже когда они ведут в земли, где снег тает в грязи, а честь превращается в монету. Её место было не на поле боя, а среди раненых, среди бинтов, раскалённой иглы, горячей воды и крови, среди такой крови, что её запах въедается в кожу навсегда. Перед дорогой Криган вложил ей в ладонь кинжал из чёрного стекла, вещь не для пира и не для хвастовства, а для ночи, когда сталь порой бесполезна. — Север помнит, Джейн, — сказал он, вкладывая кинжал в её ладонь. — Но, Север не жаждет новых могил. Лечи наших. Присматривай за дураками, которых я послал за славой. Тогда клинок обжёг её холодом, как лёд из крипт, который никогда не тает. Теперь он висел на поясе, и иногда, особенно по ночам, когда Харренхолл шептал в темноте, Джейн чудилось, что рукоять под пальцами дышит едва заметно, будто внутри чёрного стекла бьётся крохотное сердце. — Готово, — выдохнула она, затягивая последний узел. — Забинтуй его, Халлис. Если осталось маковое молоко, дай глоток. Она отступила от стола, вытирая ладони о тряпку, которая когда то была белой, а теперь стала того же бурого цвета, что и передник. Она сделала шаг назад и упёрлась в другую койку. В шатре почти не осталось места. Раненые лежали вплотную, на соломе, на голой земле, некоторые просто там, где упали. Блэквуды, Фреи, северяне, наёмники из Вольных городов, кровь на полу смешивалась так, что уже не имело значения, под каким знаменем сюда пришли умирать. Пол давно перестал быть просто землёй. Он превратился в липкий, вязкий настил из грязи, крови, гноя и мочи, перемешанных в одно. Каждый шаг отзывался влажным чавканьем. Крысы, которых давно никто не пытался травить, шуршали по углам, чуяли приближение пира и не различали, чья плоть лежит перед ними. За пологом шатра тёрся о землю летний туман, белёсый, густой, как скисшее молоко. Он опоясывал лагерь, прятался между шатрами, обвивал ноги часовых и делал их похожими на привидения. Иногда ранним утром, когда багровые угли в кострах ещё не разгорались в пламя, Джейн чувствовала в этой белой гуще что-то чужое, тонкий, колкий холод, которому не место так далеко на юге. От него кости вспоминали Винтерфелл, леса, схваченные инеем от дыхания, и чёрную линию Стены на горизонте. Холод приходил и уходил, как выдох спящего чудовища под камнем. Она затянула последний узел и только тогда позволила себе вдохнуть. Туман за пологом дрогнул. Он не отступил, будто застыл, потерял плотность, сделался прозрачным, мертвенно бледным. А потом шатёр залило оранжевым. Свет прорезал ткань, живой, горячий, слишком яркий для рассвета. Он лёг на лица раненых, вспыхнул на металле мисок и игл, превратил серое утро в огонь. На миг Джейн решила, что это факел. Но факелы не ревут. Рёв накрыл шатёр с первого удара, глубокий, протяжный, древний. Земля будто застонала под тяжестью этого голоса. Котлы на цепях задрожали, стойки качнулись, а иглы в миске отозвались тонким, испуганным звоном. Караксес. Первая мысль была привычной. Голос Кровавого Змея здесь уже знали, рваный, визжащий, бешеный. Но этот был другим. Тяжелее. Старше. В нём слышалось эхо времён Завоевания, когда драконы были больше, а их огонь горячее. И всё же вокруг стояла неправильная тишина. Не было суеты у входа, окрика, стука лат. Не прозвучало и имя Деймона, обычно оно летит впереди беды, как предупреждение. Только свет, заливающий шатёр. Только рёв, от которого дрожит воздух. И ледяная, мгновенная уверенность, что это чужой дракон. — Дракон, — у входа кто-то лишь выдохнул это слово. — Зелёные, — перекрыл всё новый крик. Полог шатра выгнулся внутрь, как грудь человека, делающего последний вдох, а в следующую секунду его вырвало наружу порывом ветра. В лицо ударил жар, сухой, обжигающий, лишающий воздуха. Туман снаружи вскипел, обратился в пар, и над рядами шатров и копий поползла стена огня. Пламя падало с неба, как расплавленное золото. Это было драконье пламя. — Все наружу! — закричала Джейн, подхватывая сумку и нащупывая кинжал на поясе. — Халлис, бери парня. Живее! Но драконье пламя не слушает ни криков, ни молитв. Огненная струя ударила в крышу шатра. Промасленная ткань вспыхнула мгновенно, как сухой лист