Пасха

Как только она вышла за ворота больницы, подъехал черный автомобиль без крыши, который Татьяне показался очень знакомым, но она не могла вспомнить, почему. Водитель, молодой парень в косоворотке, галифе и кепке, вышел навстречу девушке. — Вы Татьяна Николаевна? — спросил он. — Да, — ответила она, — жена Дзержинского. — Меня к вам Феликс Эдмундович прислал, вернее, прислали машину, а я — в комплекте, — сказал он. — Я Коля, кстати. Садитесь. С минуту они ехали молча. Татьяна первая нарушила тишину. — Коля, а этот автомобиль откуда? — А вам не рассказали? — удивился он. — Эту машину изъяли из императорского гаража еще два месяца назад. Выпустили, вроде, в седьмом или одиннадцатом году. — На этой машине мы ездили сюда, в Москву, в 1914-м, — с какой-то грустной задумчивостью в голосе произнесла Татьяна, гладя дверцу. Она говорила это не водителю — себе. — Говорят, что скоро у нас другая марка будет, — сказал Коля. — Коля, — прервала его девушка, — а мы можем заехать в храм Христа Спасителя у Кремля? — Не могу, — пожал плечами тот. — Простите, Татьяна Николаевна, но у меня приказ Дзержинского — доставить вас из больницы в Кремль, никуда попутно не заезжая. — Коля, я вас очень прошу. Сегодня день рождения у бабушки. — Договоритесь с Феликсом Эдмундовичем, и я вас отвезу, — сказал Коля. — И вообще, мы теперь не верующие. — Хотят, вроде бы, — начала Татьяна, — церковные ценности изымать. Но это после окончания всех войн. — Ничего, — сказал Коля, — мы этим буржуям и немцам из трех пальцев фигуру покажем. Татьяна была очень хорошо воспитана, и поэтому не поняла этой фразы. Вечером она вспомнила об этом и пошла к мужу, который пил чай и читал «Труд». — Феликс, — начала она, — а как выглядит «фигура из трех пальцев»? Дзержинский, не ожидая такого вопроса, выплюнул чай, который только что отпил, на газетную статью про новшества на заводах, и стал кашлять. — Ты где такое услышала? — спросил он потом. — Если я расскажу, — начала она, теребя бахрому платка, — то ты будешь ругаться. — Фигура из трех пальцев — вот так, — он аккуратно и быстро показал ей фигу. — А теперь, где ты это услышала? — Это от твоего нового водителя. Коли, — сказала она, продолжая теребить бахрому. — Он мне сегодня говорил, что ты в церковь хотела заехать, — сказал Феликс, беря стакан с чаем. — Не в «церковь», а в храм, это раз, — сказала она. — Второе. Да, я хотела заехать. — Танюш, — начал Феликс, — ну ты же знаешь, как ко всему этому я отношусь. Да и в партии тоже. — Он накрыл ее ладонь своею. — Не надо, Тань. Ладно? Повремени с этим, а потом решим. Вечер. 20:37 Татьяна красила на кухне яйца к Пасхе. Наткнувшись, зашел Феликс попить воды. — Таня, — сказал он, остановившись за ее спиной, — ну я же говорил тебе об этом. — А я хочу, — ответила она, повернувшись к нему. — И к тому же, вы не заберете у человека веру в Бога. Это уже стало неотъемлемой частью его души. Лучше скажи, что нарисовать на этом яйце? Сразу скажу: герб ВЧК рисовать не буду. — Нарисуй лилию, — сказал Дзержинский, опираясь спиной о гарнитур, — они у тебя, вроде, хорошо получаются. В памяти Тани всплыла Пасха 1915-го, когда ее отец, Николай Александрович, подарил маме, Александре Федоровне, ювелирное пасхальное яйцо, где были миниатюры с Олей, Таней и самой Александрой Федоровной в форме сестер милосердия. — Я помню, — начал неожиданно Феликс, — как Ванда, Ядвига и Адольна всегда красили яйца с мамой, а я с братьями