Глава 6—БЕЗ ВЕРЫ (ЗОНТОПИЯ) 🔵

ГЛАВА 6. Мы шли по белизне. Я смотрела вперёд, ища глазами те красные камни, которые видела во сне. Но их не было. Только пустота. Зонтик шёл рядом, всё время теребя рукав своей голубой кофты. — Алебард не любит, когда приходят без спросу — бормотал он. — Но для тебя… он сделает исключение. Ты же особенная.. Он говорил так, будто сам в это не очень верил. Я просто кивала. Впереди начало что-то проступать. Стены. Высокие, серо-голубые.Они не защищали город , они просто отделяли его от белизны. Мы подошли к воротам. Точнее, к узкой тёмной башенке, похожей на старый склеп. Внутри пахло пылью и деревом. Зонтик дёрнул за верёвку. Сверху посыпалась труха, и с скрипом опустилась деревянная платформа — какой-то древний лифт. — Заходи, — сказал он. Мы поднялись в темноте. Механизмы выли. Потом пошли по узкому коридору внутри стены. В нишах горели синие шарики, света давали ровно столько, чтобы не расшибиться. Лестница. Ещё лестница. Коридор. Потом ещё один. Наконец Зонтик остановился перед старой дубовой дверью. На ней был вырезан маленький зонтик, простой, некрасивый. Зонтик замер. Глубоко вдохнул, будто собирался прыгнуть в воду. Приоткрыл дверь, заглянул: — Алебард?.. Можно? Тишина. Потом голос — ровный, спокойный: — Войдите. Зонтик толкнул дверь. Мы вошли в длинный зал, похожий на церковь. Потолок высоко, в темноте. Вместо ламп,были свечи в тяжёлых железных подсвечниках. В дальнем конце зала стоял Алебард. Перед ним было огромное зеркало в золотой раме. Он стоял спиной к нам, смотрел на себя. В зеркале я разглядела его: светлые волосы собраны в хвост, тёмно-синий камзол с вышивкой. Он что-то шептал, поднося открытую ладонь к груди. Отрабатывал жест. Красивый, точный. — Господин, — наконец сказал он, закончив репетировать. Голос мягкий, красивый,как у проповедника. Он медленно повернулся. Лицо как с картины. Глаза светло-голубые, такие же, как волосы. Он посмотрел на Зонтика.Потом перевёл взгляд на меня. Не враждебно. Оценивающе. Я стояла в своей обычной одежде, бледная,с иной внешностью,чем у зонтопийцев, явно не отсюда. — Гостья — сказал Алебард. В голосе — ни намёка на радушие. Он слегка поклонился,идеально вежливо. Но глаза остались ледяными. — Господин, как всегда, милостив, — продолжил он, глядя на Зонтика. — Открывает наш дом таким… необычным гостям. Наш мир, к сожалению, не любит резких контрастов. Он ждал. Ждал, что Зонтик объяснится. Зонтик сжался. — Она не будет мешать, Алебард, — пробормотал он в пол. — Я просто… показать хотел… — Конечно, Господин, — мягко перебил Алебард. В его голосе не было злости, но Зонтик сразу замолчал. — Ваша воля это закон. Я просто позабочусь, чтобы её присутствие не нарушило нашу гармонию. У меня внутри что-то ёкнуло. Не страх,а знакомое раздражение. Как в школе, когда учительница говорила: «Мы все стараемся, а ты портишь». Я не кричала. Сказала тихо, но чётко: — А гармония у вас какая-то беззвучная. Как в музее. Боитесь, что я засмеюсь? Зонтик дёрнулся, взглянул на меня умоляюще. «Молчи» — говорили его глаза. Алебард даже бровью не повёл. Чуть склонил голову, разглядывая меня как занятную, но не очень ценную вещь. — Смех это радость. Но всему своё время. На улицах наши люди смеются. А здесь... — он обвёл взглядом зал, — здесь благоговение. Вы же не станете кричать в библиотеке? — Я и не собираюсь кричать, — ответила я. Злость уже подкатывала к горлу. — Я просто спросила. А вы говорите так, будто я уже всё испортила. Я только вошла. — Предусмотрительность ..