ГЛАВА 4. ФЕЛИЦИЯ И ШКАТУЛКА

Дворец Феликса. Большой. Светлый. Золотая лепнина на стенах, колонны в желтых тонах, сахарные завитушки везде, куда ни глянь. Через пять минут начинала болеть голова. — Ну вот! Дом! — Феликс раскинул руки, показывая сразу всё. — Здесь моя комната, там тронный зал, а тут... Из бокового коридора вышел парень с бумагами. Феликс едва не врезался в него, но парень спокойно отступил на шаг. — Месье Феликс, вы вернулись. И с гостьей. — Франц! Идеально! — Феликс хлопнул себя по лбу. — Франц, это София. София, это Франц. Моя правая рука, левая нога и вообще всё остальное,когда у меня этого не хватает.Поболтайте, а мне надо бежать! Там тюльпаны не распускаются, садовники паникуют. Я скоро! И убежал. Франц проводил его взглядом. Потом посмотрел на меня. Лицо спокойное, вежливое. Но глаза уставшие. Сильно уставшие. — Мадемуазель, — кивнул он. — Добро пожаловать в Фелицию. Надеюсь, месье Феликс не слишком вас утомил по дороге? — Нет, он... очень энергичный, — выдохнула я. — Это его дар, — ответил Франц. Спокойно, но в голосе чувствовалась усталость. — И его испытание. Пойдёмте, я покажу, где вы будете жить. Он повернулся и пошёл вглубь дворца. Я пошла следом. Потом была прогулка по городу. Феликс носился от одного места к другому, рассказывал, показывал, смеялся. То и дело хватал меня за руку или за плечо, чтобы повернуть туда, куда ему нужно. Франц шёл рядом молча. Изредка тихо поправлял: — Месье, «фонтан изобилия» запустили в прошлом месяце. Не позавчера. — Ой, точно! — Феликс даже не останавливался. В какой-то момент к нему подбежал садовник. Запыхавшийся, с вопросом про удобрения. Феликс на секунду стал серьёзным (насколько это было для него возможно)и отошёл поговорить. Я осталась с Францем у края площади. — Он всегда... такой? — спросила я тихо, глядя, как Феликс машет руками перед садовником. — Всегда, — ответил Франц. Без злости, без раздражения. Просто устало. — Это его способ жить. Если он остановится, боюсь, всё развалится. Мы помолчали. Я смотрела на прохожих, на яркие краски, и почему-то стало грустно……. — София! Эй, София! Феликс уже бежал обратно. Сиял, как будто ничего и не было. — Я тебе забыл показать самое главное! — Он схватил меня за плечи, развернул. — Смотри наверх!👆  Я подняла голову. Надо мной висело солнце. Большое, механическое, с улыбкой вместо лица,добрый смайлик в центре. Огромное, искусственное и какое-то... одинокое. — Оно греет, кормит и делает всех счастливыми! — Феликс держал меня за плечи, пальцы дрожали. — Оно принадлежит народу! Правда ведь, здорово?! Я смотрела и не могла ничего сказать. — Правда, — выдохнула наконец. — Оно прекрасно. Феликс рассмеялся, обнял меня за плечи и прижал к себе. На секунду.По детски,типо: «смотри, я поделился!». Сердце ёкнуло. От нежности. От жалости. От мысли, что такое долго не живёт. Он отпустил и побежал дальше. А я стояла, щурилась от его света и думала: эту улыбку я буду защищать. Потому что здесь она единственное, что по-настоящему. Ночью в Фелиции было холодно. Я ворочалась на мягкой перине, но сон не шёл. Тело гудело от чужой радости. Потом из коридора донёсся шорох. Я встала, пошла на звук. Дверь в кабинет была приоткрыта. Феликс сидел за столом. Обычный халат, без каких то золотых штучек.Перед ним  стояла стопка бумаг, исписанных мелко-мелко. Лицо бледное,не выспавшийся . — ...Просто нужно больше, — бормотал он.— Больше тепла, больше урожая. Тогда денег хватит. Они увидят... как я стараюсь... Пробормотал себе под нос, водя пальцем по цифрам. Палец дрожал. Это был просто мальчик,а не король,который просто заигрался и не знал,как выйти. Он повернул голову. Наши глаза встретились. В его взгляде мелькнула настоящая, дикая паника,типо : «меня увидели настоящим». А потом сработало. Он вскочил, и на лице, как по щелчку, зажглась та самая улыбка. — София! Не спится? — голос слишком громкий для ночи. — Я как раз... придумывал новый праздник! Всеобщий день объятий! Он взмахнул рукой. Неловко, размашисто,как ребёнок. И задел чернильницу. Она покачнулась. Медленно, будто нехотя, перевалилась через край. Глухой удар о мрамор. Не звон,а именно удар. Тяжёлый. Окончательный. Потом хруст. Синие чернила хлынули на пол. Растекались уродливой лужей, похожей на кровь. Осколки брызнули в стороны. Где-то в другом мире, в комнате,  в одиночестве,локоть молодого человека по имени Фёдор задел угол полки. Маленькая деревянная шкатулка кувыркнулась в воздухе и упала на пол.Крышка отлетела. Изнутри выскользнули яркие карточки. Он ахнул, присел на корточки, торопливо начал собирать их обратно, не глядя толком. Он не заметил тёмное пятно на карте с фигурой в фиолетовом и надорванный угол карты с растерянными глазами.  (Намекиии 😏) Феликс не двигался. Он смотрел на лужу чернил, на осколки и улыбка сползла с его лица.Осталось пустое, потерянное выражение, от которого стало физически холодно Он медленно, с отчаянием опустился на стул  — Я просто хочу... — голос тихий, почти шёпот, обращённый к осколкам, к чернилам, к ночи. — Чтобы все были счастливы... Почему это так сложно? Ни театральности. Ни жалобы. Просто горькая правда, которую наконец признали  Я толкнула дверь и вошла. Он даже не вздрогнул. Только медленно поднял глаза. В них не было смущения, не было злости. Только усталое, детское недоумение. Я опустилась на колени на холодный пол  и начала собирать осколки. Острые. Холодные. Я чувствовала ,как он на меня смотрит  — Прости, — прошептал он тихо . — Я не хотел... чтобы ты видела. — Я знаю, — ответила я так же тихо, продолжая собирать стекло. — Но я вижу. И... я ценю. Больше мы в ту ночь не разговаривали. Он сидел, а я собирала осколки его чернильницы и ну понимала: склеить можно только первое. А в тишине между нами будто что-то звенело. Далеко. Еле слышно. Как будто где-то упала шкатулка. Мы этого не слышали. Но всё уже было по-другому. Утром на собрании Феликс молчал. Сидел, уставившись в стол. И когда Вару лениво ткнул пальцем в мою сторону: «Эту болтушку я заберу. Научу держать язык за зубами». Феликс просто кивнул. Не поднял глаз. Он больше не пытался всех осчастливить. Я смотрела на его опущенную голову и понимала: я ухожу не из страны. Я ухожу от первой иллюзии этого мира. Самой хрупкой. И самой честной. Она треснула не потому, что кто-то хотел её разбить. Просто оказалась слишком тяжёлой для него одного.