Второе предложение

Спустя год — то есть пятьдесят две пятницы, пятьдесят совместных субботних завтраков (два раза Киврин был в командировках) и четыре совместные воскресные уборки (однажды на Ивана Степановича из Кириного шкафа выпал ворох скомканной впопыхах одежды, и он понял, что придется вмешаться) — заместитель директора по науке отважился пригласить Шемаханскую в свою квартиру. Для него это было почти эпохальным решением — очень трудным, вызывавшим нервную дрожь в кончиках пальцев. Ведь больше, чем что либо на свете — пожалуй, кроме Киры — он любил своё личное пространство. Его двухкомнатная, обжитая за все время пребывания в Китежграде ведомственная квартира, была окружена всеми возможными домашними защитными заклинаниями и обвешана ритуальными знаками от нежеланных гостей, и то, когда к Киврину всё-таки кто-то приходил (избежать этого из-за близкого соседства с другими сотрудниками было сложно), он потом до ночи намывал всю посуду и переустанавливал защиту на каждой из дверей. Кто увидел бы, решил, что заместитель по науке с катушек слетел. Шутка ли? Взрослый мужчина, седеющий уже, а ходит по дому со свечами, сам себе под нос что-то приговаривает да палочки благовонные жжет. Особой причиной трепета Киврина были и развешенные по периметру всего его жилища часы. Их мерный ход — следствие ежедневной заботы и недюжинной колдовской силы — каждый раз нарушался, если в квартиру входил кто то посторонний. Они как будто были его собственным пульсом, который скакал до неприятных значений при необходимости пускать в жилье кого-то, кого в этом жилье не ждали. Впрочем, и теперь его пульс был не в порядке — ведь он ждал Киру. Она пришла вовремя — как истинный руководитель, без доли секунды опоздания. Волшебные часы в прихожей, синхронизированные с расписанием хозяина и знавшие, когда должна была прийти некая дама, нарушившая его покой, оценив пунктуальность гостьи, доверительно щелкнули маятником — будто собака хвостом вильнула. Киврин про себя выдохнул от облегчения — первый порог проверки пройден. — Так, значит, здесь живет мой самый эффективный заместитель по науке? — хитро улыбнулась Кира, покрываясь мурашками от того, как бережно Киврин помог ей снять пальто и, совсем как рыцарь, присев на одно колено, надел ей на ноги специально приобретенные по случаю визита Киры теплые тапочки сорок третьего размера. У самого-то Киврина ножка была маленькая, аккуратная, и смущать свою даму отсутствием подходящей в доме обуви он не хотел. Был у них уже неловкий эпизод на первых порах отношений, когда Кира, проснувшись утром, продрогла и хотела набросить на себя кинутую ночью в угол Кивриным рубашку, а та оказалась мала ей в плечах. — Здесь начинал жить еще начальник отдела Времени, а потом руководитель управления Нелинейности, — улыбнулся чуть взволнованно Киврин, — и вот только третий год как обе эти личности переквалифицировались в твоего заместителя по науке. Не могу судить, насколько эффективного, тут тебе виднее. Кира вторила его улыбке, убирая за ухо выбившуюся из укладки прядь волос. Киврин этот жест уже хорошо узнавал — это был признак волнения. Ей тоже было неуютно не на своей территории. — Ну что же, чем ты будешь меня развлекать? — чуть нервно спросила Кира, оглядываясь на мерное тиканье. Часы — буквально — были повсюду. — Так как мы выяснили опытным путем, что готовлю я куда лучше, чем ты, — мягко усмехнулся Киврин, проигнорировав протестное шипение, — а ты явно сегодня ничего не ела… не отпирайся, я видел твое расписание, там даже секунды на «перекур» сегодня не было!.. предлагаю начать «развлечение» с первого, второго и третьего.  Кира улыбнулась, обножив чуть заострившиеся от аппетита клычки. — Супом с компотом меня еще никогда не соблазняли, — загадочным тоном произнесла она, — кто же знал, что это самый действенный метод… Киврин понимающе хмыкнул, заметно расслабляясь. Сарказм в голосе его вздорной возлюбленной почему-то всегда казался ему уютным. Если Кира плевалась ядом, значит, она находилась в состоянии покоя. А, значит, непривычная обстановка постепенно переставала ее тревожить. — Тогда подожди меня в гостиной, — улыбнулся он, подталкивая ведьму к большой комнате, — сейчас я всё принесу и буду тебя кулинарно «развлекать». — Давай я хотя бы на стол помогу накрыть… — запротестовала Кира, но Киврин аккуратно поцеловал ее в центр ладони. — Ты моя гостья, сиди и отдыхай. И тут же скрылся, оставив Киру одну.  Точнее — наедине с часами. Едва Киврин скрылся где-то в глубине квартиры, Кире стало не по себе. Ей казалось, что все эти механизмы — эти десятки циферблатов со стрелками, со множеством шевелящихся оконцев, с открытыми «брюхами», в которых дребезжали шестеренки, — следили за ней. Стоило ей сделать шаг, как часы, будто коллективный разум, меняли ритм на долю такта. Этого невозможно было услышать, но Кира это чувствовала.  