Пятое предложение

Поездка в Новороссийск — первая за многие месяцы их с Кирой совместная командировка — не задалась с самого начала.  Идея переманить часть оборонных проектов в гражданский до последнего кирпичика НУИНУ изначально принадлежала Кире — она с этим планом на должность и заступала, и за него же яростно грызлась периодически и с московскими кураторами магического НИИ от министерства обороны, и непосредственно со своими сотрудниками. Но Кира Анатольевна Шемаханская не была бы директором, если бы не довела идею до конца даже ценой нескольких шантажей и подкупов, так что с момента её прихода в институт — то есть уже четвертый год подряд — НУИНУ активно сотрудничал с Министерством обороны, исправно выполняя их заказы. Даже сотрудники к этому привыкли — в конечном итоге, ученым не так важно, ради чего распылять свое гениальное сознание, а оборонные объекты давали, как ни парадоксально, огромное поле для фантазии и своего рода научного творчества. Кира своим «финтом ушами» была крайне довольна, кроме, пожалуй, одного нюанса — ей, как директору, приходилось постоянно ездить как контролирующей единице на учения и полевые испытания и сталкиваться там с тем, что, по её мнению, периодически высказываемым в сторону несчастного Киврина, было самым ужасным на свете — мужскими коллективами. — Ну не куксись, — заботливо шепнул Иван Степанович своей начальнице, когда поезд Китежград-Новороссийск, в котором они тряслись без малого полутора суток, наконец начал торможение, — может, хоть в этот раз всё пройдёт гладко? Злая и растрепанная после прерывистого сна Кира взглянула на него почти с ненавистью: — Там, где есть больше одного стареющего мужчины в форме, ничего гладко не проходит. Они ехали на испытание новой волшебной системы невидимости для крейсеров, созданной по технологии «Летучего Голландца». Киврин, никогда не лезший лишний раз в оборонные проекты, не совсем понимал тонкости испытуемого, но знал, что при положительном исходе полевого эксперимента крейсер, стоящий в Новороссийске на приколе в ожидании приказания, должен был раствориться в тумане. Испытание было назначено на вечер — для усиления сложности. Волны, поднимавшиеся с ночным ветром, разгоняли туман. Кира, начавшая нервничать еще в Китежграде (Киврин потому за ней и увязался, хоть ему и вовсе не по должности было сопровождать директора на эксперименты, для этого существовал референт по оборонным вопросам), к моменту приезда в гостиницу совсем сникла. Этого, естественно, не было заметно со стороны — грозная Шемаханская всё так же бросала на всех вокруг взглялы-молнии и также громко, четко, по-командному общалась что с подчиненными при посадке на поезд, что со встречавшими её и заместителя младшими офицерами  — но Киврин знал её не первый год, более того, не первый год любил, и видел, как за грозным взглядом плескалась паника, а в жестоких, отрывистых жестах сквозила с трудом сдерживаемая нервная дрожь. — Ну что с тобой? — наконец не выдержал он и, когда дверь за служащей гостиницы в номер Шемаханской закрылась (ей было несложно внушить, что заместитель директора по науке может задержаться на территории своей начальницы лишние несколько минут), погладил Киру по плечам. Та чуть расслабилась, позволяя теплым ладоням гулять по её предплечьям, но взгляд у Киры все еще был невыносимо жестким. — Никак не могу взять себя в руки, — отчеканила она, закусив губу, — ненавижу полевые смотры.  — Я знаю, ты каждый раз на них ездишь, как на голгофу, — мягко сказал Киврин, усаживая Киру на кровать и беря её ладони в свои, — ты, может, объяснишь наконец, что за проблема у тебя с ними? Кира тяжело вздохнула. — Я и так постоянно вынуждена всю жизнь кому-то что-то доказывать и прыгать выше своей головы, только потому что я женщина. А на этих смотрах приходится делать это в двойном объеме! Потому что для любого мужика в форме я не женщина даже, а «наглая бабища», которая занимается не своим делом! Киврин болезненно прикрыл глаза. Кира, к сожалению, была абсолютно права. Киврин нечасто бывал с ней на подобных выездах, но каждый раз, когда он все-таеи оказывался свидетелем взаимодействия Киры с военными, ему становилось нестерпимо обидно — его Кира, грозная Шемаханская, несмотря на весь свой опыт, харизму и остроумие никак не могла заставить всех этих дутых генералов воспринимать её серьезно.  