Третье предложение

Кира поледеневшими пальцами открыла папку на столе, пытаясь хотя бы внешне казаться спокойной, держащей все под контролем — ученый совет в полном составе смотрел на нее, ожидая решения.  Выдавать увольнительный лист на основании свидетельства о смерти — что может быть кощунственней? И, тем не менее, это был страшный, но факт: При испытании нового модификатора четвертого измерения погиб сотрудник. И не просто погиб — от него буквально осталось лишь мокрое место. Самым жутким в этой истории было то, что причину смерти так никто и не смог назвать — модификатор, оставленный в испытательной лаборатории, за пару часов так исказил пространство, что небольшое герметичное помещение превратилось в аномальную зону, и черт знает, что на самом деле из всего возможного убило бедного ученого. Счетчики темного излучения зашкаливали, и даже сильных защитных чар всемогущей Шемаханской, наложенных на коридор против распространения аномалии, уже с трудом хватало, чтобы сдерживать ее на месте. — Кира Анатольевна, нужно принять решение, — вкрадчивым, но стальным, полным ледяного волнения голосом проговорил Киврин. Кира потрясла головой. — Я считаю, мы должны сами попробовать разобраться в случившемся.  По ученому совету пробежал удивленный гомон. — Хочу напомнить, Кира Анатольевна, — ядовито прошипел Сатанеев, — что, согласно законодательству, за несообщение о возникновении аномалии в службы экстренного реагирования полагается уголовный срок всем причастным. Я, при всем уважении, не готов делить с вами нары! — Да как вы смеете?! — взбесился Киврин и наверняка сказал бы еще что то более резкое, но Кира властным жестом остановила его. В глазах ее прыгали адские искры. — Вряд ли вы поедете в женскую колонию, Апполон Митрофанович, так что не переживайте, со мной вы, как вы выразились, нары делить не будете, — голос ее вдруг стал полон решимости, — по закону, мы обязаны сообщить об аномалии в течение трёх дней с момента возникновения. Если за эти три дня мы не решим, как ее устранить, то непременно сообщим в службы реагирования. Я же в свою очередь при возникновении чрезвычайных обстоятельств беру всю ответственность на себя. Есть вопросы? Возражения?  Ученый совет в полном составе замотал головами, а Киврин скрежетнул зубами так, что Кире показалось, будто это самый громкий звук на планете. Через полчаса она обнаружила своего заместителя по науке в маленьком закутке перехода между корпусами. В пальцах у него подрагивала сигарета. — Я не знала, что ты куришь, — тихо проговорила Кира, подходя к нему. Это был пустынный, мало кому известный переход — можно было наконец-то говорить друг другу «ты». Этого очень требовали обстоятельства. Киврин вздрогнул, услышав родной голос. Пепел с сигареты от неловкого движения обжег его пальцы. — Я его сам на эту должность экзаменовал, — выдохнул он, не сопротивляясь, когда необычайно внимательная Кира вдруг с волнением, нежно взяла его за руку, накрывая ожог восстанавливающими чарами, — Курёхин был лучшим из моих ребят, самым внимательным в лаборатории. Я, когда уходил на повышение, видел главой отдела только его… Я не понимаю, как он мог ошибиться. — Это несчастный случай, — Кира, оглянувшись, не идет ли кто, доверительно погладила  его по лацкану пиджака, — это могло произойти с кем угодно. — Он не «кто угодно», он мой лучший подопечный, — он взглянул на нее совершенно больным взглядом, — Он не полез бы в зону действия модификатора, если бы не был уверен в том, что это безопасно.  