Тиканье — ровное, унисонное — разносилось по комнате, и в какой-то момент Кире начало казаться, что она слышит в нем свое имя. Ки-ра Тик-так Ки-ра Она обернулась к самым высоким часам, странно скрежетавшим позади нее. Это был огромный часовой шкаф, как в дореволюционных усадьбах — резной, с маятником и фигурками, плясавшими под циферблатом от дребезжания секундной стрелки. И эти фигурки — Кира могла поклясться! — шептались между собой, глядя на нее. «Хозяин привел невесту» «Хозяин» «Привел» «Невесту» «Слышишь?» «Тик-так» «Ки-ра» Вдруг что-то лязгнуло — скрипнула дверь гостиной, впуская обратно Киврина в обнимку с супницей, и вдруг зловещий гомон прекратился. — Что это такое?! — не своим голосом прошипела Кира, тыча пальцем в часовой шкаф. Киврин выглядел виноватым. — Ох, прости, не предупредил тебя… испугалась? — он поставил на стол свою ношу и взял изрядно перенервничавшую ведьму за руку, — это домовые часы. В них раньше селились домовые. Мои-то мне, конечно, уже пустыми достались, но старая магия в них еще колеблется, и потому пастушка с пастухом под маятником разговаривают… Обычно о погоде и всяких глупостях. Что наболтали тебе? Кира, покраснев, отвела взгляд.  — Всякие глупости… Киврин поднял руку и нежно погладил ее по щеке. — Кажется, мой дом волнуется от того, что принимает тебя, еще больше, чем я, — усмехнулся он, ощущая, как расслабляются под его пальцами сжатые на скулах мышцы, и как Кира подается вперед, как кошка, ловя его незамысловатую ласку, — ты для нас обоих очень значимая гостья. Кира, прикрыв глаза, уткнулась лбом в его лоб, чувствуя, как теплые руки, обнявшие ее и притянувшие ближе, избавляют ее наконец от тревоги. И потому, отбросив глупые на думки, она всё-таки решила сказать напрямую: — Твои часы шептались, что я твоя невеста. Киврин вздрогнул, отчего учуявшие его нервозность часы вновь загудели, сбиваясь с ритма. — Как странно, — серьезно сказал он, — вообще-то это… многое значит. — Поясни! — не унималась Кира. Он взял ее руку в обе ладони, задумчиво перебирая женские пальцы.  — Часовые механизмы, Кира, это суть наиболее приближенная к действию потоков вселенной. Я знаю, ты сейчас начнешь спорить, что не все можно объяснить математически, и я понимаю, ты колдунья с древней силой, но, тем не менее, часовые алгоритмы есть в любом проявлении жизни. Когда человек влюбляется, ровный ритм его существования нарушается. Но когда он любит, — он ласково поцеловал ведьму в запястье, пряча за этим движением свои покрасневшие в смущении скулы, — его внутренние «часы» пересобираются заново, приобретая новые ритмы. И механизмы, находящиеся в радиусе действия энергии этого человека, это перестроение прекрасно чувствуют. Я люблю тебя, Кира. И если часы посчитали эту любовь настолько сильной, что считали мою энергию к тебе как энергию жениха к невесте, то ты можешь ни на йоту не сомневаться в моих чувствах. Уж не знаю, обрадует тебя эта информация или же… Он запнулся. Кира, замершая в его руках, смотрела на него со странной смесью восторга и какого-то совершенно детского смущения. — Ты еще ни разу напрямую не говорил, что любишь меня, — по-дурацки хихикнула директор НУИНУ, расплываясь в улыбке, — а часы уже решили, что мне пора за тебя замуж. — Ну вот, говорю, — уже не пытаясь скрыть пунцовый румянец, заливающий его лицо, проговорил Киврин. Хорошую мину стоило держать даже при такой плохой игре. Хотя Киврин, боявшийся все это время даже заикаться о свадьбе, чувствовал, как проигрывает — всю свою жизнь.  Но Кира, судя по нервно поджатым губам, явно сдерживавшим какую-то не самую добрую шутку, мягко обняла его лицо ладонями, притягивая к себе.  — Ну, раз часы что-то там поняли, — она шепнула ему в губы хитро, — кто мы такие, чтобы им возражать? Поцелуй, последовавший следом, заставил все часы в комнате отчего-то разом зазвонить полночь, испугав и без того изнервничавшуюся ведьму. А потом по потолку, оторвавшись от часового шкафа, вдруг пробежал заряд какой-то необъяснимой силы, и в квартире выбило пробки. Кира, сидя потом при свете свечей, с удовольствием уплетая остывшие щи с грибами прямо из супницы, очень хотела пошутить, что вся эта атмосфера выглядит достаточно романтично, чтобы сойти за каноничное — дурацкое, нелепое в своей кинематографичности — предложение руки и сердца. Кольца разве что не хватало и какого-нибудь захудалого оркестра, как в американских мюзиклах. Но Киврин, подперев рукой щеку, смотрел на нее сквозь пламя свечи так ласково, что мерзкие шутки совершенно не приходили на ум. В конце концов, если мужчина ради тебя варит первое, второе и компот, однозначный отказ от того, чтобы стать его женой, звучал бы, по крайней мере, невежливо. И — чего уж греха таить — глупо. Пастушка с пастухом под маятником бы точно не оценили.