это порядок, — улыбнулся он чуть заметно. — Вы тут… выделяетесь. А всё необычное привлекает внимание. Внимание рождает вопросы. А вопросы могут посеять сомнения. А сомнения ,единственное, чего наш народ не должен знать. Для их же блага. «Для их же блага».  Я знала его пять минут, а уже ненавидела. Эту липкую, удушливую «заботу». Маску благородства, за которой прятался холодный расчёт. — То есть ваш народ должен жить как дети? В неведении? — не выдержала я. Зонтик тихо охнул. Алебард сложил руки за спиной. Выпрямился ещё сильнее. — Дети счастливы, когда верят в добрый мир. Мы даём им этот мир. Уверенность, еду, дом, веру в высшую волю. Разве это не милосердие? — Это ложь! — голос дрогнул. — Вы держите их в темноте! И его тоже! — я махнула на Зонтика. Тот сжался, готовый провалиться сквозь пол. На лице Алебарда впервые появилось что-то кроме вежливости. Лёгкая, брезгливая усмешка. — Господин, — обратился он к Зонтику, меня игнорируя. — Простите за эту сцену. Я недооценил степень… возбуждения вашей гостьи. Ей нужен отдых. Уединение. Не предложение. Приказ. — Я не возбуждённая! — почти выкрикнула я. — Я просто вижу — тут что-то не так! Ты сам его боишься! — я ткнула в Зонтика. Он побелел. Губы задрожали. — София… пожалуйста… Алебард, она не хотела… — Всё хорошо, Господин, — голос Алебарда снова стал мягким, успокаивающим. Он шагнул вперёд — Усталость, стресс. — Он посмотрел на меня. В его взгляде читалось: «Ты проблема. А проблемы здесь решают. Тихо». — Думаю, гостье пора в её комнаты. Там тихо и спокойно. Я провожу. Не спросил. Просто развернулся и пошёл к другой двери. Уверенный, что мы пойдём за ним. Я стояла, сжимая кулаки. Вся дрожала. Я только что объявила войну. Шёпотом. Мой враг даже не обернулся. Зонтик тронул меня за локоть. Пальцы ледяные. — Пойдём, — прошептал он. В голосе — мольба. — Пожалуйста. И мы пошли за Алебардом. Как двое школьников за директором. Дверь за нами закрылась с тихим, окончательным щелчком. --- Шесть дней в Зонтопии научили меня новой несвободе. Не тюрьма Пика,не Куромаку с его унылым порядком. Первый день прошёл в онемении после той стычки. Алебард поселил меня в дальней комнате,чистой, пустой, с окном во внутренний дворик. «Для вашего спокойствия», — сказал он. Я услышала: «Под надзором». Он был везде. Мы встречались в коридорах — он спешащий, я блуждающая. — Заблудились? Библиотека в другом крыле, — бросал он на ходу, не сбавляя шага. Без заботы. Просто констатировал: ты не на месте. — Я просто иду, — кидала я в спину. — Вид с Западной галереи лучше. Там перспектива линий безупречна. Напоминает, что у всего есть своё место, — долетало уже из-за угла. Я, разумеется ,проигнорировала его совет.(нахер надо) Зонтик был моим единственным другом в этом городе. Но видеться мы могли только тогда, когда Алебард уходил по делам ,читать проповеди на площади, решать вопросы или просто создавать видимость работы, чтобы народ его уважал.