Для всех них она была просто глупой женщиной, к тому же и несчастной, ведь вместо того, чтобы дома сидеть и борщи мужу наваривать, она нацепила какие-то неженственные пиджаки и занималась никому не нужной научной ерундой. Даже самой яркой из всех звезд — а Кира была звездой ослепительной — тяжело раз за разом выдерживать пренебрежение. — Ты не думай, я не сломалась, просто я устала, — измученно улыбнулась Кира, поддаваясь гладившим её рукам, — еще и живот болит… — А это еще почему? — насторожился Киврин, тут же перебирая в уме, как заправская курица-населка, что могло стать причиной, и что из всего того обилия лекарств, что он всегда возил с собой, нужно немедленно начать впихивать в измученную ведьму, но Кира так многозначительно на него посмотрела, что вывод остался только один. Женская проблема. Киврин про себя горько усмехнулся. Именно в тот самый день, когда от Киры требовалась железная мужская хватка, её собственный организм решил подложить ей свинью и напомнить о её женственности самым неприятным из способов. — Полежи пока, испытания только через несколько часов. Я принесу тебе таблетку и чай с крапивой, — Киврин опустился перед сидящей на кровати, свесив ноги, Кирой и бережно снял с её опухших щиколоток ремешки туфель, — а хочешь, принесу тебе что-нибудь из столовой? Как раз там время обеда… Чего ты хочешь? Кира посмотрела на него со смесью отчаяния и абсолютно святого обожания. — Иван Степанович, вы лучший заместитель по науке, — тихо усмехнулась она и поморщилась, — но конкретно сейчас я больше всего хочу, по возможности, пардон, не сдохнуть. Так что уйди, пожалуйста, до вечера. Ты не обидишься? Я просто жутко не люблю, когда ты видишь меня в таком «разобранном» состоянии… Киврин, в глубине души всё-таки ждавший приглашения остаться и прилечь рядом, чтобы трогательно положить свою ладонь на исходящийся болью низ женского живота и колдовать неспешное, но долгодейственное заклинание, которое эту боль притупляло (иногда дома, когда Киру по ночам разбивал приступ женского недуга, он так и делал), понимающе кивнул. — Конечно. Позвони мне в номер, если что-то понадобится. В номер Кира не звонила — сама появилась, поджав губы, на пороге, уже одетая в строгий костюм и зажавшая подмышкой толстую папку по проекту. — Как ты себя чувствуешь? — спросил обеспокоенно Киврин, завязывая галстук и глядя на покрасневшие, обильно припудренные глаза. — Идем и сорвем уже овации, — пробурчала зло Кира, вытаскивая его из номера за руку, — и черта с два они начнут как-то шутить про наш проект, я им устрою… Про проект действительно никто не шутил, ведь запуск, даже в экстремальных погодных условиях, прошел на «ура» — неповоротливый крейсер волшебным образом растворился в тумане и по команде возник обратно. Шутки начались позже — когда все вышестоящие военные, выпив в торжественном зале за успех проекта по бокалу шампанского, вспомнили, кто же им этот проект привез на демонстрацию. — Вот всегда поражался, Кира Анатольевна, как это такого масштаба изобретения… — начал тучный генерал, мерзко хихикая в недопитый бокал, — …держатся на таких хрупких плечах. Кира, изо всех сил крепившаяся, чтобы не согнуться в три погибели от так и не проходящей боли, взглянула на генерала с максимально вежливой улыбкой, на какую была способна. — Я всего лишь доставила вам результат, товарищ генерал. Разработкой занимался большой коллектив, и плеч в нем много, не переживайте. — Вот то-то я и вижу, что нормальный мужской взгляд был в этой разработке! — загоготал генерал. Киврин