у факела. Деревянные стойки застонали и изогнулись. Солома под больными занялась одна за другой, и те, кого Джейн перевязывала час назад, теперь корчились в огне, не успев толком осознать, что они ещё живы и уже снова умирают. Крик взметнулся так высоко, что перестал быть криком и стал сплошным, оглушающим гулом. Джейн рухнула на колени и прикрыла голову руками. Жар опалил кожу. Воздух внутри шатра превратился в огонь, которым нельзя было дышать. Рядом с треском обвалилась горящая балка и отрезала путь к дальним койкам. За ней в пламени корчились смутные фигуры. Кто-то тянул к ней руки, страшно похожие на те, что совсем недавно цеплялись за неё с мольбами о помощи. Сквозь огонь Джейн увидела мальчишку оруженосца. Он не мог подняться и не мог даже перевернуться. Лежал, вытянув к ней руку, пальцы уже начинали чернеть на концах. — Леди... Сноу... — шевельнулись его губы среди дыма. Она рванулась вперёд и сделала шаг. Потом ещё один. Крыша шатра обрушилась. Балки, ткань и раскалённый воздух рухнули внутрь одним оглушительным грохотом. Мир качнулся, и она инстинктивно присела, снова прикрывая голову. На плечи посыпалась горячая пыль, в лицо ударил дым, густой, чёрный, такой, что им нельзя было дышать. Джейн закашлялась, вслепую нащупала землю ладонями и поползла к светлой полосе у входа, туда, где ещё оставался воздух. Лагерь горел. Шатры вспыхивали, как факелы, ткань лопалась с треском и сгорала дотла. Люди метались между ними, уже почти не люди, а столбы огня, рвущиеся к реке, к грязи, к любой луже, где ещё могла быть вода. Лошади хрипели и метались, рвали удила, бились в упряжи. Несколько сорвались, выскользнули из ремней и, обезумев от страха, понеслись к воде, к берегу Божьего Ока. Деревянные телеги вспыхивали так, будто их и правда кто-то щедро поливал маслом. А над всем этим кружил дракон. Чёрной луной в небе. Вхагар. Джейн знала это имя, хотя ни разу не видела её. О древней драконице шептались у костров. Говорили, что она несла на себе королеву Висенью, пережила её, её брата, его сыновей и внуков. Говорили, что она помнит вкус пепла Харренхолла, и когда Вхагар спускается ниже, сама земля вспоминает вместе с ней. Её тень накрывала лагерь, и под этой тенью огонь казался тусклее. Джейн поднялась на четвереньки, пальцы сами нашли рукоять кинжала. Сумка с травами уже горела в лазарете, и сквозь пламя вспыхивали зелёные стеклянные пузырьки, лопаясь один за другим. — Нет... — сорвалось у неё. Она дёрнулась к шатру, глупо и безнадёжно, ноги ещё не успели понять, что всё кончено. Но чья-то сильная рука схватила её за ворот и рванула назад. — Сгоришь, дурочка, — хрипло прошипел мужской голос. Она увидела только часть лица, небритую щёку, шрам, вздувшуюся жилу на шее. Возможно, утром она зашивала ему плечо. Возможно, видела впервые. Спрашивать имя было некогда. Вторая струя пламени ударила сверху. Человек, державший Джейн, вспыхнул разом, как промасленная пакля. Он не закричал, только коротко выдохнул, будто из него выбили воздух. Рука ещё мгновение цеплялась за её тунику, пальцы судорожно сжались, прожигая ткань, а потом хватка ослабла. Джейн рванулась, поскользнулась на мокрой земле и, не удержав равновесия, съехала в сточную канаву. Ледяная жижа ударила в лицо, запах помоев прорезал дым и на миг оказался сильнее огня. Вода, смешанная с помоями, навозом и кровью, захлопнулась над головой. Холод полоснул по коже, как нож. На секунду остались только темнота и глухой гул пожара над поверхностью. Она вынырнула, хватая воздух ртом. Вместе с ним в лёгкие ворвался дым, горло свело кашлем, и Джейн согнулась пополам, пытаясь выкашлять из себя весь этот ад. Когда звон в ушах начал отступать, тишина оказалась ложной, её наполнили звуки. Треск горящих шатров. Ржание умирающих коней. И новые, чужие, тяжёлый топот, лязг стали, крики, в которых звучал приказ, а не мольба. Зелёные вошли в лагерь. Сквозь дым Джейн увидела плотные ряды людей в тяжёлых доспехах, зелёные плащи, факелы и копья. На щитах плясали гербы, маяк Хайтауэров, башни. Они двигались чинно, не торопясь, как палачи, которым уже никто не может помешать. Добивали тех, кого