Глава 4. Зуко

Зуко крутил в руке телефон. Он долго говорил с дядей и телефон раскалился. Голова шла кругом.  — Как дела, племянник? — Все хорошо. — Как твои новые друзья? — Они хорошо, дядя. — Как та леди, которой ты помогаешь? — Она хорошо, дядя. — Ты уверен, племянник? — Да, я совершенно уверен. Зуко прижимает телефон плечом. Он делает огонь тише и принимается мешать лопаткой лапшу с овощами. Дядя театрально вздыхает. — Хотел бы я познакомиться с мисс Катарой. — Зачем тебе это, дядя? — Как зачем? Ты не хочешь, чтобы я знакомился с дамой твоего сердца? Зуко стонет. Зачем, ну зачем вообще он рассказывал дяде о своих новых друзьях? — Ты все не так понял. Катара. Мой. Друг. — Да-да, хорошо, племянник. Почему бы тебе не сказать ей о своих чувствах? — С ЧЕГО ТЫ ВЗЯЛ, ЧТО У МЕНЯ ЕСТЬ ЧУВСТВА? Он орет в трубку, та падает, и только у самого пола он ее хватает. Сопротивляется желанию тут же выключить телефон и швырнуть его в стену.  Зуко осторожно, как ядовитого скорпиона, подносит его к уху. Дядя из динамика посмеивается. Он всегда с дядей ведет себя как подросток. Что-то не меняется. — Ты прости своего старого дядю, Зуко. Но серьезно, ты считаешь, что я не в состоянии понять, нравится тебе девушка или нет, исходя из того, как ты о ней говоришь? Зуко выключил плиту и сердито потопал в гостиную. Он плюхнулся на диван. — Что ты молчишь? — Ладно, да, она мне нравится. — Он не прибавляет «очень очень очень очень очень очень очень». — И? — Ничего. — Ты никогда не был особо робок в таких вопросах. Зуко краснеет. Он слишком часто просил совета дяди в некоторых делах, будучи подростком, а дядя слишком часто совал нос в его дела, когда он стал взрослым.  — Во-первых, это не так, во-вторых… тут все иначе. Поначалу он был очень робок. Он был неуверен в себе, считал себя страшным. Но по крайней мере, он научился добиваться девушек, научился ухаживать за ними так, чтобы быть достойным, научился обращать их внимание на все, кроме своего лица. И часто — кроме своего прошлого, про которое врал. Ей про своей прошлое он рассказал почти сразу. Потом он научился себе вести как мужчина, каким, он считает, тот должен быть — щедрым, решительным, бесстрашным. Но он не уверен, что он именно такой. Он просто хорошо исполняет роль уверенного человека. С Катарой он не хочет исполнять роль. Не хочет ее очаровывать, завоевывать. Просто хочет, чтобы она… Хм, она его… Хм, чтобы она его полюбила! Как-то сама.  Так бывает? Все это ставит его в ужасно уязвимое положение.  — Что именно иначе, племянник? — дядя говорит тем самым задушевным тоном, который Зуко так хорошо знает. Готовит его излить душу. Тьфу ты. Ну и ладно. — Во-первых, она пережила очень тяжелый период. Возможно, она вообще не готова к отношениям. — Ты не узнаешь, пока не спросишь. Зуко долго молчит. — Я не хочу, чтобы она решила, будто я все это время помогал ей, потому что она мне нравится. Дядя засмеялся. Зуко надулся. — Что смешного? — Зуко, прости старика. Просто я до сих пор удивляюсь тому, как молодость любит все усложнять. Почему же ты считаешь, что влюбленность — недостойная причина помогать человеку? Если ты обнаружил в себе эти чувства не сразу, ты можешь об этом сказать. Если же она нравилась тебе с самого начала, разве ты уже не доказал ей, что ты можешь быть рядом в тягости, можешь позаботиться, не пользуясь ее слабостью? Разве это качество не говорит о тебе как о хорошем человеке? Зуко принялся неистово ворошить волосы на голове. — Мне кажется, девушкам такое неприятно. Мне кажется, ей было бы приятнее, если бы я все делал бескорыстно, из дружбы. — Если девушка хочет быть другом, то ее могут смутить твои признания, это верно. Но если твои чувства взаимны, то, я уверен, ей будет приятно и то, как давно ты ею очарован, и то, как тщательно ты оберегал ее от этих чувств, чтобы не побеспокоить. Зуко мрачно подумал, что слова «очарован» не совсем подходят для некоторых его чувств и желаний по отношению к Катаре.  — Племянник? Он отвлекся. — Если ты начал думать о признании, верно, она готова к этому разговору. — Я не начал думать о признании! Это ты начал о нем говорить!  