Глава 3. Катара

В ушах звенело, словно ее ударили по голове. Глазам стало сухо, и она поняла, что не моргает и только смотрит на него. Она попыталась шагнуть, но схватилась за косяк.  Зуко двинулся, чтобы поддержать ее, но Катара остановила его. В ней начала подниматься ярость. — Кто дал тебе право копаться в моем прошлом? Откуда ты вообще это знаешь?  Зуко опешил от ее отпора. — Уходи! Я не хочу с тобой говорить! — Нет.  Как назло, Тоф уже не было дома. Он прошел мимо нее в гостиную и повернулся. — Но нам надо поговорить. — Я не хочу! Кто ты такой вообще? Откуда ты взялся? Какое право ты имеешь… — она задохнулась и сжала кулаки, щеки покраснели, — что ты вынюхиваешь все? Кому ты заплатил, чтобы это узнать? Ты рылся в моих вещах? Зуко содрогнулся. Но почти сразу он нахмурился и сложил руки на груди, закрываясь. — Я говорил с твоим братом. Катара выругалась. Зуко выглядел удивленным.  — Думаешь, я с ума сошла? Я знаю, что Тоф ходила к тебе жаловаться. Можете думать про меня, что хотите. Ты мне никто! Теперь Зуко выглядел злым. Это неожиданно разогрело ее, словно она была фонариком, внутрь которого поместили огонь. Катара почувствовала, как хочет бежать, хочет махать руками, как сила, погребенная в ее теле за эту неделю, возвращается сторицей. Она сделала несколько пружинистых шагов по комнате. Она представила, как выгоняет его. Как толкает, и пинает, и выдворяет из своей квартиры. Как она его бьет и кусает, как рвет его кожу когтями, как… Катара поняла, что он смотрит на нее, очень тяжело и пронзительно, как хищник, и в опасной искре за чернотой зрачка читалось, что он видит ее мысли.  Зуко резко развернулся, перепрыгнул спинку дивана и уселся. — Я никуда не уйду. — Но… — Хочешь попробовать меня выгнать? Ну попробуй. Оскорбления, кстати, были слабенькие. Сколько тебе лет, пять? Катара задохнулась.  Как он смеет? И он пришел ей помогать? Чурбан, мудак, тварь, пиздабол, мразь, уебок, уебан, сукин сын, он… — Уходи! Я сказала: уходи!  Она начала кричать все те же самые слова, что произносила про себя, но он не двинулся и продолжал смотреть на нее своим немигающим взглядом. Он сидел, но она видела, что каждая мышца в его теле напряжена, словно он готов бросится вперед. Парень медленно потянулся и достал что-то из кармана.  Катара похолодела. Зажигалка.  — Хватит. — Что такого?  Он щелкнул, на конце загорелось мощное пламя. — Хватит!  Ее скрутило, Катара поняла, что вот-вот ее вырвет. Конечности затряслись, как студень. Она бросилась на кухню, схватила графин с водой, влетела обратно и облила его с головы до ног. Зажигалка с шипением потухла. — Фрик, извращенец, садист, ты!!! — И из глаз потекли слезы, горячие, жгучие, стыдные, Катара рухнула на диван, закрыла глаза руками, она тряслась, и только когда ей стало чуть легче, на плечо ей легла тяжелая и горячая рука. — Катара. Нам надо поговорить.    Наконец они просто сидели рядом. Катара умылась, Зуко переоделся, и они устроились рядом, словно ничего не было.  Катара избегала смотреть на него. У нее словно протерли стекло переднего вида в той странной и демонической машине, в которой она катилась последнюю неделю. Она впервые за все это время понимала совершенно ясно и четко, где она находится, какое время, как она себя чувствует. И эту ясность омывала и ярость, и жгучий стыд… Но Зуко не дал ей извиниться.  — Я хочу, чтобы ты рассказала мне, что произошло с твоей мамой. Она долго молчала.  — Папа говорит, я очень похожа на нее. Сейчас. — Она перепрыгнула спинку дивана и побежала в комнату. Из нижнего ящика тумбочки достать фото. И вот она показывает Зуко — на фото папа и мама, Сокка прижимается к папе, а она — совсем еще малышка — сидит у мамы на коленях. Они долго рассматривают фотографию.  — Ты правда очень похожа на нее.  Катара кивает и утирает единственную слезу. И с удивлением понимает, что она не плакала ни разу за всю эту неделю.  — Я очень скучаю по ней. Фотографии сгорели. С ней осталось только несколько снимков, которые лежали у бабушки.  