не успел сжечь дракон. Вхагар ревела над лагерем, но её всадник уже был на земле. Тень драконицы накрывала всё вокруг, из дыма отделилась высокая фигура в тёмных латах. И тогда Джейн увидела его. Он был высоким, в чёрных латах, местами оплавленных жаром, с мечом в правой руке и рваным плащом, тянувшим за собой колонну дыма и пепла. Он шёл, и дым, казалось, расступался перед ним. Он остановился шагах в десяти от неё и снял шлем. Серебряные волосы, слипшиеся от влаги и копоти, рассыпались по плечам. Лицо было острым, будто вырезанным ножом, с жёсткой линией скул. Один глаз был фиалковым, холодным, внимательным, как у хищника, который разглядывает добычу, прежде чем вцепиться. Левый скрывала чёрная повязка. На миг, когда пламя лизнуло дым, под её краем вспыхнул ледяной отблеск, словно под тканью лежал камень, которому не место в человеческом лице. Это был Эймонд Таргариен. Принц Дракон. Одноглазый. Убийца мальчишки над Штормовым Пределом, тот, о ком у северных костров шептали с ненавистью и страхом. Джейн поднялась, сначала на колени, выбираясь из канавы, потом на ноги. Вода стекала с неё, грязь тянула вниз, но спина сама выпрямилась. Он смотрел прямо на неё. Вокруг всё ещё умирали люди, горели шатры, Вхагар кружила над руинами, но в эту секунду, казалось, остались только они и Харренхолл за спиной. Его взгляд скользнул по серому плащу, по кожаному переднику, залитому кровью, по рукам. Он остановился на поясе, на чёрной рукояти кинжала, который странно поглощал свет, вместо того чтобы отражать. В фиалковом глазу мелькнуло хищное любопытство. Джейн медленно отстегнула ножны и вытащила кинжал. Обсидиан поймал отблески пламени, в глубине чёрного стекла сверкнул холодный синий свет, как лёд в древней трещине. Он смотрел не на неё, а на лезвие. Слишком долго для человека, у которого вокруг горит лагерь. — Драконье стекло, — произнёс он негромко, почти без эмоции. — Не слишком обычный выбор для рук, привыкших к игле. Откуда он у тебя? Джейн не ответила. Горло саднило от копоти, язык будто прилип к нёбу. Пальцы сжимали рукоять так крепко, что ломило кости. Он всё так же смотрел на лезвие, долго, слишком долго, а потом обвёл её взглядом медленно, оценивающе. Задержался на руках, запястьях, перепачканном переднике. Над руинами Вхагар ревела низко и протяжно, и земля дрожала от этого звука, как от далёкого удара. Джейн поняла, что если останется здесь, под открытым небом, шанса не будет. Харренхолл возвышался за спиной чёрной пастью, проломы, арки, тени. Узкие проходы, обрушенные своды, тьма, куда дракон не протиснется, а длинный меч станет обузой. Там можно раствориться. Там можно выиграть драгоценные мгновения. Она отступила на шаг. Ещё на один и бросилась к руинам, не оглядываясь. За спиной не поднялось ни крика, ни топота погони. Только размеренный звук шагов по пеплу, неторопливый, уверенный, как у охотника, который не боится потерять след. Потому что в Харренхолле некуда бежать, кроме как в его руки. Грязь чавкала под сапогами, цеплялась, тянула вниз, но Север научил бегать по дорогам похуже. Джейн рванула к оплавленной стене, к пролому, где когда-то, возможно, стояла дверь. Спина горела от его взгляда, но она не обернулась. Харренхолл приближался. С башен стекал дождём тёмный мох, трещины в камне напоминали шрамы. Оплавленные края стен блестели, как застывшее стекло. Казалось, замок наблюдает и глядит пустыми чёрными глазницами окон. Она перескочила низкий обломанный вал и нырнула в пролом. Воздух внутри был другим, холодным. Сырость и плесень били в нос, как в старом подвале, где веками гнили тайны. Но под этим холодом таился ещё один, тонкий, северный, царапающий кости. Холод, которому не место в Речных Землях. Кинжал на поясе дёрнулся, словно узнал. Рукоять, ещё недавно тёплая, стала ледяной. Джейн сжала её, чувствуя, как по коже бегут мурашки. Снаружи гул боя и рёв дракона приглохли и сменились гулким, пустым эхом. Шаги за спиной стали отчётливее. — Знаешь, как умер Харрен Чёрный? — его голос разошёлся по двору, отразился от стен и вернулся умноженным так, что трудно было понять, откуда он звучит. Внутренний двор Башни