Дядя опять засмеялся.  — Мне нравится с ней дружить. И нравятся все остальные ребята. У меня никогда не было таких близких друзей. Не хочу потерять это. — Ты можешь приобрести гораздо больше, разве нет? Подумай об этом, племянник!   ***    Он подумал. Он очень много думал, даже слишком. Наконец он решает немного подождать и потом признаться. Да, он обязательно это сделает. Он должен сделать это красиво и романтично. Да.  Они гуляют по парку. Тоф осталась у ларька попить глинтвейн, а они решили сделать кружок и встретиться с ней через несколько минут. Сокка и Суюки идут далеко впереди. Зуко кажется, или они в последнее время стали часто отрываться от компании? Катара рядом с ним грустно мычит. — Что такое? — У меня так замерзли руки. — Засунь их в карманы, — он отвечает автоматически. — Не помогает, — говорит она очень унылым голосом. Зуко наконец смотрит на нее, и, как всегда в такие моменты, его сердце замирает. Из-под капюшона, подбитого белым мехом, на него смотрят голубые глаза, глубокие, как океан, они сияют, и он мгновенно забывает все мысли. Так просто потянуться к ней, наклониться, пока никто не видит, и потереться носом о ее миленький носик… — Можно я возьму тебя за руку? Точно ли он уверен, что эти слова покинули ее рот? Он думает слишком долго. Зуко видит, как ее прекрасное лицо поникает, она прячет глаза. Он тут же спохватился и взял ее за руку — та и правда была ледяная. Он прячет их соединенные руки в свой карман. Они идут молча, он не уверен, что можно сказать, потому что, кажется, еще чуть-чуть, и он упадет на этом тонком льду и скажет ей все прямо сейчас. А ведь он решил, что это будет красивое место, правильное время, еще что-то такое… — У тебя такие горячие руки! Зуко улыбается. — А у тебя такие мягкие. Катара хихикает. Как же ему тяжело. — Давай менять руки.  Он встает с другой стороны и греет другую ее ледяную руку. Когда впереди уже виднеются остальные и ларек с глинтвейном, Зуко вынимает их руки из кармана и размыкает. Зачем им неудобные вопросы? Катара больше не жалуется на холодные руки, но и в целом молчит большую часть вечера.    ***    Зуко пытается понять, достаточно ли хорошо себя чувствует Катара. Он почаще спрашивает о ее настроении и делах, но пока не убежден. Может быть, для признания дождаться весны? Зацветут сакуры, и под розовыми лепестками… Они идут в театр! Зуко не был в театре с детства. Отец Тоф спонсировал какую-то оперу, и у них приглашения. Дядя, задавая массу неуместных вопросов о том, признался его племянник мисс Катаре или нет, все-таки отправил ему фрак. Зуко не думал, что тот ему пригодится в Республиканском городе. Тоф открывает ему дверь с кислым видом.  — Сокка и Суюки отвратительно себя ведут. Не хочу с ними никуда идти. Зуко заглядывает на кухню — они болтают в полголоса, Сокка держит девушку за руку.  — Мне еще доделывают прическу. Я бы лучше пошла туда в пижаме, но мой папочка устроит невиданный скандал. Прислал мне визажиста! Умора! Ладно, Зуко, устраивайся поудобнее. Когда он подходит к дивану, дверь в комнату Катары приоткрывается. — Зуко! — она шепчет ему. Зуко оглядывается, непонятно зачем, и приникает к двери. — Заходи! Он вступает в ее спальню, закрыв дверь перед кошачьим носом. Он очень нервничает. Многое изменилось с тех пор, как он приходил сюда в первый раз. Катара так точно — она просто лучится. Да, она лучится.  Волосы лежат по плечам не пушистыми волнами, как обычно, а мягкими сияющими локонами. Кожа выглядит невероятно бархатистой, перед ним снова эти гладкие обворожительные плечи в открытом платье, как тогда, когда она была в полотенце, и это точно лишняя мысль — в его воображении полотенце падает и падает, и никто его не ловит. А Катара падает и падает на кровать, и ловит ее он…  — Ты поможешь мне?  