Вот так вот. В эти часы Зонтик приходил ко мне. Иногда мы прятались в старой часовне наверху. — Он не всегда был таким, — шептал Зонтик однажды, рисуя пальцем на пыльном стекле человечка под зонтиком. — Раньше я сам пытался говорить с народом. По телеграфу. Стучал ключиком... А потом люди стали задавать странные вопросы, жаловаться. Оказалось, министры врали мне, а телеграфист передавал не те слова. Всё было неправильно. Я так боялся. — Он вздохнул. — А Алебард всё исправил. Порядок навёл. Теперь всё ясно. — Это не порядок, Зонтик, — говорила я тихо. — Это тишина. Его тишина. — Зато безопасно, — отвечал он. И у меня сердце сжималось. Он был благодарен за свою клетку. Потому что она защищала его от правды,от того, что он сам не справлялся. Алебард, конечно, знал про наши встречи. Иногда возвращался пораньше и «случайно» заставал нас в коридоре. Смотрел на Зонтика,тот сразу замолкал и прятал глаза. Потом переводил взгляд на меня. — Господин, вы устали, — говорил он, глядя на Зонтика. — Долгие разговоры утомляют. Гостье тоже стоит отдохнуть. Зонтик виновато смотрел на меня и уходил за ним. А я оставалась стоять. Чувствовала себя не гостьей, а мусором, который терпят из вежливости. Таких стычек было много. За завтраком он мог сказать: — Вы носите тёмное. Это не подходит к нашему городу. Хотите другую одежду? — Мне нормально, — отвечала я. — Нормально бывает в лесу. В храме должно быть чисто. На шестой день Зонтик сам предложил прогулку. — Хочу показать тебе площадь, когда там пусто, — сказал он.  Мы вышли. Он в капюшоне, лица почти не видно. И там, на площади, я увидела это. Оно возвышалось над крышами ,выше самого дворца. Огромная, серая статуя из бетона. Ещё не достроенная,торчала арматура, валялись доски, рабочие на лесах возились у локтя. Но уже было видно, что это. Три лица. Пустые глазницы смотрели на город. Четыре руки,одна со щитом, другая с секирой, третья недоделана, четвёртая застыла в властном жесте. На лбу лавровый венок из цемента. Не бог. Памятник. Памятник силе, которой не было. Я посмотрела на Зонтика. Он стоял, задрав голову, и смотрел на это трёхликое чудовище. Лицо под капюшоном было пустое. Не испуганное, не злое. Просто пустота. Будто он смотрел на чужую могилу. — Это… он? — спросила я, хотя уже знала. Он вздрогнул. — А? Да… образ. Для народа. Алебард говорит, так нужно. Чтобы представляли что-то великое. — А ты хочешь, чтобы тебя так представляли? Он не ответил. Просто опустил голову. И в этом жесте был крик, который он не мог сказать вслух шесть лет. В груди поднялось горячее, злое. Не просто злость на Алебарда,а боль. Самого доброго, самого беззащитного человека здесь лепили в чудовище. Чтобы удобно было управлять. — Всё, — сказала я. Голос прозвучал твёрдо. — Я поговорю с ним. Зонтик схватил меня за рукав. Пальцы холодные, слабые. — София, не надо… Он сейчас занят. Отчёты, проблемы с мрамором для статуи… Я мягко убрала его руку. Посмотрела в глаза ,в эту синеву, полную страха. — Я знаю. Но я не могу на это смотреть. Ты мой друг. Я не позволю, чтобы тебя так… уродовали. Он открыл рот, но не сказал ни слова. Так и остался стоять на площади ,маленькая синяя фигурка под тенью огромного монстра. А я пошла во дворец. Толкнула дверь. Алебард стоял перед зеркалом, готовился к службе. Услышал шаги, обернулся. Не удивился. Только устало поморщился ,будто учёный, которого отвлекли от опыта. — Гостья. Какая настойчивость. Господин на площади задержался? Я подошла почти вплотную. В горле ком. — Зачем? Он медленно повернулся  — Простите, не понял вопроса. — Зачем ты строишь эту трёхглавую уродину на площади? Он усмехнулся. Сложил руки домиком. — Это не уродина. Это иконография. Воплощение принципов Зонтопии. Защита, справедливость, плодородие, мудрость. Народу нужен простой и сильный символ. Чтобы