Его рука двинулась вперед и легла ей на ладонь, и Катара сжала ее в ответ. У него были такие горячие и сухие руки, и это успокаивало.  — Школа находилась в городе. Маленьких прямо в деревне писать и читать учила тетя Аноха. Сокка был старше, поэтому он уже учился в школе. В тот день я, как обычно, ходила к Анохе. Мы позанимались, и я пошла домой.  Белый снег, такой белый, что режет глаза. Поэтому она не поднимает их, она смотрит на расчищенную черную дорогу перед собой. Она слышит неприятный запах, но она слишком мала, чтобы понять это сразу. Она проходит камень, с которого начинается поворот к дому, и наконец поднимает глаза — над домом дым, он пахнет едко и гадко.  — Ты не видела огня? — Они подожгли крыльцо. В наших домах крыльцо сзади дома.  Его рука, отвечавшая ей поглаживанием, замерла. — Подожгли? Катара подняла на него глаза. Он был такой большой, и такой уверенный, но сейчас казался потерянным. — Она не могла выйти. Она кричала в закрытое окно. Точнее, пыталась, это было очень тихо, но я услышала ее. Зуко чуть наклонил голову, поощряя ее продолжать. — Я очень боялась подойти.  Едкий черный дым. На самом деле, она уже видит языки пламени из-за низкой крыши. Медленно, слишком медленно она, словно во сне, где ноги и все тело тянет назад и вниз, в несколько рывков, она приближается к окну и видит лицо мамы. Мама не пытается разбить окно, она держится за шею, и на секунду они встречаются глазами.  Катара надолго замолкает. — И что было потом?  — Я… — глаза наполняются слезами, едкими, как кислота, как горький дым. — Я не могу объяснить… — Что ты сделала? — Я пыталась позвать на помощь… Но… Взгляд скользнул на фото и Катара встретилась глазами с мамой. Счастливой, уютной, домашней, очень молодой мамой. — Прости меня… — она прошептала. Зуко взял ее руку в обе свои. — Я вела себя так глупо! Я поступила неправильно! Я должна была бежать со всех ног к соседке, но как только я отходила от дома достаточно далеко, я боялась, как она там без меня, я хотела ее увидеть, я чувствовала, что не имею права ее оставить! И я возвращалась, и как только я подходила к этому камню, я вспоминала, что нужно уйти и позвать на помощь, и так несколько раз… Если бы побежала сразу, может быть, все закончилось бы иначе… — Как все закончилось? Катара прерывисто вздохнула. Слезы все лились и лились. — Соседка увидела в окно, позвонила в город и выбежала ко мне на дорогу. Она помнит тяжелые руки соседки на плечах и как она прижимает Катару к своим ногам, не давая вырваться. От рук пахнет сырым мясом, потому что она готовила обед. — Мы стояли на дороге из города, пока не приехала дружина. Они даже смогли спасти половину дома, но мама была давно мертва. Катара снова встретилась глазами с мамой. — Думаю, она умерла очень быстро. Когда я ходила туда и обратно, она уже была мертва.  Зуко не дал ей погрузиться в себя. — Ты говоришь, это был поджог?  — Никого не поймали. Но дверь была подперта снаружи, окна заблокированы чем-то строительным. У отца рыбозаготавливающий завод. Он считает, что это конкуренты с севера. Они привыкли быть единственными поставщиками.  Они помолчали. — Если бы я поступила иначе… — Катара, ты не могла поступить иначе. И не должна была. Борьба конкурентов, поджог имущества, жизненно важные решения в критической ситуации — это не дело ребенка. — Я была очень умная. Я должна была собраться. Я должна была спасти маму. — Ты не могла этого сделать. Спроси у меня, есть ли у меня коллеги семи лет? Катара горько ухмыльнулась.  — Ты не понимаешь. — Нет, я понимаю. Ее можно было бы спасти, только если бы бригада приехала за пять, ну десять минут. Это было возможно? Катара тяжело сглотнула. Она молчала. Конечно нет. Из города ехать полчаса.  — Это неважно. Я была рядом. Я должна была спасти ее. — Мне жаль, но твоя мама умерла бы в любом случае. Ее смерть никак не связана с тобой.  Предательские слезы опять горячими каплями принялись скользить по ресницам. Противная слизь в носу и горле, из-за которой она не может дышать.  