И вот она поворачивается к нему спиной. Перед ним — смуглая спина с красивой линией позвоночника в треугольном вырезе, который исчезнет, когда он застегнет молнию. Он хочет не застегивать это платье, он хочет положить руки ей на плечи, сжать их, потом коснуться губами шеи, и целовать ее, как долго он хочет ее целовать, хочет путешествовать вверх, к уху, хочет путешествовать вниз, к спине, хочет целовать ее щеки, скулы, хочет обнять руками за талию, хочет прижать к себе крепко-крепко… Он слишком увлекся. О нет, он не будет мерзким, пристающим к девушке только потому, что она позвала его в свою спальню, он… Деревянными пальцами Зуко тянет язычок молнии вверх, старательно делает то, о чем она попросила, не коснувшись ее кожи и не сказав ничего.  — Спасибо.  Катара поворачивается, они стоят близко, слишком близко, слишком как в его фантазии. Зуко понимает, что громко и быстро дышит. — Пожалуйста. Он пулей вылетает из ее спальни, Кико кидается под ноги, но ему не хочется поднимать кошку.    ***    Зуко настойчиво пытается заметить в поведении Катары что-то, что укажет на ее симпатию. Она такая же приветливая, милая и добрая, как обычно. В последнее время она стала чаще его касаться, но Зуко связывает это с тем, что она в целом стала более счастливая и веселая — она также любит обнимать брата или хлопать Суюки по ноге, когда они шутят. К тому же это создает для него целый ряд проблем, так как в эти моменты он боится испугать ее своей реакцией и каменеет, как дуб.  Сегодня ночь кино. Они не собирались целую неделю — его коллега ушел в отпуск, и Зуко брал большее смен, у Катары контрольные перед весенними каникулами, Суюки уезжала в командировку. Зуко задумался, а когда собирается уезжать Сокка — от жил тут уже больше двух месяцев.  Они смотрят ужастик, хотя сложно сказать, чей это выбор. Тоф, как обычно, устроилась в кресле-подушке, Сокка и Суюки — прямо напротив телевизора, а они с Катарой на углу дивана.  — Я не люблю ужастики, а ты? — Она шепчет ему, устраиваясь рядом. Зуко мычит в ответ, потому что она села гораздо ближе, чем до этого. Ее колено касается его бедра.  Ужастик неплохой, даже Зуко в пару моментов вздрагивает. Катара ойкает и закрывает глаза. Зуко поворачивается к ней.  — Ты испугалась? — Кто, Катара? — Сокка пыхтит со своего места. — Она в детстве мне такие страшилки на ночь рассказывала, я писался… — Я не помню такого, — быстро отрезает Катара холодным голосом. Тоф, кажется, хмыкает.  Как бы то ни было, кажется, Сокка стал более толстокожим со временем, потому что через полчаса он храпит. Суюки, кажется, тоже дремлет у него на плече.  Героиня наконец-то решается отправиться в дом призраков, чтобы спасти свою дочь. — Мне не по себе. — Катара придвигается к нему близко, очень близко. Зуко неловко ерзает. Он поворачивается к ней, и это ошибка. Вокруг слишком темно. Так темно, и тепло, и они вдвоем на диване… Запах ее тела, а не шампуней, и звук ее дыхания, и она берет его руку и оборачивает вокруг своих плеч.  — Ты не против? Он очень не против, но все, что он может выдавить из себя — кивок. Катара прижимается к нему под бок. Она такая маленькая, так легко будет ее опрокинуть на спину, накрыть своим телом, прижаться губами к ее губам, а если она будет не против, будет сжимать его волосы в кулаки, будет стонать и вздыхать, будет извиваться под ним… О нет, о нет нет нет, Зуко закидывает ногу на ногу. — Тебе страшно? На экране визжат, Зуко совершенно не понимает, что там происходит. Он только понял, что очень крепко сжимает ее плечо. — Извини. — Он поднимает руку и кладет ее на спинку дивана и усиленно смотрит на экран, хотя не понимает ничего. Через пять минут фильм заканчивается. Когда он уходит, Кико цепляется когтями за его штаны, и дома он находит на ноге царапину.   ***   Цветение сакур приближается, но это никак не приближает Зуко к разгадке, нравится он Катаре или нет, и стоит ли делать признание. Большая радость — Сокка и Суюки встречаются, и Сокка переводится в офис в Республиканском городе, потому что в этот раз их отношения будут крепче и лучше, ведь они оба набили шишек. Правда, рядом с их «крепче и лучше» сложно долго находиться рядом. Возможно, поэтому они позвали подкрепление — Аанга с Западного храма воздуха. Он приехал на выходные. Они идут в боулинг, потому что «катать шары — лучшее развлечение, придуманное человечеством», по заверениям Тоф Бейфонг.  