верить. — Народу нужен Зонтик! Настоящий! Живой! А не это чудовище! Ему плохо, когда он на это смотрит! Ты не видишь? На его скулах выступили красные пятна. Лёд треснул. — Господин, — сказал он жёстко, — человек чувствительный. Слишком чувствительный. Он не понимает: личность правителя должна стать символом. Его дискомфорт, это цена за стабильность. И он платил её молча. Пока, — голос стал тише и злее, — в его окружении не появились те, кто учит его бояться. Дверь приоткрылась. Вошёл Зонтик. Бледный, переминался с ноги на ногу, смотрел то на меня, то на Алебарда. Как ребёнок при ссоре родителей. — Алебард… София… пожалуйста… — прошептал он. Но мы уже не слышали. — Ты называешь слабостью то, что он человек? — я уже не сдерживалась. — Ты самого доброго превратил в пугало для своего херого  театра! Он шагнул ко мне. — Я ВЗЯЛ МАЛЬЧИШКУ, КОТОРЫЙ БОЯЛСЯ ТЕНИ, И СОЗДАЛ ЕМУ МИР, ГДЕ ЕГО БОГОТВОРЯТ! — рявкнул он. Голос грохнул, как гром. — Я СДЕЛАЛ ЕГО СТРАХ ОСНОВОЙ ВЕЛИЧИЯ! Я ПОСТРОИЛ СИСТЕМУ, ГДЕ ЕМУ НЕ НАДО БОЯТЬСЯ, ВЫБИРАТЬ, ОТВЕЧАТЬ! И ЭТО ЕДИНСТВЕННОЕ, ПОЧЕМУ ВСЁ ЭТО, — он махнул рукой на город, — ЕЩЁ НЕ РАЗВАЛИЛОСЬ! Мы стояли друг напротив друга. Тяжело дышали. — Алебард, не кричи на неё… — пискнул Зонтик, делая шаг к нам. — Ты просто помешан на контроле! — перекрыла я его. — Тебе нравится быть кукловодом! Ты притворяешься его голосом, его волей! Алебарда будто током ударило. Рука дёрнулась вверх ,не кулак, а растопыренные пальцы. Жест слепой, бессильной злости. Желание смахнуть, уничтожить то, что бесит. Я не отшатнулась. Наоборот выпрямилась, подняла подбородок. Смотрела в его глаза, в эти синие озёра, которые сейчас кипели. — Попробуй только руку поднять, — прошипела я. Не угроза. Просто факт. Он замер. Дрожь прошла по руке, по спине. Мышцы на скулах ходили ходуном. В глазах .ярость, брезгливость, и что-то ещё, тёмное, что он пытался задавить. Медленно, с усилием, он опустил руку. Сжал в кулак у бедра. — Уйди ты уже, — выдавил сквозь зубы. Голос хриплый, опасный, без той привычной сладости. — Уходи. — Вот и уйду! — Ну и уходи! — Уйду! Я резко развернулась. Зонтик стоял на пути, глаза полны слёз. Я мягко отодвинула его и пошла к двери. Рванула тяжёлую скобу, дёрнула на себя. Дверь с гулким стуком захлопнулась за спиной. Прислонилась к дереву. Сжимала дрожащие кулаки. Сердце колотилось в висках. Сквозь дверь голоса. Зонтик, тихо, срываясь: «Ну… зачем ты так… она же не хотела…» Алебард :устало, с презрением: «Попсихует и придёт. Подросток. Возраст такой ..нагрубить взрослым. Остынет». Я оттолкнулась от двери и пошла по коридору. Потом на улицу. --- Я шла, глядя в синеватую землю. Растворялась в толпе голубых одежд. Вокруг шум, телеги, выкрики. — Капуста! С хрустом! — Дорого, Марфа! — Так отборная, с молитвой политая! Два стражника у пекарни жевали лепёшки. Один глянул на меня, чуть приподнял бровь  , мол, странная птица и отвернулся. Три монашки прошли мимо, перебирая чётки. Последняя случайно встретилась со мной взглядом и улыбнулась,просто, по-соседски. Я кивнула в ответ. Чувствовала себя актёром в чужом спектакле. Рынок, стража, флаги с зонтами на стенах ,всё было декорацией. Живой, привычной. А я ,как чёрным пятном, которое сюда не вписывалось. Я почти прошла мимо низкого храма из тёмно-синего камня, когда из дверей повалил народ после службы. Люди выходили медленно, с тем спокойствием, что бывает после долгой молитвы. Я опустила глаза, смотрела под ноги. Тук. Нога во что-то упёрлась. Лёгкий вскрик. Я едва удержалась. Передо мной стоял молодой человек.