Она встречается глазами с мамой. — Ты ни в чем не виновата. Ты была очень маленькой девочкой и потеряла маму. Даже взрослый мог бы испугаться и поступить так же. Неожиданно на щеке горячая рука, и он не вытирает слезы, а только гладит ее. Катара неловко шмыгает носом. — Правда? — Я работаю пожарным. Я знаю много разных историй. Поверь, даже взрослые люди могут запаниковать. Что говорить о ребенке. Когда ты стала взрослой, на прошлой неделе, ты отлично справилась.  — Ты правда думаешь, что я не могла помочь тогда? — Да.  Мама продолжала смотреть на нее с этой затертой, дурацкой фотографии. Катара была в одной кофточке и колготках. Просто какая-то семейная посиделка, на которой сделали их фото. — Мне очень жаль.  Не поднимая глаз, Катара встала на колени и потянулась к Зуко, и обняла его за шею, он сомкнулся вокруг нее. Неловко, в вытянутой вдаль руке, она продолжала держать фотографию. Он дышал медленно и глубоко, его тепло успокаивало, и она закрыла глаза. Он крепко держал ее тело, не ослабляя хватку ни на секунду. Постепенно она обмякла, и только теперь заметила, что, видимо, намочила слезами его волосы и лоб, и еще она подбородком почувствовала его шрам. И только теперь вспомнила вопрос, который промелькнул у нее неделю назад. Она опустилась. Катара вглядывалась в его лицо, и в этом не было ничего неловкого. Быть рядом с ним было… хорошо. — Зуко, можно тебя спросить? Он что-то промычал в ответ, слегка хмурясь. — Как у тебя появился шрам? — Рука дрогнула, словно она хотела поднять ее и прикоснуться, но сдержала себя. — Это было на работе? — Это было не на работе. — Он отшатнулся, слова вылетели быстро и резко, но он тут же поправил себя, — извини.  Зуко поднял ладони и потер глаза. — Слушай, я не уверен, что это хорошая идея, говорить об этом прямо сейчас, может, ты хочешь рассказать еще… — Пожалуйста.  Зуко отклонился, облокотился на спинку и забросил руки за голову. Ей показалось, что черты его лица стали более жесткими. Наконец он перевел взгляд на нее.  — Мое детство было другим. — Его взгляд скользнул к фотографии, все еще зажатой в ее руке. — Мой отец — очень жестокий человек. Я не знаю, как мама вышла за него замуж. Как-то она сказала, что родители выдали ее замуж из-за денег. — Он богатый человек? — Богатый? — Зуко саркастично приподнял брови. — Ну, у нас были деньги, вопрос, каким способ они добывались. Мой отец был в преступной группировке. Они работали на строительные компании, которые скупали земли. И когда кто-то не хотел продавать участок, они могли сжечь дом, чтобы владелец получил страховую выплату, и тогда он соглашался продать землю за половину цены, что они предлагали до. Катара поняла, что прижала руку к лицу. Она отложила фотографию после того, как та острым углом уперлась ей в щеку.  — Я знал, что тебе не понравится это. Ребенком я мало понимал. Мы часто переезжали с места на место, отец пропадал, мне нельзя было называть его имя и все такое.  Взгляд Зуко блуждал по стене, он избегал смотреть на Катару, и она отстраненно думала о своей странной догадке о бандите — правда, это было о его отце… — Все изменилось, когда умерла моя мать. Мне было тринадцать. Отец с нами почти не общался, но после этого начал. Он сказал, что из меня должен вырасти мужчина. Он учил меня драться. Учил делать зажигательные смеси. Бросать их.  Он остановился, словно специально тормозил поток каких-то мыслей. Катаре хотелось как-то коснуться его, как-то привлечь внимание, но он прятал руки, прятал взгляд, и ей ничего не оставалось, как ждать. — Он сказал, что я должен пройти боевое посвящение. Должен пойти с ним на задание. Я пошел. Как я мог отказать? Когда мы приблизились к дому, было темно. Я подкрался и должен быть разлить смесь, как из дома выглянул старик. Я убежал. Отец сказал, что я должен вернуться, я отказался. Я сказал, что мужчина видел меня и он не спит. Мы вернулись домой. Отец вытер мое лицо зажигательной смесью и поднес спичку. Катара зажимала рот руками. Она не могла просто поверить, что это возможно.  — Зуко…  Он наконец-то повернулся к ней. Они смотрели друг другу в глаза.  — Я его ненавижу. Я отключился от боли, и из больницы меня забрал дядя. Мы поначалу жили бедно, работали в чайной, но постепенно он построил свое дело, и мы ни в чем не нуждались, жили честным трудом.  — Ты больше никогда не виделся с отцом?  Зуко ухмыльнулся.  — Почему же. Когда я вырос, я решил, что это не должно сойти ему с рук. Я выучился на юриста и начал готовить иск. Я искал всех людей, кого мог вспомнить, искал схожие дела по времени и месту, собирал заявления. И подал коллективное дело в суд. — Его нашли? — А он и не скрывался, последние годы он занимал высокую должность в строительной компании. Зуко был весь застывший, как камень, и это так не походило на то, каким он был, когда поддерживал ее.  — Ему дали пожизненное, если что. И сказав это, он расслабился, будто что-то отпустило его. Катара наконец-то позволила себе вытащить его руку и положить себе на колени, сжимая ее в ладонях. — Как ты стал пожарным? Зуко наконец-то посмотрел на нее и пожал плечами. — Не хотел сидеть в офисе. К тому же я был одержим этой мыслью, когда лежал в больнице, тогда, после ожога. Дядя говорил, что я не должен никому ничего доказывать, преодолевать, что мне не нужно искупать вину, потому что у меня ее нет. Я в конце концов согласился с ним. Но как только дело было закрыто, я понял, что, как бы дядя ни отговаривал меня, это то, чего я хочу. Я не дам огню разрушать семьи и жизни. Катара, дрожа от своей смелости, подняла руку и коснулась его скулы. Потянулась большим пальцем и коснулась кромки шрама. Зуко смотрел на нее, не отрываясь. Катара двинулась еще дальше. Бугристая, переплетенная кожа, багровое пятно, за которым…  — Ты хороший человек. — Думаешь? — Уверена.  Зуко молчал. Пожал плечами. Кончиками пальцем она скользила по шраму, и он закрыл глаза.  — Ты не представляешь, какой проблемой я был для своего дяди… Катара помычала, то ли возражая, то ли убаюкивая. Она поглаживала и ласкала его опаленную кожу, понимая, что он вряд ли что-то чувствует, но почему-то она была уверена, что это самое важное, что она могла для него сделать. — Я привык к нему. Знаешь, подростком было тяжело, но постепенно… — Ты очень красивый.  Он прервался на полуфразе.  Катара улыбнулась ему. Она резко почувствовала себя изможденной, так, что говорить было почти невозможно, и она просто опустилась рядом, прижалась к нему боком, положила голову на плечо и закрыла глаза. И через секунду почувствовала на лице волосы — он наклонился к ней, и положил голову на ее макушку.  И они сидели так, пока в замке не завозился ключ Тоф.  — Эй, что это тут за обувь? Это что, Искра разума тут?  Катара медленно открыла глаза. Зуко смотрел на нее сонно, волосы примялись с одной стороны, и Катару наполнила какая-то такая нежность, что она даже хихикнула, прикрыв рот рукой. Тоф была слепая, но Катара почему-то не хотела, чтобы их обнаружили так. — Да, у нас гости! — Я пойду.  Ей хотелось еще задержать его, как-то, что-то… — Мне на утреннюю смену. Прости, Катара. И еще. Твой брат приедет через пару дней. И еще я позвонил в твою школу и сказал, что ты не можешь вернуться к работе сейчас. В понедельник тебе нужно пойти к психотерапевту и взять документы, которые передадут школе для оформления отпуска по здоровью. И, это конечно, твое решение, но терапия правда помогает. Я прошел это.  — Не буду вам мешать, лучшие-друзья-навек! Шепчитесь сколько хотите. Кому нужна старая-добрая Тоф, всего лишь твоя лучшая подруга. Она прошла в свою комнату, чмокая голыми пятками по полу. У Катары голова шла кругом — и от этой заботы, и от предусмотрительности, и от всего разговора, и последнее, что она сделала на прощание — еще на секунду зависла в его объятиях и прижалась к щеке губами, запечатлев короткий, крепкий поцелуй. ***    И жизнь стала налаживаться. Гораздо быстрее и проще, чем она думала. Сокка договорился об удаленной работе и приехал к ней. Он жил теперь в их гостиной, раздражал ее своими привычками пользоваться общей ванной комнатой, но конечно она была счастлива, что ее любимый брат рядом. Вместе с Зуко они установили противопожарную систему и проверили приборы на безопасность. Сокка даже не ворчал на нее, и у нее было сильное подозрение, что Зуко провел с ним мужскую назидательную беседу, потому что брат был с ней необычайно бережен — если честно, это было приятно.  Вообще ее друзья были всегда рядом. Катара, кажется, даже была счастливее, чем до пожара. Ей нравилось ходить с Тоф в зал — та учила ее тягать железяки и говорила Катаре, что она слышит, когда та неправильно пользуется тренажером! С Суюки они ходили на танцы, и Катара даже попробовала танцы на пилоне — но для нее это оказалось чересчур. Ей нравилась девчачья болтовня в раздевалке, нравилось заводить новые знакомства и идти полгорода со стаканом замысловатого сладкого кофе после, обсуждая с Суюки прошедший класс и все новости, которыми они забывали и не успевали делиться. На прошлых выходных она даже летала в Западный храм воздуха — увидеться со старым другом Аангом, который вел там медитации и ретриты.  Теперь она дважды в неделю ходила к психологу, и хотя ей тяжело давалось открываться, она стала чувствовать себя куда лучше. Даже немного жаль, что до конца ее перерыва в работе оставалось так мало. А еще весь этот месяц они постоянно тусовались всей компанией — Сокка, она, Тоф, Суюки и Зуко, который стал частью их банды так быстро и незаметно, что даже удивительно. Они ходили вместе в кино, играли в видеоигры, ездили загород кататься на лыжах, гуляли и ходили на каток…  Оказалось, Катара обожает быть вместе, и теперь она засыпала с улыбкой на лице, зная, что пусть день начнется с того, как Сокка сплевывает что-то в ванной, это будет замечательный день.  Хотя теперь Катара точно соскучилась по ученикам и была готова вернуться, она боялась неизвестности: когда уедет Сокка? Сможет ли она столько же общаться с друзьями? Не вернется ли ее одиночество? Но, если честно, больше всего ее волновали две проблемы. 1)    Ей кажется, или Сокка и Суюки опять пытаются замутить? Или уже замутили и почему-то молчат? 2)    Зуко   Вторая проблема была такого характера, что ее сложно сформулировать. Ей нравилось быть рядом с ним и, кажется, ему тоже, иначе с чего он стал бы заботиться о ней так, как никогда не заботился никто? Зуко был предупредителен — не то, чтобы он открывал двери и подавал куртку, нет, но он приносил снеки, которые она любит, брал билеты на ряд поближе, когда она забыла очки, останавливался подождать ее на лыжной трассе. Как будто он всегда старался быть рядом. Даже на обычных домашних посиделках, если в начале он оказывался на другой стороне дивана, как-то постепенно вечер они заканчивали бок о бок.  Они несколько раз оставались вдвоем — ходили ли выпить кофе, поужинать ли, выбрать ему новую зимнюю куртку — и рядом с Зуко Катаре было спокойно. Они говорили не только о рок-группах, но и о детстве, о своем прошлом. Многое из его прошлого ужасало ее — через что пришлось ему пройти! И тем более она восхищалась его характером и натурой. Каждый раз, когда она говорила ему об этом, Зуко ужасно смешно смущался, отворачивался от нее, бурчал под нос и начинал напоминать неуклюжего подростка. Надо ли говорить, что она хихикала и продолжала атаковать его комплиментами его стойкости, стремлению к добру и правде и, конечно, красоте? В один день он не выдержал и сказал, кидая в тележку чипсы за чипсами, что если она не прекратит, то он вынужден будет сказать ей, что она самая милая, добросердечная и прекрасная девушка на свете с самым стойким и справедливым характером. Катара потеряла дар речи. Зуко быстро взглянул на нее и отвернулся, покатив тележку по ряду. Он стал настоящим ее другом.  