Зуко берет шар. Катара улыбается ему.  — У тебя такие сильные руки! От смущения он кидает шар как попало и промазывает. — Приятель, в этом нет ничего сложного! Нужно всего лишь… — лысый парень, не затыкаясь, рассказывает ему, что нужно делать, и походкой танцора приближается к дорожке, лихо закручивает шар. Десять из десяти. Катара хлопает в ладоши. Зуко раздражен. Наступает очередь Катары. Несмотря на мрачное настроение в присутствии чужого для него человека, Зуко становится лучше при взгляде на нее. Катара берет шар полегче, Зуко еле останавливает себя от того, чтобы не помочь ей с этим, хотя он прекрасно знает — она сильная, она любит соревноваться, и он не должен ей мешать. Она долго примеряется. Шаг вперед — всего лишь шаг, чтобы оказаться рядом… — Катара, смотри, попробуй встать пониже, вот так… — Лысый парень подлетает к ней, и не просто тарахтит на ухо, но касается ее рук, талии, меняет ее позицию, стоит так близко к ней… Зуко закипает. Какое право он имеет! Катара что-то говорит ему в ответ, заправляет прядь волос за ухо и кидает взгляд на Зуко. Она улыбается ему, но Зуко не может выдавить улыбку в ответ.  Когда она выбивает восемь из десяти, они дают друг другу пять, Аанг перехватывает ее руку и обнимает Катару. Зуко плюет на все, отворачивается и идет к столику. Пицца безвкусная.  Сокка, Суюки, Тоф и Аанг начинают новый матч, Зуко машет им рукой, мол, он хочет перерыв, и к его удивлению, Катара тоже, она садится рядом. — Вкусная пицца, да? — Не очень. — Ты не в духе? Зуко пожимает плечами. Вообще обычно он честен с ней, но что он может сказать сейчас? Я ревную тебя к твоему другу детства? — Знаешь, мы встречались с Аангом. О черт, зачем она ему это рассказывает? Зуко кажется, что у него начинает дымиться голова. Катара не продолжает, и он не хочет ничего больше знать. Зуко бросает пиццу не доеденной, ему кусок не лезет в горло. Кажется, его сверлят взглядом, и он поворачивается к девушке. — Какое мне дело? Чего ты хочешь от меня? Она отшатывается. — Ничего. Просто сказала.  Зуко сейчас взорвется от напряжения. Он ползет по круглому дивану от нее, встает из-за стола и уходит. Они никогда раньше не ссорились, и он не грубил ей. Надо просто успокоиться. Когда он возвращается, Катара и Аанг сидят рядом и болтают, лысый парень положил руку на спинку дивана за ее спиной, и до конца вечера Зуко не говорит ничего. Когда Аанг уезжает, он немного приходит в себя и извиняется перед ней, с облегчением замечая, что она не особо грустит по другу (то есть бывшему). Об этом он старается не думать. Не думать обо всем, что он мог с ней делать, а он не может.  Он мог бы, говорит противный голос, если бы он признался. Если бы она ответила да, что совсем не факт, отвечает противный голос. Ты не можешь терпеть вечно, говорит противный голос. Противный голос начинает занимать все пространство в его голове.    ***    Вечер карточных игр. Они все выпили — Катару психолог попросил воздержаться от алкоголя после пожара, но ей стало настолько лучше, что он разрешил, если она хочет, немного выпить. И они напились, как скоты. Орала музыка, они все орали, перекрикивая друг друга. Играли на хрюканье, на щелбаны, на куски пиццы, играли в покер и в дурака. Идею играть на раздевание отменили — сиблинги заорали, что видели друг у друга все, о чем не хотят никогда знать, и скорее Катара выбрала бы лишиться руки, чем увидеть Сокку без штанов, и все в таком духе. Катара была разгоряченная, буйная, азартная, Зуко млел, глядя на нее. Когда они играли два на два в команде, то были самыми жестокими и беспринципными подкидалами на свете. Катара хлопала его по спине, и он, впервые не смущаясь, то и дело приобнимал ее, и даже положил ей руку на колено. Кажется, она была не против… Мозг его был затуманен, что-то на границе сознания шипело противным голосом, что он должен быть образцовым мужчиной, принципиальным, он никогда не должен пользоваться алкоголем, чтобы… — Играем на деньги? Все заорали против. — Тоф, ты одна тут богатая. — Зуко тоже богатый! — Катара вскочила на ноги. — Братишка, серьезно? — Пьяный Сокка очень смешно интонировал, и Зуко прыснул. — Ну, технически. Мой дядя богат, а я его единственный наследник. Сокка присвистнул. — Я зарабатываю сам, но вообще, если надо, деньги не проблема… — Зуко икнул, но ему не было стыдно. — Братиш, рад за тебя, но даже если ты будешь платить за мою сестру, кто будет платить за меня? — Все загоготали, горячая краска кралась по его лицу за фразу о сестре, но Зуко даже чувствовал веселую радость — конечно, он будет платить за его сестру, это не обсуждается… — Тогда на желания!!! — Орет Тоф.  