Плача был завален обломками. Огромные, оплавленные глыбы камня громоздились хаотичными кучами. Когда-то здесь были залы, галереи, лестницы. Огонь Эйгона превратил всё это в застывшую волну, остановившуюся в момент удара. Джейн прижалась спиной к толстой колонне, шершавой и влажной, и ощутила, как холод камня пробирает через тунику. — Он поверил в толщину стен, в высоту башен, — продолжал Эймонд, — думал, что камень выдержит всё. Его шаги были размеренными. Шпоры звякали, поножи скребли по камню, плащ шуршал, задевая края обломков. Он шёл так, словно это были охотничьи угодья. — И он был прав, — сказал принц. — Камень выдержал. Только Харрен не выдержал. Джейн разжала кулак, только сейчас понимая, что до боли стискивала край колонны. Ладонь жгло, кожа была разодрана, кровь смешивалась с сыростью камня. В подвалы, мелькнуло у неё. Вниз. Там тесно. Там меч ему помеха, а ей шанс убежать. Она сделала аккуратный вдох, заставляя сердце стучать тише, и выглянула из за колонны. Он был шагах в десяти, чёрный силуэт на фоне далёкого зарева лагеря. Меч в руке был опущен, но вся фигура оставалась натянутой струной. Голова медленно поворачивалась, единственный глаз цеплялся за тени. На его левой ноге, в районе бедра, темнело пятно. Это была кровь. Она сочилась медленно, но верно и впитывалась в кожу ремней. Он слегка припадал на эту ногу. Рана. Небольшая, но настоящая. Джейн опустила взгляд и нащупала у своих ног камень, тяжёлый, с острым краем. Она сжала его в ладони. — Выходи, — позвал он лениво. — Я не стану делать с тобой того, что делают солдаты с пленницами. Ты нужна живая. Он остановился и чуть повернулся к ней. На миг его лицо стало почти прекрасным, мёртвой, каменной красотой статуи. — Целительница, — повторил он. — С кинжалом из северных страшилок. Ты можешь пригодиться королю. Кровь шарахнулась к вискам. Ему было мало сжечь лазарет. Ему нужны были её руки, её голова, её шея на верёвке. Джейн бросила камень. Не в него, а в дальний угол двора, туда, где на груде железа валялись ржавые цепи и обломки решёток. Звон разнёсся по двору, оглушительный в тишине камня. Цепи отозвались, будто кто-то дёрнул их. Эймонд развернулся мгновенно. Джейн рванула к чёрному зеву арки, ведущей вниз. Там было тесно, темно, сыро. Там она могла исчезнуть в щели, где не пройдёт человек в латах. Камень под сапогами был влажным и скользким. Колено отозвалось болью, когда она перескочила с одного обломка на другой, но она уже почти чувствовала губами прохладный ветерок из подземелья. — Вот и ты... — сказал он у неё за спиной. Свист рассёк воздух прежде, чем Джейн успела понять, что именно он метнул. Удар пришёлся по голеням, это была не сталь, а тяжёлое кожаное, окованное железом. Ножны. Ноги подкосились, она рухнула вперёд, не успев выставить руки. Лицо встретилось с камнем. Губы лопнули, рот наполнился железным вкусом крови и пылью. В глазах вспыхнули искры. Кинжал вылетел из пальцев, скользнул по камню и упал рядом. Джейн попыталась перевернуться и прижать руки к голове. Сапог опустился ей на спину, вдавливая в землю. Вес лат и тела прижал так, что рёбра затрещали. — Бежать больше некуда, — произнёс он негромко, почти довольным тоном. — Отпусти меня, — выдохнула она, прижавшись щекой к камню и ловя воздух. Он навалился сильнее. В лёгких стало пусто, как в выжатом бурдюке. Пальцы заскребли по камню, не находя зацепки, ногти царапали шершавый край плиты. Сапог чуть ослабил давление. Рука в перчатке схватила её косу, намотала на кулак и дёрнула вверх. Спина выгнулась дугой, боль резанула от затылка до копчика, на миг потемнело в глазах. Вкус крови на губах. Холод камня под щекой. И его дыхание, ровное и спокойное, словно он просто остановился передохнуть. — К какому дому ты принадлежишь? — произнёс он бесстрастно, словно выпытывал тайну у камня. — Никакому, — хрипло ответила Джейн. — Я не принадлежу никому. Сапог вдавил её в камень сильнее, не жестоко, а методично, как мясник придавливает тушу перед разделкой. Боль прошила рёбра острой волной. Она попыталась вырваться. Бесполезно. — Ложь, — сказал он ровно. — Драконье стекло не носят безродные