Рядом валялась трость из тёмного дерева. Глаза закрывала белая повязка. — Ой! — вырвалось у обоих. — Простите, я не заметила! — я подхватила трость, тёплую от его руки. — Ничего, ничего! — улыбнулся он. Улыбка добрая, смущённая. — Это я в проходе встал. Тут солнце в спину, от храма прохладно. Баланс теряю иногда. — Всё равно я виновата, — пробормотала я, чувствуя, как щёки горят. — Я София. — Армет, — улыбнулся он, опираясь на трость. — Вы, судя по шагам, не здешние. И шаги… будто убегаете от кого-то. Прямота обезоруживала. Не как у Алебарда ,колючая, оценивающая. А простая, как про погоду. — Просто гуляю — соврала я. — Вы из храма? — Ага. Слушал службу. Экзарх хорошо говорит. Голос приятный,успокаивает. А вы не ходите? — Я верующая…но— осторожно сказала я. — Просто у нас по-другому. — По-разному — хорошо, — кивнул он. — Главное, чтоб на душе светло было. Вот я, хоть и не вижу, как его изображают, — он махнул тростью в сторону статуи, — но чувствую: наш Зонтик добрый. Не такой суровый, как на чертежах. Наверное, он обычный человек. Старается, переживает… справится ли. Слова попали прямо в сердце. Кто-то ещё видел Зонтика живым! Не иконой, а человеком! От облегчения и злости за друга я выпалила: — Он и есть обычный! Добрый! Он не каменный идол с тремя лицами! Он живёт и боится эту статую, а Алебард его просто использует, чтобы… Я замолчала. Поздно. Сначала обернулись двое девушка с корзинкой и парень в очках. Услышали только конец: «…Алебард его использует». На лицах не гнев ,а удивление. Как будто кто-то заговорил сам с собой посреди улицы. Но следующий голос был другим. Молодой парень в синей куртке оторвался от разговора с другом и подошёл ближе. — Ты это о чём? — спросил он. В тоне не ярость, а презрение. — «Использует»? Первого министра? И Великого Зонтика? Вокруг начало собираться кольцо. Не толпа — несколько человек замедлили шаг: торговец, две девушки с книгами, ещё одна монашка. Не нападали,просто слушали. В Зонтопии редко бывают скандалы. Армет нахмурился под повязкой. — Всё в порядке, просто разговор… — Какой разговор, Армет? — перебил парень, поворачиваясь к людям. — Она говорит, что Первый министр — манипулятор, а Зонтик — не бог! Слышали? Шёпот пробежал по кругу. «Что?», «Кто это?», «Наглая…» Лица менялись: от любопытства к неодобрению. Девушка прижала корзинку к груди. Парень в очках снял их и протирал, отводя взгляд. — Я не то говорила! — попыталась я, но голос дрогнул. — Я просто… образ на статуе не совпадает с… — Образ? — перебил он, теперь уже громко, для всех. — Ты, в грязных тряпках, смеешь судить о нашем боге? Ты его видела? Ты чувствовала его милость? Или пришла смуту сеять? Слово «смута» сработало. Торговец нахмурился. Девушки замолчали. Взгляды стали жёстче. Пространство сжималось вокруг меня. Я не хотела спорить. Искра моего слова раздувалась в пламя. Стыд. — Я не хотела обидеть, — прошептала я, пятясь. — Простите. Я уйду. — Ага, беги! — крикнул он вслед, чувствуя поддержку. — Уноси свою ересь! И оденься нормально, прежде чем о вере судить! Я побежала. Нырнула в первый переулок. За спиной гудели голоса,как осы. Прижалась к стене, зажмурилась. Сердце колотилось в ушах. Глупо. Чудовищно глупо. Теперь не только Алебард знает, что я угроза. Теперь знает вся улица. --- На площади толпа расходилась. Тот парень, довольный, что-то обсуждал с торговцем. Девушки ушли, качая головами. Остался только Армет .