Они играют. Сначала Сокка загадывает Суюки поцеловать его. Все орут — они уже видеть это не могут. Потом Катара загадывает Суюки спеть арию — она ужасно поет, все смеются. Потом Суюки загадывает Зуко танцевать дэнс караоке — все говорят, что он не так плох, как они ждали, и Зуко гордо смотрит на Катару — ему кажется, или в ее взгляде что-то манящее, что-то сверкающее и переливающееся, что-то горячее и липкое, влажное… Он немного возбужден, но его это не беспокоит. Катара загадывает Тоф станцевать стриптиз. Та готова ее убить. Все соглашаются, что достаточно увидеть лифчик. Когда в следующий раз выигрывает Тоф, она полна желчной ярости. — Я отомщу тебе, Катара, и моя месть будет страшна. Тебя отшлепают на коленках, но отшлепает тебя… Зуко! Минимум три раза! Все орут, от шума крови в ушах Зуко ничего не понимает. Катара красная, как рак, но не возражает. Внезапно Зуко чувствует прилив сил. Противный голос наконец замолкает. Зуко тянет ее к себе за запястье, и она сама ложится ему на колени. Черт возьми… Он весь состоит из горячей пульсирующей крови, она вся перед ним, она наконец-то на нем, и Зуко заносит ладонь и шлепает ее первый раз. Она в домашних штанах, и ее зад трясется под его рукой. Зуко возбужден, но не стыдится этого совершенно, он шлепает ее еще раз, и еще, и еще. Катара съезжает, и он уверен, что она чувствует его эрекцию, наконец он останавливается — счет превышен всего на раз, и прежде чем сползти с колен, Катара поворачивается и поднимает на него глаза — он готов поклясться, что она его хочет, ее глаза темные, губы приоткрыты, она быстро дышит, она все вздымается, как волна, но не может же он унести ее из гостиной под взглядом брата? Через полчаса ей становится плохо и вечер заканчивается для нее в ванной, и все расходятся. Зуко уверен, что теперь все будет по-другому.   ***    Но с утра его догоняет стыд. Жгучий, совершенно несоразмерный, грязный, вонючий… Как он мог?! Такая непристойность. Шлепал ее при всех, со стоячим членом, пил, орал…  Нет, нет, нет, все должно было быть совершенно не так! Даже если он практически уверен, что она будет не против принять его ухаживания, это должно быть хорошо. Торжественно. Красиво. Не посреди кухни, не в лифте, не на пьяной вечеринке. Он же очарован прекрасной доброй, умной, нежной девушкой! Он не должен вести себя так, как будто от сходит с ума от желания трахнуть смуглую, стройную, азартную, немного нестабильную нимфу. Он признается через неделю, на выходных, и точка. Решено. Закажет ресторан. Поведет в парк. Если погода будет хорошая, то и сакуры распустятся… А пока он будет вести себя так, словно ничего не было.    ***   Но эту неделю еще надо прожить. В среду — день рождения Тоф. Она категорически отказывается праздновать его в выходные. «В чем концепция переноса дня рождения? Я родилась сегодня, люди!»  У нее дурацкая идея — они пойдут в кино в образах персонажей нуарного детектива, который она ждала. Сама Тоф выбирает образ детектива — она в костюме и шляпе; Сокка одевается как жертва, в спортивный костюм, Суюки, предсказуемо, в образе жены потерпевшего, Зуко же достается образ ретро-горожанина — он в высоких брюках и рубашке, Катара же — о нет — в образе сумасшествия главного героя: красном атласном платье с высоким разрезом. Она не в духе. После пьяной вечеринки она как будто раздражена, но Зуко не спрашивает — он не знает, что спросить. Он просто таскается за ней, а на все ее раздраженные выпады отвечает покорным молчанием. Их отправляют за попкорном. Катара, шевеля губами, складывает стоимости… — Я заплачу. — Я сама могу заплатить. — Я хочу. Она закатывает глаза и цокает. Зуко чувствует, что его покорности скоро придет конец. — Что такое? — Ничего. — Ее ответ мигает красным светом «Все очень плохо». — Хватит держать меня за дурака!  