Сигарета в его руках снова задрожала, и Кира, вздохнув, мягко вытащила ее из его пальцев, успокаивающе вложив освободившуюся ладонь в свою. — Я обещаю, я выясню, что случилось. Киврин, избавившись от морока, сжал руку Киры в ответ. — Мы выясним, Кира. Мы. Вечер пятницы, по традиции, отведенный под свидание в кириной квартире (правда, с недавнего времени Киврин заявлялся к ней и среди недели, не чувствуя никаких возражений), стал своеобразным продолжением учёного совета. Кира, переодевшаяся в домашнее — смешной растянутый свитер и просторные брюки — сидела на кровати в окружении десятка папок со странными схемами. Киврин, которого Кира после всех дневных переживаний почти силой запихнула в горячую ванную, сидел, мокрый, взъерошенный и раскрасневшийся от пара, завернувшись в кирин халат с японским узором — другого не было.  — У меня получается какая-то галиматья, — нервно вздохнула Кира, с раздражением бросая папку к себе на колени, — если чертежи верны, и пояснения к ним исправны, выходит, что Курёхина убило не пространство, которое изменил модификатор, а какая-то третья величина. Киврин, устало потерев переносицу, надел очки и взял брошенную папку в руки. — Давай еще раз восстановим хронологию событий, — упавшим голосом предложил он, — ровно в полдень Курехин вошел в зону испытаний. Там он пробыл около получаса, а затем перестал выходить на связь. Тебе передали сведения из центра связи? С какой гарнитурой он работал? — Да, — Кира нервно покусывала кончик карандаша, — там сказали, что Курехин работал в интеркоме.  — Это логично, рация не пробивает через стены испытательной изоляции, — Киврин откинулся на подушку, — исследователи времени всегда работают в интеркомах. Во-первых, удобно, руки всегда свободны. А, во-вторых, на них всегда можно установить время и отсчёт его. И… Киврин вдруг побледнел. — Кира, давали ли тебе отчет службы обеспечения связи по тому, с какими исходными данными Курехину был выдан интерком? И, не дожидаясь ответа, потянул на себя одну из папок. Листки, потревоженные, взлетели над покрывалом, и Кира с похолодевшим сердцем следила, как лихорадочно Киврин почти вгрызается глазами в сухие строчки отчётов о происшествии. — Ты что-то понял? — осторожно спросила она. Он поднял на нее больные глаза.  — Если Курёхин взял интерком, с которого забыли или не успели сбросить предварительную настройку и включил его прямо в модификаторе, а не как это положено по инструкции за тридцать секунд до входа, пространственный импульс трансформации измерения вошел в резонанс с временными импульсом интеркома и сформировал, взяв за основу механизм передачи связи, между граней измерения карман, в котором разрослась аномалия.  Киврин взглянул на оторопевшее лицо Киры, которая, будучи далекой от сферы временной магии человеком, вряд ли что-то поняла из его объяснения, и добавил, понизив голос, чтобы она не услышала в нём лишней горечи. — Курехина просто-напросто раздавило временем.  Повисла гулкая, нарушаемая лишь шелестом бумаги тишина. — Если это простой интерком создал вокруг себя такое убийственное поле, значит ли это, что и аномалию можно устранить, избавившись от него?  Кира, отложив бумаги, села ровно напротив Киврина, нервно убирая за уши совершенно не державшиеся к вечеру в прическе волосы. Киврин вздохнул. — Да, если эта теория верна, то центром аномалии выступает интерком. Я никогда не работал с такими материями на практике, но протокол реагирования подразумевает вхождение в трансформированное пространство и изымание центра магнитного притяжения времени. У того, кто это делает, есть тридцать секунд на эвакуацию. В противном случае, расщепившееся на материальные единицы время его не только раздавит, но и сожжет. Кира отчего-то тяжело вздохнула. — Значит, мне придется быть очень быстрой. Киврин решил, что ослышался. — Тебе?! — Ну конечно, — она, казалось, даже не нервничала, — это мой НИИ и моя ответственность. И я не хочу, чтобы