Повернул голову туда, где я скрылась. Лицо, обычно спокойное, было тревожным,почти сочувственно. Вздохнул. Постучал тростью по камню. — Эх, София… — прошептал еле слышно. — С твоей прямотой… тебе бы в другое время. Или в другое место. —- Ночь в Зонтопии была не чёрной, а густо-синей. Улицы затихали, фонари на синих цепях светили тускло, молочно. Давление тишины в комнате стало невыносимым. Мне нужен был воздух. Настоящий. Я знала, куда идти. В длинном зале было светло . В дальнем конце, у стола с бумагами, стояли двое. Зонтик без плаща, в простой карточной одежде,он выглядел маленьким и потерянным. Он водил пальцем по карте, что-то тихо говорил. Алебард стоял рядом спиной ко мне, склонившись над чертежами. Скрежет грифеля по бумаге резал тишину. Я шагнула внутрь. Подошва скрипнула по полу. Оба вздрогнули. Зонтик обернулся. На миг лицо осветилось робкой радостью и сразу погасло. Он почувствовал, что я принесла с собой. Алебард не обернулся. Просто замер. Его спина была красноречивее слов. Я прошла мимо него, как мимо колонны. Подошла к Зонтику. — Я не могу здесь сидеть, — сказала тихо, но твёрдо. — Мне нужно выйти. На улицу. Зонтик заморгал. — На улицу? Сейчас? Ночь же… Ты заблудишься. Или что-то случится… — Ничего не случится. Просто пройдусь. Воздуха хочу. — Но я не могу отпустить тебя одну… — он беспомощно глянул на Алебарда. Алебард наконец отложил грифель. Медленно выпрямился, но не повернулся. Голос был  ровным,усталым, с раздражением, которое он даже не прятал. — Господин, если гостье скучно в её комнатах ,это печально, но не смертельно. Наш город безопасен. Ничего не случится. Это была не забота. Отмахивание. Как от мухи: «лети, лишь бы не жужжала». Зонтик колебался. — Алебард… может, не надо?.. — Чего не надо, Господин? — Алебард полуобернулся. В глазах скука и желание вернуться к чертежам. — Прогулка? Пусть идёт. Улицы пустые, чистые. Полезно остыть после такого… эмоционального дня. Зонтик сдался. Под давлением его усталого тона и моего упрямого молчания. Вздохнул. — Хорошо… Но ненадолго. Обещай, что будешь осторожна. — Обещаю, — я быстро обняла его. Он напрягся от неожиданности, потом расслабился. — Через час вернусь. Повернулась к двери. Алебард, уже склонившись над бумагами, бросил не глядя: — И ЧТОБЫ ЧЕРЕЗ ЧАС ТЫ БЫЛА ЗДЕСЬ. НЕ ЗАСТАВЛЯЙ ГОСПОДИНА ВОЛНОВАТЬСЯ!    В его голосе не было угрозы. Только глухое раздражение и желание, чтобы я исчезла. Он был уверен в своём городе. В своём контроле. — Ага, — бросила я и вышла. Дверь с глухим стуком закрылась. В зале стало тихо. Только гудели светильники. Зонтик смотрел на дверь, Алебард провёл линию на чертеже — чёткую, как все его планы. --- Воздух был прохладным. Пах пылью и цветами. Я шла по пустой улице, дышала. Голубые фонари отбрасывали длинные тени на синий камень. Тишина. Только мои шаги. Потом — ещё шаги. Чёткие. Быстрые. Сзади. Я не обернулась. Ускорилась. Шаги ускорились тоже. Холодный ком подкатил к горлу. Я рванула вперёд. За спиной  тяжёлый бег. Топот гулко разносился по стенам. Свернула в первый переулок, в узкий, тёмный. Хотела запутать следы. Ошибка. Он был уже рядом. Метнулась в другой проход ,между складами. Тупик. В конце ,высокая гладкая стена. Обернулась. Сердце колотилось в горле. В проёме, в голубоватом свете, стоял он. Тёмно-синяя куртка. Шагнул вперёд, и свет упал на лицо. Тонкие губы. Холодные глаза. Тот самый парень. Молчал. Смотрел. Потом пошёл. Перекрывая выход. Я прижалась к стене. Камень был холодный, шершавый. Он подошёл вплотную. — Кощунница, — прошипел ровно. Рука вцепилась в волосы. Головой..