Он тянет ее в коридор, ее каблуки стучат ему по голове. Зуко делает глубокий вдох, чтобы успокоиться. — Катара, что случилось? — Что случилось? Ты серьезно? — Я не понимаю! — Да ладно? Будем как-то обсуждать твой стояк, когда ты меня шлепал? Она сверлит его взглядом, и Зуко теряет дар речи. — Извини меня… Катара практически рычит и раздраженно дергает руками, сжатыми в кулаки. — Да не нужны мне твои извинения! Я из кожи вон лезу, чтобы дать тебе возможность, я уже и так, и так тебе намекала, а ты просто… — Она опять дергает кулаками. — Я подумала в тот вечер: наконец-то, я тебе нравлюсь… Ладно, это все неважно. — Катара пытается успокоиться, складывает руки на груди. — Я поняла, что я неинтересна тебе.  Кружится голова. У него точно кружится голова, и он хватается за стенку. — Что ты сказала? — Зуко слышит себя со стороны, и он говорит медленно, как старик. Он расплывается в улыбке. Может, это правда, он идиот, он убей не может вспомнить никаких намеков, но…  Дрожащими пальцами он нежно, еле-еле касается ее бедра. Изгиб, о котором он так долго мечтал, с ума сойти. — Ты намекала? Она делает шаг ближе. Лицо ее разглаживается, на нем не остается никакой ярости. Его рука скользит по атласу вверх, по ее спине, наконец касается смуглой кожи. Зуко закрывает глаза от удовольствия. — Только и делала… — Голос тихий, как будто усмиренной хищницы. Из-под ресниц Зуко рассматривает ее — потерянная, губы приоткрыты… Все, о чем он запрещал себе мечтать, но мечтал… — Может, ты плохо намекала?  Слова вылетают из его рта раньше, чем он подумал. Наконец зрение фокусируется. Катара злая, как фурия. Кажется, даже волосы наэлектризовались. У нее сердито сжаты губы, руки перекрещены на груди. Никогда еще она не была такой прекрасной, такой… Она остро вдыхает через сжатые зубы, подносит руки к бедрам, и наконец до него доходит, что она делает. Кровь взрывается у него в голове. Она переступает ногами, сжимает в кулаке подозрительно крошечные трусики, подходит к Зуко на расстояние нескольких сантиметров и запихивает их ему в нагрудный карман. — Может, хоть так ты поймешь? Она порывисто разворачивается и уходит в сторону бара, пока Зуко пытается прийти в себя. Он очень хорошо чувствует маленький, смехотворно крохотный кусочек ткани в кармане. Зуко опускает взгляд вниз — его грудь мощно вздымается, и пока он не увидел, даже не знал, что тяжело дышит. Стучат каблуки — это Суюки идет в бар за Катарой. Зуко чувствует, что все, что он делает, неправильно, но он разворачивается и бежит в туалет. Закрывай за собой дверь. Он зажмуривается и вытаскивает трусики из кармана. Ощупывает их. Это стринги из каких-то до смешного узких резиночек. Зуко жарко, он боится, что из ноздрей сейчас повалит дым. Он открывает глаза. Небесно-голубого цвета трусики из кружева и резиночек, с маленьким колечком сборку… Он сжимает их в ладони, отстраненно думает, что он извращенец.  Кое-как Зуко собирает себя по кусочкам и спешит в кинозал — сеанс уже начался. Он не знает, что думать, что делать, что чувствовать… Он ей нравится? Он же ей нравится? Это значит, что ему все можно? Что это вообще значит? Что ему делать? Он ищет место, указанное на билете. Рядом с ним, естественно Катара, справа от нее Тоф. Катара кидает на него даже не взгляд, а полвзгляда — она выглядит разъяренной. Она шепчет Тоф на ухо — сегодня ее очередь комментировать фильм. К тому же, по заверениям Тоф, только комментарии Катары чего-то стоят, потому что остальные не могут прилично описать пальцы на собственной руке. Сладкая парочка была отсажена на ряд спереди, потому что Тоф надоело их вечное чмоканье. И вот Зуко кое-как, на негнущихся ногах садится рядом с Катарой.  Она не обращает на него никакого внимания. Зуко кое-как приглаживает волосы и оглядывается. Катара закинула ногу на ногу, вырез чуть-чуть разъехался, в вырезе выглядывала нога.  