из-за этого инцидента нас прикрыли. Завтра я пойду на объект. — Кира, ты же не метешь двор перед институтом, как дворник, потому что несешь ответственность за внешний вид учреждения! — опешил Киврин, — для обезвреживания аномалий есть специально обученные люди! — Да, и ни один не работает в НУИНУ! — воскликнула она, — я хочу решить вопрос без обращения в спецслужбы! — Но нам придется в них обратиться, если тебя расщепит на атомы! — уже в голос кричал Киврин, — Кира, это не шутки! Даже думать не смей об этом! Глаза ведьмы недобро заблестели. — Ты не можешь мне запретить попытаться! — Нет, могу! — не унимался Киврин, — Я именно что запрещаю тебе! — И по какому же праву?! — рассерженно рявкнула Кира, порываясь встать, но Киврин удержал ее за руку, отчего взбешенная ведьма рухнула, не одержатвшись, спиной на кровать. — По праву человека, который тебя любит, — отчеканил Киврин, глядя ей прямо в лицо. Кира, на секунду смягчавшись, все равно оскалила зубы. — Нет такой статьи в гражданском законодательстве, которая позволяет что-то запрещать тому, кого ты просто любишь! Что-то больно кольнуло Киврина от слова «просто». — Во-первых, не «просто», — сказал он, тыча ей пальцем в грудь, — а, во-вторых, я уже звал тебя замуж, и даже дважды. Я готов повторить это снова. Будь моей женой, я буду рад запретить тебе рисковать своей жизнью на совершено официальных условиях! На секунду в глазах Киры промелькнула заинтересованность, но образ фурии вынуждал держаться до последнего. Им нужно было закончить важное дело. Не до любви было сейчас.  И не до свадьбы. — Давай спать, — ультимативно заявила она, вырываясь и перекладывая все папки на стол, чтобы снять с кровати покрывало, — завтра решим, что делать. Но Киврин уже всё решил. И рано утром, за три часа до позднего зимнего рассвета, он, целуя невесомо в висок трогательную, беззащитную во сне Киру, не сомневался, что делает правильный выбор. Даже если на периферии сознания и сквозила мерзкая мысль, что этот поцелуй — безответный — мог стать для них последним. Когда Кира, проснувшись гораздо позже обычного времени, будто от сновиденческих чар, поняла, что что-то не так и бежала, поскальзываясь, на льду к НУИНУ, как директору совсем не подобает, Киврин уже вошел в аномальную зону. — Иван Степанович, немедленно покиньте объект! — кричала Кира, ворвавшись, как яростный вихрь, в кабинет радиосвязи и вырывая из рук ассистента громкоговоритель. Она даже сквозь плохую связь ощущала, как Киврин в свой рабочий интерком снисходительно хмыкнул. — Кира Анатольевна, при всем уважении, из нас двоих я имею научную степень по временным измерениям. И я могу судить об опасности объекта. Не волнуйтесь, я уже почти у цели. — Я вам так поволнуюсь!.. — грозно закричала Кира, отчего у лаборанта лопнули очки, а лампочка под потолком опасно зашаталась, — нас ждет серьезный разговор, когда вы вернетесь! — Мне приятно, Кира Анатольевна, что вы употребляете слово «когда», а не «если», — хмыкнул в интерком Киврин, а затем рубку вдруг пронзила режущая слух выосокочастотная волна. — Он дошел до точки образования аномалии, — пояснил, морщась, главный техник, — интеркомы будут резонировать и сбоить. Лучше не держите так близко к уху передатчик, Кира Анатольевна, можете получить поражение слуха… Но Кире было плевать на слух — лишь бы хоть в минимальном треске сквозь этот шум услышать, что с Кивриным все в порядке. — Я взял его, — крикнул он, с трудом заглушая звуковые помехи, — но что-то не так. Мне кажется, у меня нет тридцати секунд. У меня… Связь прервалась также резко, как ранее начались помехи. Тишина, повисшая над связной, была абсолютно гробовой. Кира, вспоминая этот случай позже, искренне назовет его самым страшным в