о стену. Мир взорвался белой болью. Я вскрикнула коротко, глухо. Он не дал опомниться. Схватил за горло, приподнял и снова затылком о камень. Тупой удар отдался по позвоночнику. В глазах поплыл туман. Пальцы сжались. Воздух перекрыло. Я царапала его руки, но он был сильнее. Другая рука ударила в живот. Под рёбра. Воздух вышибло с хрипом. Отпустил горло. Я рухнула на колени, давясь, хватая воздух. Не успела вдохнуть ,пинок в грудь. Спиной о мостовую. Боль в рёбрах пронзила белым огнём. Наклонился. Схватил за куртку, поднял ,коленом в лицо. Хруст. Тёплая кровь хлынула из носа, залила рот, горло. Я захлебнулась, кашляя красным. Бросил обратно. Головой о камень. Свет померк, сменился гулом и красной пеленой. Удары сыпались в бок, в спину, в ноги. Тяжело. Без злобы. Как работа. Потом он остановился. Постоял надо мной, тяжело дыша. Развернулся и ушёл. Шаги гулко затихали в переулке, пока не растворились в тишине. Я лежала. Не могла пошевелиться. Каждый вдох ,острая, режущая боль в боку. Лицо мокрое от крови, один глаз заплыл, не открывался. Я хрипела, пуская алые пузыри в лужу на синих плитах. Где-то вдалеке, сквозь гул в голове, пробили часы. Час. Срок, который дал Алебард, истёк. Я обещала вернуться. Но я уже никогда не вернусь. --- Кабинет Куромаку был тих. Только гудели серверы да мерцала голографическая карта на стене. Над сектором Пиковой Империи пульсировал красный значок: СВЯЗЬ ПРЕРВАНА. Куромаку стоял перед картой. Лицо каменное. В памяти всплывал голос Пика с последнего собрания: «…купол… трещины… они уже здесь…» Это не паранойя. Это язык человека, готовящего почву. Сначала=внушить страх внешней угрозы. Потом=указать на конкретного врага. Дверь открылась без стука. Вошёл Курон. — Товарищ Куромаку, вы вызывали. — Взгляни, — Куромаку ткнул в красную зону. — Связь с ПИ (Пиковая империя) оборвана шесть часов сорок три минуты. Полная блокада. Это не случайность. Курон оценил данные. — Может, техработы, — сказал ровно. Но в голосе не было веры. — Техработы, о которых нас не предупредили? В империи, где каждый шаг протоколируется? — Куромаку обернулся. — Его поведение на собрании было неадекватным. А если это план? Шумовая завеса? Пока он кричит о трещинах в куполе, его генералы готовят трещины в наших стенах. Он взял планшет. — Подозрения,не приказ. Но игнорировать их =самоубийство. Поедешь в ПИ. Курон замер. — Задача? — Восстановить связь. Формально=помочь. Реально=оценить обстановку. Войска, логистика, настроения. Узнай, готовится ли он к войне. Будешь моими глазами. — Понял. Выезжать? — Сейчас. Возьми... Резкий гудок коммуникатора. На экране: ЗОНТИК. Куромаку нахмурился. Звонок от самого тревожного из клонов в такое время. — Слушаю. В динамике были не слова. Сдавленный хрип, рыдания, паника. — О-она… не дышит… вся в крови… на улице… Куромаку не дрогнул. Только пальцы сильнее сжали трубку. — Координаты. — Переулок… за храмом… я не знаю, что делать… — Не трогай её. Стой на месте. Выезжаю. Связь оборвалась. Куромаку повернулся к Курону. В глазах ни растерянности, ни сомнений. Только холодный пересчёт приоритетов. — План меняется. Твоя задача в ПИ остаётся. Едешь один. Сейчас. С