Зуко тяжело сглотнул. В его голове по ощущениям бились динозавры, земля тряслась. «Чувак, она прямым текстом сказала тебе, что ты ей нравишься! Положи руку ей на ногу. Быстро. Сейчас!» «Я больше всего не хочу обидеть и оскорбить Катару!» «Племянник, порой женщину оскорбляет не внимание, а его отсутствие». «Дядя, отстань». «Чел, ты боишься изменить свою жизнь, но она уже изменилась». «Он прав, племянник». Ее нога сияла в перемежающемся свете идущего фильма. Зуко закусил губу. Конечно, он хочет ее коснуться, хочет погладить, хочет… И он тянет руку, и легко пробегает пальцами по ноге. Катара чуть вздрагивает, но больше ничего не происходит. Она все также наклонена к Тоф и шепчет ей на ухо.  «Ты все испортил!» «Племянник, прояви настойчивость. Ты же мужчина!» «Дядя, свали отсюда!» Зуко решительно, словно в бою, еще раз касается ее кожи. Еле-еле, самыми кончиками пальцев, он рисует круги на ее бедре. Хочется ее подразнить, разжечь, расслабить… И Катара разъезжается в кресле. Ее голова все там же, но она подвигает ноги ближе к нему. Зуко ликует и не верит. Его рука блуждает, гладит ее колено, бедро, место, где нога лежит на ноге… Ему кажется, или Катара долго молчит, пока Тоф не просит подругу продолжить. Зуко неожиданно чувствует прилив шаловливого азарта. Он чуть сжимает ее бедро, кажется, Катара прерывисто вздохнула. Он улыбается. Кстати, он не имеет никакого понятия, что происходит на экране. Он бродит пальцами с внутренней стороны бедра, и, осмелев, чуть тянет платье наверх. Совсем чуть-чуть, но тут его догоняет мысль, что на ней нет белья… Катара приподнимает ногу и опускает, и теперь его ладонь зажата между ее горячих бедер. Все еще слишком далеко от того самого места, но это уже так много, что он не в состоянии осознать, что происходит. В рту сухо, как в пустыне. Неожиданно Катара оставляет Тоф и придвигается к нему. Она пытается поднять подлокотник, но он закреплен, и с разочарованным стоном она перегибается к нему и кладет руку ему на лицо. Ее дыхание на его коже… Свободной рукой он гладит ее плечо, пока она трется своим лицом о его… Это не лучшее место для поцелуя, и она как будто тоже так думает и не приближается к его губам, но только от этого ощущения, ее кожа на его коже, его рука между ее ног, еле слышные вздохи… Ее рука скользит ниже и гладит его грудь, живот, о черт… — Ты такой… Она вздыхает еле слышно, Зуко уже плевать, он ловит ее голову, притягивает к себе и целует шею, прямо у самого ушка, такое сладкое, гладкое, самое лучшее место на свете, она буквально сладкая на вкус, он запускает пальцы в волосы, он тянет ее еще ближе, пока она не охает — точно, подлокотник.  — Катара, что ты молчишь? Где они сейчас? Он забыл, что они не одни. Катара вырывается, у нее дикие глаза. Наверное, у него такие же, Зуко улыбается. — Мне надо выйти, Тоф.  Она залезает в карман и забирает свои трусики. Зуко протестующе мычит и перехватывает ее запястье. — Почему? — Спрашивает он обиженно. Катара наклоняется и шепчет ему на ушко. — Прости, мне лучше их надеть. Не хочу, чтобы на платье было пятно.  Ее слова прошибают его до макушки, словно молния. Вся его кожа — волна мурашек. Она убегает. Зуко ждет минуту, отвечает на какой-то вопрос Тоф невпопад, но он просто не может сидеть, и что-то бормоча подруге, тоже выбегает из зала. Он мнется у входа, и когда видит Катару, то молча хватает ее за руку. В туалет? Нет, и в коридоре тоже нет, в бар тоже не хочется… И тут его взгляд падает на соседний зал, работника не стоит, и Зуко толкает дверь. Тут никого, и только в поднимающейся в зал трубе горит тусклый технический свет. В ушах гудит, они молчат, Катара хватает его за рубашку и тянет на себя, пока она не упирается спиной в стену прохода, и Зуко придавливает ее. Чувствует все ее тело на себе, все ее тело… Руки не могут найти себе места, а она что-то мурчит, и целует его щеку, оставляет поцелуи на скуле, она стекает под ним, смеется. — Колючий! Зуко наконец-то чувствует острую потребность ей что-то сказать, пока его не размазало совершенно, потому что ее, кажется, уже. Она не соображает. Агни, она не соображает из-за него… — Катара. Катара. Катара!  