крысы. Да ещё с рунами Севера. Говори. — Я не крыса, — прохрипела она, пытаясь вдохнуть. Он наклонился и поднял её кинжал. Обсидиан в его руке не блеснул, он поглотил свет, оставив лишь глухой внутренний отблеск, словно в чёрном стекле жило пламя, но не находило выхода. Эймонд повернул клинок и изучил простые, грубо вырезанные руны, древние знаки Первых Людей. — Не каждой лекарке дают такое оружие, — продолжил он размышляюще, словно разговаривал сам с собой. — Значит, ты не просто лекарка. Сапог чуть сильнее вдавил её в камень, ровно настолько, чтобы рёбра отозвались хрустящей болью. — Скажи своё имя, — сказал он. Не приказ, а констатация. — И кому ты служишь. Он присел на корточки рядом, держа кинжал перед её лицом. Чёрная кожаная повязка на пол лица делала его похожим на статую, холодную и безразличную. И в этот момент над ними взвыло небо. До этого рёв Вхагар звучал над палатками, то ближе, то дальше, жадный и торжествующий. Теперь он изменился, в нём появилась настороженность, тяжёлое, протяжное недовольство, как у зверя, учуявшего что-то, чего не понял. Тень накрыла двор. Ветер ударил сверху, взъерошив Джейн волосы, несмотря на его хватку. Камень под ними дрогнул. Где-то над головой послышался треск. Не резкий, а тянущийся, и от этого только страшнее, словно ломали не дерево, а гигантский позвоночник. Пыль посыпалась сверху, забивая глаза, рот и нос. В трещинах старой кладки зашуршали мелкие камни. Вхагар садилась. Не на ровном поле перед стенами, а прямо на одну из стен Харренхолла, на ту самую нижнюю, под которой они стояли. Она чувствовала что-то внизу, под руинами, тонкий, ледяной запах, зов, не менее древний, чем огонь в её груди. Она чувствовала лёд, просачивающийся из подземелий, руны, шепчущиеся в темноте, и кровь Таргариенов, уже пролитую здесь и ещё не раз пролитую. — Нет... — выдохнул он. Это нет было не из тех, что говорят ребёнку, отбирая игрушку. Это было злое, обиженное нет человека, на чью волю осмелились плюнуть. — Вхагар, дохаэрис, — рявкнул он вверх, на высоком валирийском, как бросают кнут. — Стоять. Но драконица не слушала. Её вес осел на стену. Камень стонал. Треск становился всё громче. Джейн подняла взгляд. Он всё ещё держал её косу, сжимая в кулаке. Над краем двора, вместо полоски неба, теперь нависла тёмная, трескающаяся масса стены. В трещинах шевелились искры, сыпалась пыль. Плита начала падать. Прямо на них. У него был выбор. Позади, в нескольких шагах, зиял пролом, через который он вошёл во двор. Один рывок, и он мог бы отскочить, оставить её здесь, под камнем. Тело, прижатое его сапогом, не успело бы даже прикрыть голову руками. Джейн видела, как его глаз метнулся вверх, к падающему камню, потом к пролому, потом к ней, распластанной на грязном полу, и снова вверх, туда, где его дракон, старший и упрямее, чем он сам, выбирал, куда опуститься, исходя не из приказа, а из древнего зова. Он выругался зло, грязно, по валирийски, и отпустил её косу. Не для того, чтобы бежать. Он ударил её плечом в грудь, сбивая с места, и они покатились по камню. Мир закрутился, обломки, пыль, обрывки неба, тень стены, свист воздуха. Они врезались в тёмный проём старой арки, ведущей вниз, в подвалы. Он навалился сверху, вжимая Джейн в пол. Его руки сомкнулись у неё над головой, латные перчатки упёрлись в камень, образовав над черепом что-то вроде жалкого, но всё же купола. Его вес придавил рёбра и вытеснил остаток воздуха. От него пахло железом, дымом и кровью. Свод рухнул. Грохот был таким, что перешёл грань звука и превратился в чистое, ослепительное ничто. Камень ломался, крошился и падал. Большие плиты били по его спине, по латам, по арке над ними и по полу. Пыль взорвалась облаком и забила рот, ноздри, глаза. Что-то тяжёлое скользнуло по его плечу, чиркнуло по щеке Джейн, оставив огненную полосу. Она не знала, падают ли они вниз. Был только грохот, вес и боль. Потом один особенно тяжёлый удар. Всё вздрогнуло, затем застыло. И наступила тишина. Не полная. Где-то далеко ещё трещали огонь и камни, кто-то кричал. Но все звуки стали приглушёнными, словно их обоих завернули в толстое одеяло из земли.

༺ ⚔ ༻