своей жизни, потому что за те десять секунд, что Киврина не было в эфире, а жуткая аномалия колебалась, будто пережевывая его, она чувствовала, как в сердце у нее один за другим отрываются последние нити, делавшие ее живой. Она своим упрямством заставила Киврина думать, что он должен жертвовать собой, лишь бы ее остановить. Милый, добрый, восхитительный Киврин. Он не заслуживал быть раздавленным временем. Он не заслуживал всех тех лишений, что приносила ему связь со вздорной глупой ведьмой, которая любила саму себя так сильно, что боялась даже вслух сказать, как сильно ей был дорог этот чародей, вечно остававшийся рядом, что бы ни случилось. Верный. Единственный. Любимый. Внезапно аномалия задребезжала, исходясь волнами, затряслась, замигала, и вдруг исчезла. Вместо искривленного пространства посреди испытательного зала — точно такого же, каким он был до аварии — лежал, извёрнутый в неестественной позе, заместитель директора по науке. В руках у него был оплавленный, полуразвалившийся интерком. — Ваня… — прошептала Кира, забыв и про осторожность, и про то, что ее могли слышать, и вырвалась из связной комнаты под крики о том, что нельзя подходить к пережившему аномалию человеку без специальной проверки и подготовки. Но Кире было всё равно. Самый главный человек в ее жизни лежал, покалеченный, совершенно беспомощный, потому что они не смогли, два идиота, договориться. При ближайшем рассмотрении всё было еще хуже: руки у Ивана Степановича были обожженные, почти обуглившиемя, явно переломанные в нескольких местах, а кожа на лице начала расщепляться — щека от скулы до линии челюсти открылась, и Кира видела, как сокращаются израненные мышцы. — Только не умирай, — глупо, по-детски шепнула она, наклоняясь над заместителем и уже чувствуя, как ее оттягивают от него подоспевшие медики из особой китежградской больницы. — Не дождешься, — с трудом прохрипел Киврин и потерял сознание. Никто не знал, каких усилий стоило Кире Шемаханской держать лицо. Там, в больнице, мучился в одиночестве ее любимый человек, и она больше всего хотела бы, наплевав на всё, днями и ночами сидеть у его изголовья и менять компрессы. Но она не могла себе этого позволить. Во-первых, такое внимание директора к своему заместителю было совершенно не обосновано, а компроментировать друг друга было бы низко даже с учетом такого чрезвычайного положения. Во-вторых, кучу времени занимало подробное описание произошедшего и коммуникация с министерством по поводу «инцидента, исчерпанного силами ведомства без привлечения спецслужб». Ее грызло чувство вины абсолютно за всё: за то, что писала Киврину совершенно сухие рекомендации для предоставления к награде, пока он лежал без сознания в больнице на другом конце города. За то, что она не могла бросить все дела и дежурить у дверей его палаты, как и полагается любимой женщине, а не чёртовому директору с его профессиональной этикой. За то, что она не остановила его утром, потому что — всё-таки видимо по магической причине — позорно проспала. За то, что не могла сказать ему, пока он был в сознании, что она тоже — тоже, не менее сильно, чем он! — любит его. Дежурный врач, обещавший сообщить, как только Иван Степанович придет в сознание, позвонил за пятнадцать минут до конца рабочего дня, и эти пятнадцать минут Кира, не имевшая права давать повод сотрудникам думать, что она может нарушить правила своего же НИИ, высидела, как на иголках. Она так сильно торопилась в больницу, что буквально побросала всё, что у нее было — тёплую шапку, шарф, рукавицы — и летела, как зачарованная, по заледеневшим темным улицам, еле прикрываясь меховым воротником своего худосочного пальто. В метре от кабинета ей стало страшно — а вдруг Иван обижен на нее