Она останавливается. — Ну что такое?  Он замирает, рассматривая ее. Волосы из высокой прически растрепались, губы блестят, она выглядит, как расплавленная на солнце шоколадка. А глаза… Такие глубокие, и ему хотелось поцеловать ее в самую глубину души, чтобы она поняла, почувствовала, что он… — Ты мне очень нравишься. Очень. Слышишь? И, эм, я понял это довольно давно. Она улыбнулась. — Ты мне тоже, Зуко. — Она погладила его по щеке. — Почему ты молчал? — Не хотел ничего испортить. Я и сейчас боюсь все испортить. — Что ты можешь испортить? — Не знаю, я всегда боялся оскорбить тебя неприличным поведением. — Великие духи, Зуко, не против, чтобы бы оскорбил меня неприличным поведением… И она потерлась об него всем телом. Зуко зашипел. — Подожди. Просто я хочу, чтобы бы поняла. Ты… Я чувствую, что ты особенная. Для меня. Понимаешь? Я, эм, не хочу тебя пугать, но я бы хотел чего-то особенного с тобой. То есть серьезного. Я хотел бы отношений. Ты, эм, ты мне очень дорога. Я хочу заботиться о тебе… Катара наконец посмотрела на него серьезно. Она погладила его по плечам. То, как плотно они были прижаты друг к другу, делало разговор не таким серьезным и торжественным, как Зуко хотел, но оторваться от нее от не мог. — Зуко… Я тоже чувствую, что ты особенный для меня. И я хочу встречаться с тобой. Я не дам тебе ничего испортить, ты понял меня?  Камень на сердце стал чуть легче. Он уже почти поцеловал ее, но все же решил уточнить. — Я боялся, что ты решишь, что я помогал тебе, чтобы переспать с тобой. Я, правда, Катара, мне важно, чтобы бы поверила мне, это не просто про секс, это… Катара закрыла ему рот рукой. — Зуко, эти три месяца были уже самые серьезные отношения в моей жизни, хорошо? Ты уже заботишься обо мне лучше, чем все парни до тебя. Ты замечательный. — Она помолчала. — Ты считаешь, что отношения и секс это разные вещи? Зуко поморщился. — Да нет конечно. — Он прокашлялся. — Просто секс это что-то несерьезное… Катара недоуменно подняла брови. — Слушай, ну звучит так, как будто раньше девушки манипулировали тобой и заставляли чувствовать себя виноватым. Ты мне серьезно нравишься. Ты веришь мне? — Да, конечно. — И я хочу тебя. Очень сильно. — Катара принялась гладить его. — У меня есть твой пожарный календарь… — Что?!  — Да, я разглядывала тебя там сотню раз, и я однажды, очень давно, мастурбировала на то, как ты занимаешься боксом, знаешь, я же слышу твой голос… У него упала челюсть. Он даже не подозревал, что она такая, такая…  — А какие сны мне про тебя снятся… — Какие? — Он прохрипел не своим голосом.  Катара подняла ногу и Зуко подхватил ее, и придавил ее бедрами еще сильнее. Она вздохнула ему в ухо. — Ты веришь мне, что для меня это серьезно? — Да. — Слова давались уже очень тяжело, но на душе было легко, так легко, легче, чем когда-либо. Она, словно ищейка с острым нюхом, нашла именно то, что его пугало больше всего: темный подвал с воспоминаниями: вот он добивался девушку, не имея к ней чувств, и потом испытывал вину, когда он не хотел встречаться, а она да; вот девушка изменяла ему, а он дорожил ею; вот девушка обвиняла его за то, что он часто хотел секса с ней, а она нет, и она требовала подарков за близость; вот он убедил себя, что отношения не для него, и искал только секс на одну ночь, хотя теперь он знает, что он нуждался в родственной душе... И он ждал, с родственной душой все будет иначе… Что он не должен опошлять ее, не должен… Зуко приоткрыл глаза. Лицо Катары в миллиметре от его, но он совсем не назвал бы ее милой, она была распаленная, смазанная, как фото в движении, растекшаяся, как густая смазка на его прикроватной тумбочке… — Так покажи мне, как серьезны твои намерения, Зуко, пожалуйста… И вот теперь в нем что-то щелкнуло. Если ставить вопрос так… «Племянник, я же говорил тебе, порой женщину оскорбляет не внимание, а его отсутствие». «ДЯДЯ ОТВАЛИ» И все мысли исчезли, как только он коснулся губами ее губ.