Может быть, ну просто может быть, она хочет, чтобы он был… То есть ей нравится иметь друга! Тем более такого замечательного. То есть все ее друзья замечательные, это факт. Нет, ну зачем она хочет, чтобы он… Потом был дурацкий календарь.  Тоф притащилась в ее комнату и шлепнула что-то на ее рабочий стол. Катара как раз готовила уроки на следующую неделю.  — Что это? — Маленький подарочек тебе.  Катара вздохнула и перевернула тяжелый альбом. Альбом оказался календарем. Ежегодный календарь пожарной службы города Ба Синг Се… — Тоф!!  — Не кричи на меня, — она ухмылялась во все лицо. — Я обшарила пол-интернета, чтобы найти это. Он ехал ко мне целую неделю. — Только не говори… — Конечно же да, я специально перед заказом проверила имена пожарных, кто снимался для этого года! — Тоф, мы не будем рассматривать полуголых пожарников… — Ну я-то точно не буду, к сожалению, но я надеялась, что ты расскажешь мне во всех подробностях. Ну пожалуйста, ну давай найдем Зуко!  Катара уронила лицо на ладони. По лицу и груди ползла странная красота.  — Зачем мне это делать. — Не говори мне, что Зуко не мощнятинка. — Я и без этого календаря тебе скажу, что он мощнятинка. — Правда? — Тоф хитро улыбнулась и плюхнулась на кровать, чуть попрыгав на пружинах. — Знаешь, что говорят о пожарных? Они приходят к тебе, когда ты горишь, и оставляют тебя мокрой… Катара поняла, что она уже цвета вареной свеклы. Мысль о полуголом Зуко казалось ей неприлично привлекательной, неприличной по большей части потому, что он же ее друг? Разве хорошо думать так о друге? Пальцы ее поглаживали календарь. Вообще она очень хотела его открыть, но хотела сделать это без Тоф. — Ладно, Сахарная королева. — Тоф неожиданно поднялась и направилась к двери. — А календарь? — Оставь себе. Напоминаю: я слепая! И подруга закрыла за собой дверь. Подумав, Катара плюхнулась на кровать вместе с календарем. Она глубоко вздохнула и открыла «Январь». Облегчение — тут не было Зуко. Несколько пожарных в одних штанах идут вперед, кадр снят сверху. Их физическая форма впечатляет. Сердце пропускает удар. «Февраль». Полуголый мужчина направил на себя шланг с водой и в него стреляет струя. Катара поморщилась, он переборщил с позированием и якобы сексуальным выражением лица. Сердце пропускает удар. «Март». Другой пожарный лежит на груде скрученных шлангов. Он закинул руку за голову, у него мощные руки и волосатая подмышка, он легко улыбается, и Катара улыбается ему в ответ, но потом ее улыбка тухнет. Она боится, каким тут будет Зуко? Вдруг он ей не понравится? Она нервничает. «Апрель». Групповой снимок. Несколько мужчин с топорами. Она начинает хотеть увидеть Зуко. «Май». Двое пожарных держат песиков. «Июнь». Полуголый пожарный на фоне машины. «Июль». Несколько пожарных напрягают руки на фоне стены огня. «Август». Катара замирает.  Это Зуко. Он не позирует, и она почему-то выдыхает — это так соответствует ее впечатлению о нем. Он спиной к камере, но лицо чуть повернуто, и виден шрам. Он швыряет шланг, тот высоко летит, из него вырывает вода, фото чуть смазано — оно сделано в движении, передает его силу, и даже на смазанном фото видно, какая широкая у него спина и подробные тени от мышц. Катара сглатывает. Это нормально, что ей очень, очень нравится то, что она увидела? Нормально так хотеть разглядывать своего друга? Она быстро пролистывает «Сентябрь», «Октябрь», «Ноябрь» и вот вознаграждение — в «Декабре» общая фотография всех пожарных, и Зуко среди них — он, как и все, без футболки, сидит в верхнем ряду, опираясь локтями на колени, смотрит на камеру исподлобья, без улыбки, но и без раздражения — в его взгляде читается какая-то хищная насмешка, и это что-то делает с ее телом, как будто все внутри нее оторвали от кожи и переставили местами, и теперь ей непонятно как перемещаться, сидеть и ходить, и нужно что-то сделать, чтобы все встало на свои места.  