этим я разберусь. Курон кивнул. — Так точно. — Выезжай. Если спросят,то ты техник по связи. Ничего больше. Курон вышел. Дверь закрылась беззвучно. Куромаку взял другой коммуникатор. — Курохайо, Курохонки. Нижний док. Машина, медицина. Зонтопия, тёмный сектор. Немедленно. Он бросил взгляд на карту. Красное пятно над ПИ. И мысленно,на тёмный переулок, где лежало хрупкое тело. Две проблемы. Одна была стратегическая Другая была личная, пахнет кровью. Обе требовали его. Время текло по двум руслам. Машина Курограда  ,цвета засохшей земли, без крыши ,ревела, разрывая белизну между Зонтопией и Куроградом. Куромаку сидел за рулём. Лицо было не спокойное,а как скульптура из льда и ярости. Челюсти сжаты, пальцы впились в руль, будто хотели сломать. Он не смотрел по сторонам. Взгляд прикован к точке впереди, но видел он другое: цифры, вероятности, карту с красным пятном, окровавленный переулок. Вёл машину с жестокой, агрессивной точностью. На заднем сиденье была тишина, если не считать рёва мотора. Курохайо сидела, прислонившись к двери. На коленях лежала я. Голова повёрнута набок, на лице кровь,синяки,, грязь. Она держала меня одной рукой крепко, почти судорожно. Другой прижимала к моему боку сложенную серую ткань,уже тёмно-красную. Лицо бледное, губы сжаты. В глазах не паника, а сосредоточенная жалость и решимость: удержать, сберечь, не дать растечься тому теплу, что ещё оставалось. Рядом склонился Курохонки. Очки съехали на нос, на стёклах пятна и брызги. Работал молча, быстро. Пальцы в крови и антисептике. Накладывал повязки, фиксировал руку, проверял пульс. Лицо серьёзное,сосредоточенное,бледное.Не смотрел на Куромаку. Не говорил ни слова. Просто делал своё дело. Я ничего не видела и не слышала. Только тёмно-красный туман, сквозь который иногда прорывалась острая боль Сознание вернулось не сразу. Сначала запах. Резкий, химический, антисептический. Потом чувство. Не боль, а её отсутствие. Глухая, онемевшая тяжесть во всём теле, будто меня залили свинцом. Потом свет. Неяркий, серый потолок. Я открыла один глаз. Второй не открывался ,так как он заплыл. Потолок низкий, с рядами ламп. Подо мной жёсткая поверхность койки. Всё тело в датчиках, на руке капельница. Попыталась повернуть голову. Шея отозвалась тупой болью, но послушалась. Рядом, спиной ко мне, стоял он. Куромаку. Стоял, скрестив руки на груди, смотрел не на меня ,а в серый пол. Спина прямее обычного. Я пошевелила губами. Сухие, потрескавшиеся. Голос хриплый, чуть громче шёпота: — А… где Курон? Он не вздрогнул. Не обернулся сразу. Сначала закончил свою мысленную тираду, глядя в пол. Потом медленно повернул голову. Взгляд упал на меня. В серых глазах ни облегчения, ни сочувствия. Холодный, беспощадный анализ. Оценивал повреждения, сроки восстановления. Возможно, подсчитывал цену, которую эта переменная потребует от его планов. Голос ровный, без интонаций, заглушающий гул аппаратов: — В Пиковой империи. Два слова. Пока он стоял здесь, его правая рука была в логове врага Я закрыла единственный глаз, не могла удержать тяжесть. Представить Курона там, в фиолетовом государстве, было проще, чем осознать боль, которая только сейчас,через лекарственный туман, начинала подниматься со дна. И тише всего, но невыносимее всего, было это знание: Пока я лежала здесь, сломанная, война та самая, о которой он думал, глядя в пол, уже не была возможностью. Она стала неизбежностью. И он её уже вёл.