Часть 11. Татьянины нервы и терпение Феликса

10 ноября 1918 года. Дзержинский закрыл лицо руками. — Знаешь, Тань, — начал он, — я вчера арестовал Панину. — Кого? — спросила Татьяна, затягивая узелок нитки на салфетке. — Графиня Панина, — сказал он. — Она лидер кадетов и поддерживает штаб саботажа. Так вот, я пошёл к одному профессору. А он назвал нашу партию «узурпаторами». — В какой-то мере он прав, — сказала Татьяна, вытягивая иглу. — Ты так думаешь? — спросил Дзержинский. — А может, словами? — Словами? — переспросила она. — Вы устроили вооружённый переворот. Вооружённый! Это уже не «словами». А потом арест Временного правительства. Где они? В Петропавловке сидели! Арест — это тоже не слова. А что касается слов, — она взяла лежавшую рядом газету, перевернула её и показала на пропагандистскую антицарскую карикатуру, — вот смотри, — она начала читать текст плаката: — «Царь-пушка — не стреляет, Царь-колокол — не звонит, Царь Николай — не правит». Слова сильнее насилия задевают. — Это не ко мне, а к Луначарскому, — ответил Дзержинский. — Танюш, мне тоже обидно это видеть, но так будет, и мы, простые смертные, ничего с этим поделать не можем. — Может, ты как-то сможешь это остановить? — спросила Татьяна. — Хотя о чём я говорю? Сама ведь слышала, как Ленин говорит, что Бог — опиум для народа. — Таня… — Феликс хотел прервать её, но не успел. — Нет, Феля, ты послушаешь! — она резко встала, стул отъехал назад. — В начале июля сотрудники ЧК убили дядю Мишу. В июле смерть угрожала моей семье и мне. В Алапаевске твоё ЧК убило восемь человек, приближённых к папе, а трупы их сбросили в глубокую заброшенную шахту, потом взорвали её гранатами и забросали обломками и мусором, чтобы скрыть следы. В Петропавловке сидят четыре великих князя, то есть мои дяди и двоюродные братья. И только попробуй сказать, что я не права. Дзержинский молча на неё смотрел. — Вообще-то, сама вспомни, — начал тихо он, — что твои великие князья, дяди и двоюродные братья не спешили спасать твою семью, когда вы были в Екатеринбурге. Михаил Александрович у белых генералов считался будущим императором. Это первое. Второе. Царь сам решение тоже принимает, но в итоге он всё равно советуется с советом министров. Спрашивается: зачем он нужен, если вся власть у советов? Вот его и свергли. — Да ладно! — Татьяна хлопнула себя по коленке. — А сейчас что поменялось? У вас есть Ленин, решения он принимает тоже с советом, но от его слова всё зависит. Где разница? Рабочие до этого жили плохо, а сейчас ещё хуже. — Да, ты права, — вздохнул Дзержинский, — ничего не поменялось. Только крови на руках, которую не отмыть, стало больше. — Когда идёшь делать революцию, — сказала Татьяна, подходя к окну, — надо думать, как будете жить дальше. — она отодвинула занавеску. — Не просто под стеной Кремля организовать кладбище в память, но и старую не забывать. — она повернулась к нему. — Чай будешь? — Я хотел тебя об этом же спросить, — парировал он. — Тебе с лимоном? — С лимоном, — согласилась Татьяна, садясь за стол. За окном была кромешная темнота. В стекле отражались спина и руки Дзержинского, они были худыми. Слишком худыми. Когда Феликс потянулся за чайником, то Татьяна увидела следы от кандалов — тёмную память о первой каторге, оставшуюся навсегда. Татьяна не выдержала. Она встала, подошла к Феликсу и, обняв его руками за туловище, прижалась щекой к лопатке. — Фель, — проговорила она, неожиданно для себя, — я так тебя люблю. Он ничего не ответил. Вообще в таких любовных вопросах Феликс Эдмундович был немногословен, а может, просто, пережив одиннадцать лет в тюрьмах и на каторге, не знал, как правильно отвечать. Но ему всегда было приятно, когда к спине вдруг прижималось тёплое тело — так обычно дети обнимают своих мам. Это было по-детски, но и, относительно тех меркам, Татьяна была ребёнком. За стеной что-то сильно громыхнуло. Феликс, повернув голову в сторону источника шума, спросил: — Что это? — Это Оля, — сказала Татьяна, подходя к столу, — доказывает Луначарскому, что революцию карикатурами на власть не сделать. Признаюсь, из этого спора мне жалко Анатолия Васильевича. Он у вас такой мягкий… — Но зато, — сказал Феликс, неся два стакана в подстаканниках, — хороший агитатор. Ленин мне однажды рассказал, что когда он впервые встретился с ним в Париже, то Ленину хватило десяти минут, чтобы Луначарский перешёл на сторону большевиков. — Правда? — спросила с настоящим удивлением Татьяна. — Да, — кивнул Дзержинский. — А ещё Ильич рассказывал, что он однажды, в том же самом Париже, придумал игру «Поймал Луначарского». Суть в том, что кто-нибудь из присутствующих даёт тему для доклада, и Луначарский должен рассказать, а если он не расскажет, то исполняет желание того, кто загадал. И вот, однажды Анатолию задали тему «Образ чёрта в славянской мифологии». В итоге все полчаса слушали лекцию, забыв про игру. — Удивительно, — сказала Татьяна, глядя в пустую точку на столе. Тишину прервал стук в дверь. Таня пошла открывать. На пороге стояла немножко румяная Ольга. — Оля? — удивилась Татьяна. — Что случилось? — Где Феликс? — спросила она. — Что случилось, Ольга Николаевна? — спросил Дзержинский, уже выйдя из кухни. — Дайте, пожалуйста, папироску, — попросила Ольга, — Анатолий Васильевич своими не делится. — И поэтому вы решили поругаться? — спросил Дзержинский, открывая свой партсигар. — Ругалась я. Он — молча и героически меня терпел, поднимая с пола упавший томик Энгельса, которым я хотела попасть в портрет Маркса, — Ольга взяла папиросу, — А он сказал, что завтра снимет портрет и оставит только русскую литературу. — Оль, ты с ним поаккуратнее, — сказала Татьяна, — Анатолий Васильевич у нас не казённый. — «У нас». Как же ты быстро перешла, — хмыкнула Ольга, — Хотя я тоже хороша… Ладно, простите. Феликс Эдмундович, спасибо. Спокойной ночи. Ольга пошла по коридору до своей квартиры. — Никогда не встречал женщин, — сказал Дзержинский, закрывая дверь на замок, — которые бы вот так обращались с мужьями. — Ольга всегда была вспыльчивой, — сказала Татьяна, а затем добавила, подойдя к коридору. — А тебе просто повезло, что я спокойнее! — Ты, Танюш, у меня самая-самая, — сказал он из глубины квартиры. Резкий кашель, который не предвещал ничего хорошего. Татьяна выглянула в коридор и увидела, что Феликс согнулся пополам. Затем выпрямился и пошёл попить воды. — Фель, — начала Татьяна, когда тот набирал воду в стакан, — у мамы есть хороший врач-румын. Или можно Боткина позвать, он тоже хороший специалист. — Да ладно, — отмахнулся он, — покашлял, а теперь всё хорошо. — Только внешне, — сказала Татьяна, — а что внутри — никто не знает.