бегал по двору. А когда мы чувствовали запах испеченного кулича и бежали посмотреть на него, то мама с девочками отгоняли нас. В кабинете раздался телефонный звонок. Дзержинский ушел, и затем долго слышался его приглушенный голос. Работу Татьяна закончила тогда, когда часы пробили половину двенадцатого. Она сложила все свои творения, и маленький кулич в том числе, в корзинку и накрыла ее полотенцем. Затем уверенным шагом пошла к Феликсу в кабинет. Он опять уснул за столом, уперев голову в кулак. — Феликс, — прошептала она ему, — или в кровать. — Таня, я сейчас буду работать, — пробурчал он. — Нет, Феля, — отрезала она, — ты сейчас пойдешь, ляжешь в кровать и проспишь до утра. Крепко. Дзержинский пошел в спальню, а Татьяна погасила абажур и отправилась вслед за ним. Но хороший сон не шел. Ей уже месяц снились одни только кошмары. На этот раз ей приснилось, что на балу в 1913-м комиссары выкатили пулемет «Максим» и стали стрелять по всем в зале, а затем ходили и тыкали во всех штыками. Крик вырвался раньше, чем сознание, из сна. Татьяна села и широко открытыми глазами смотрела в пустоту. Тут же пришел Дзержинский. — Кошмары? — сказал он, скорее констатируя, чем спрашивая. Татьяна молча кивнула. — Феля, — подняла глаза на него, — останься, пожалуйста. Хотя бы на час. Феликс дошел к кровати, сел, снял сапоги, лег: правая рука на грудь, левая за голову. А Татьяна, не раздумывая, прижалась к нему. — Ты звонил по поводу кровати? — спросила она. — Звонил, — ответил он. — Сказали, что половина партии и так на ящиках спит, а вам кровати из Зимнего подавай. Я не из Зимнего просил, а из Александровского, твою. В общем, остался с носом. — Сволочи, — на выдохе ответила Таня, — иного не скажешь. — Скажешь, — ответил он. — В марте в Твери утопили местных комиссаров в Волге. Через полчаса, когда часы на Спасской башне пробили три ночи, Феликс услышал тихое и глубокое дыхание Тани. Он аккуратно встал, накрыл ее одеялом, взял сапоги и пошел в кабинет. Утро. 7:23 Священный праздник встретило пасмурное небо. Татьяна быстро и тихо привела себя в порядок, взяла корзинку и пошла к храму Христа Спасителя. По дороге ее нагнал Коля. — Доброе утро, Татьяна Николаевна, — сказал он, едя рядом с ней. — Куда спешите? — Доброе утро, — ответила она. — На службу в храм. Кулич и яйца посвятить надо. — Садитесь, — сказал Коля и остановился. На службе, несмотря на запрет, было много людей. В половину девятого Татьяна уже вернулась домой. Она сидела на кухне и крошила скорлупу яйца на салфетку, параллельно в голове решая, что «Христос Воскрес» Феликсу она не скажет. В половину третьего дня в дверь постучали. Она открыла. На пороге стоял курьер Феликса с папкой и какой-то коробкой. — Феликсу Эдмундовичу, — он протянул папку. — Вячеслав Рудольфович просил передать. Татьяна Николаевна, — протянул ей коробку, — это вам посылка. Когда на кухне Таня открыла ее, то увидела, что в посылке лежит один небольшой кулич и письмо. Это была посылка от семьи. Мария и мама испекли кулич, а письмо было написано, явно почерком Марии, он был самый аккуратный. Феликс зашел на кухню, поправляя ремень на косоворотке, а затем взял письмо со словами: — Прости, но я должен прочитать. Таня знала это правило, которое поставил им комитет: право на переписку между родственниками сохраняется, но все письма, отправляемые и получаемые, будут проверяться. Феликс быстро пробежал глазами по строчкам и положил листок на стол.