за эту глупую видимость субординации? Он, наверное, ждал ее, ждал, что, когда он откроет глаза, она будет рядом, а она… Уверенная в том, что сейчас получит взбучку как минимум и предложение расстаться как логичный максимум, Кира отворила дверь палаты, и ее так долго удерживаемая маска строгого директора, раскрошившись, упала ей под ноги. Иван Степанович — ее Ваня, ее вечно бодрый, милый, исполненный светом Ванечка, — лежал, перемотанный пропитанными йодом бинтами, на огромной подушке, на фоне которой он, и без того миниатюрный, казался совсем крошечным, худым, будто тронешь и рассыпется. Лицо его, тоже в бинтах, было отрешенным и до невозможности печальным. — Ванечка… — простонала уже не сдерживаясь Кира (благо, врачи решили ее не сопровождать, и в палате больше никого не было) и, практически подбежав к кровати, нависла над возлюбленным, — прости меня, Ванечка, я страшно перед тобой виновата… Киврин, услышав знакомый голос, дернулся и вдруг озарился лучезарной, теплой улыбкой — широкой настолько, насколько позволяли стягивавшие расщепленную щеку бинты. — Моя любовь, — прошептал он хрипло, едва слышно, но эта фраза пронзила Киру током так, будто она разорвала ее слуховые перепонки, — я не ждал, что ты придешь…  У Киры отвисла челюсть. — Как тебе вообще в голову могло такое прийти?! — воскликнула она, погладив по тому единственному месту на груди, где не было бинтов и виднелась здоровая кожа, — Ты три дня лежал тут, ни жив, ни мертв, я приходила каждый день! Киврин изумленно округлил глаза. — А если бы в институте что-то заподозрили? Сама посуди, когда директор навещает подчиненного так часто… — Это значит, что директор переживает за своего сотрудника, — жестко сказала Кира, заботливо поправляя ему одеяло, — и что директор со своим заместителем в достаточно теплых дружеских отношениях, чтобы друг за друга переживать. Но удивление на лице Киврина никуда не делось. — Но ты же видела меня там, в модификаторе, обуглившимся, почти без лица… — он отвел взгляд, — это же, должно быть, жуткое зрелище… Кира вдруг поняла, к чему он вел, и жестко, но осторожно, чтобы не потревожить бинты, взяла заместителя по науке за подбородок. — Ты что, дурак, думал, что я испугаюсь твоих увечий? Что мне важно, как ты выглядишь?! Она пальцами ощущала, как Киврин, прижатый к подушке, отчаянно покраснел. — А еще я думал, что ты обижена на меня за то, что я тебя ослушался, — тихо продолжил он, — и что зачаровал твой сон… Ты же явно поняла, что это было. Кира вздохнула. — Мы оба наломали дров, — она взъерошила привычным жестом его волосы, и Киврин, отвыкший от этой нехитрой ласки, потянулся за ее ладонью, — если ты и впрямь надумал на мне жениться, то нам придется как-то научиться договариваться друг с другом в подобных ситуациях. Потому что, чую я, это не последний вопрос жизни и смерти, по поводу которого мы с тобой поругаемся.  Киврин, опешив, так резко дернулся с места, что застонал, тут же уложенный испуганной Кирой обратно. — Ты чего?! Лежи, сейчас ведь раны откроются! Он натянуто улыбнулся — щека страшно разболелась. — В первый раз о свадьбе заговорила ты, а не я, — превозмогая боль, рассмеялся Киврин. Кира наклонилась к нему совсем близко. — Мы поговорим об этом позже, когда ты поправишься. — Но это значит «да»? — не унимался Киврин, но вдруг смутился, когда Кира приблизилась к его губам, — не стоит, я неделю лежу тут чумазый, неумытый, да еще и йодом промазанный, такое себе удовольствие меня цело… Поток извиняющегося сознания был прерван требовательным и безультимативным поцелуем. Доктор-чародей, заглянувший было в палату, деликатно испарился.  В конце концов, всё увиденное тоже можно было списать на не подлежащую разглашению врачебную тайну.