Она наблюдает, пытается найти какие-то знаки — может, она ему нравится? Зуко, как всегда, предупредителен и заботлив. Когда может, он даже забирает ее со школы, они также проводят все вместе вечера, и он участливо спрашивает о ее работе — очевидно боится, что возвращение к рутине тревожит ее. Но Катара не видит в этом ничего больше — он не флиртует с ней, ни на что не намекает, не пытается прикоснуться или придвинуться. Катара раздраженно смотрит на Кико, которая лежит на коленях у Зуко и мурчит, и как его руки рассеянно поглаживают ее и почесывают между ушей. Кошка, кажется, чувствует недовольство хозяйки, она осматривает комнату и, словно назло, принимается сильнее тереться головой о руки Зуко, пока он не начинает смотреть на кошку и улыбаться ей. Катара ревнует к кошке и чувствует себя немного сумасшедшей. Как-то Зуко говорит ей — «У тебя развязался шнурок», и странно дергается, как будто собирается опуститься вниз, но замирает. Катара опускается на колено, ее сердце быстро бьется, но больше ничего не происходит. Это их максимум романтики. Через неделю она, раздраженно махая руками, призналась психологу, что хотела бы нравиться Зуко как девушка. — Значит, он вам нравится? Она уходит злая.   Тоф делает какой-то по счету подход. На ее бедрах штанга с блинами. Теперь они ходят в зал два раза в неделю, но Катара все равно счастлива, что у них появилась постоянная привычка, и еще она по-прежнему рада компании. Рада. Очень рада! — Ты можешь перестать барабанить пальцами, Катара? Это очень раздражает. Тоф вся красная, на шее вздулись вены, она закусила губу. — Это не слишком большой вес? — Для этой… сочной… задницы… надо… именно столько! — она хрипит в перерывах между подъемами.  — Тоф, а что ты думаешь про Зуко? Подруга издает нечленораздельный хрип. — Ну, в смысле, мы так много тусуемся вместе, да…  Тоф молчит и продолжает только пыхтеть. — Так здорово, что мы стали друзьями. Никакой реакции, только пыхтение. — Иногда я думаю, может быть, я ему нравлюсь? Как думаешь? — Великие духи! Да скажи просто, что он тебе нравится! — Она скидывает с себя штангу и вытирает ручьи пота с лица. — Ты не понимаешь, я хочу не просто, чтобы он мне нравился, а чтобы я нравилась ему! Проходящий мимо мужчина закатывает глаза, видимо, с его точки зрения они занимаются в зале не тем, чем нужно. Катара начинает снимать блины со штанги, чтобы сделать свой рабочий вес.  — Ну то есть… Мне кажется, он мне нравится. — Тоф хрюкает от смеха. — Но как я могу сказать точно! Мы… Ну я обнимала его раза три за все это время, наверное. Считая, когда он был в пожарной форме. И все такое. Я не говорю не потому, что стесняюсь, а потому что мне нужна… Ну как это сказать, проверка в поле! Но он не дает мне никакого повода.  Катара залезает под штангу и закатывает ее себе на бедра. Начинает подход. Тоф думает, и теперь Катара слышит, как она тарабанит пальцами. Это правда очень раздражает. — Ты не могла бы… — Подруга, послушай. Парень из кожи вон лезет, чтобы тебе помочь. Он не производит на меня впечатление души компании, но тусуется с нами. Мое мнение — хрен бы он стал это делать, если бы ты ему не нравилась. В животе запорхали бабочки и вернулось ощущение, что там все переставили местами.  — Но он не дает мне никакого… — Слушай, я ничего не знаю, окей? Не то чтобы я гуру отношений. Спроси у Суюки… — Я не хочу спрашивать у нее ничего об отношениях. — Ты тоже слышала вчера эти звуки из гостиной? — Я не хочу об этом думать. — Я тоже. Короче, я хочу сказать, что ты и правда была не в форме последнее время. Он тебя буквально из огня вынес. Я бы могла предположить, что он боится за тебя. Ты ему, может быть, кажешься еще хрупкой и больной… — Я?! — Катара подбросила штангу бедрами вверх, — Я в отличной форме! И чувствую себя полной сил! — Так может тогда ты ему попробуешь намекнуть? Может, он бережет тебя? Не хочет пользоваться твоей уязвимостью или что-то еще такое. Может, он еще год будет ждать, что ты придешь в норму? — Я в норме! — Так может ты подкатишь к нему? Катара с изможденным ревом опустилась вниз, закончив подход. Ладно. Риск есть риск.