сжал свой бокал с такой силой, что, казалось, еще чуть-чуть — и хваленый импортный хрусталь в нём лопнет. Он ненавидел бездействие, а теперь он был им совершенно скован: нельзя было влезть в разговор генерала и директора НУИНУ, это противоречило всем законам субординации, но и смотреть на Киру, бледневшую от боли и злости с каждой секундой, было невозможно. Он видел, как тяжело было Кире держать маску светского приличия, но даже поддержать ее — банально незаметно тронуть за локоть, как делал на конференциях и ученых советах, когда Кира нервничала, — он не мог. Кира, ненавидевшая казаться слабой на публике, ему бы этого никогда не простила. — У нас в коллективе трудится много очень талантливых женщин, — жестко сказала Шемаханская. Вопрос соотношения полов для нее всегда был болезненным. Генерал зло оскалился. Шампанского в нем уже было достаточно, чтобы начать сыпать мерзкими обидными колкостями. — Тогда удивительно, что «исчезатель» вообще заработал, — захохотал тучный мужчина, и Кира покачнулась от того, что он, разведя руки, едва не сбил ее локтем с ног, — женщин же нельзя допускать до оборонки! Сами же знаете, коса длинна, да ум короток! Киврин с ужасом заметил, как у Киры от напряжения пролезли звериные клыки. — Как же хорошо, что моя «коса» прямо противоположна длине моего ума в ваших глазах, — гаденько усмехнулась Кира, тряхнув своими короткими, пышными от влажности рыжими волосами, — а еще, товарищ генерал, вы забываете, что все женщины, трудящиеся в моем коллективе, ведьмы. Неужели вы не учитываете гениальность их волшебства? Но генерал уже закусил удила. — А что ваше волшебство? — хмыкнул он, — огонь вот тоже считался чем-то невообразимым, а потом люди научились его добывать, и теперь мы на нем воду кипятим. А что до длины вашей «косы», — он наклонился к Кире, брезгливо поджавшей губы, — то у вас что она, что ум, все одно. Крайне сомнительно и малопривлекательно. С лица Киры пропала последняя краска. Она готова была терпеть любые оскорбления и была к ним готова — к научным издевкам, к попыткам подстегнуть ее якобы некомпетентность и даже к сальным шуткам. Но такое прямое, уложенное в форму ответа на ее же собственную колкость тыканье носом в то, что она неинтересна, как женщина, было не просто обидно. Это было выбивающим из колеи и путающим мысли происшествием. И Кира обязательно бы позорно разрыдалась в тот момент — терпеть и боль, и унижение одновременно было выше даже ведьминых сил, — но вдруг произошло немыслимое: Иван Степанович, до того стоящий тихо, как и положено заместителю, вдруг вышел вперед, будто закрывая собой явно начинавшую дрожать Шемаханскую, и прежде, чем подвыпивший генерал начал бы говорить что-то вроде «что это за клоп?», что явно читалось уже в его глазах, спокойно, но очень жестко сказал: — Товарищ генерал, вы, кажется, забываете, что говорите не просто с женщиной, а с руководителем огромного НИИ. Этот НИИ, между прочим, отодвинул по календарному плану многие важные проекты из сферы услуг, чтобы взяться за ваш заказ, так что извольте, пожалуйста, уважать труд всего коллектива НУИНУ и конкретно Киры Анатольевны, которая справляется со своей должностью лучше, чем десять мужчин, которых вы отчего-то так боготворите. Я, как заместитель, почитаю за величайшее счастье, что я тружусь под началом товарища Шемаханской! Генерал от такой наглости невысокого человека оторопел так, что отступил назад и совершенно позорно икнул. Впрочем, рассерженным или разгневанным он не выглядел. — А чего ты пыжишься? — спросил он, глядя попеременно то на собранного, будто перед дракой, Киврина, то на совершенно сбитую с толку Шемаханскую, — думаешь, защитишь ее, весь такой рыцарь, и она тебя повысит? Или, может, премию даст? Так ты уже и так заместитель, куда тебе выше-то? Разве что на ее место! Ты подумай, кстати! Ты гном прыткий, легко ее подсидишь! Киврин, спиной ощущавший, с каким отчаянием билось сердце со всех сторон оскорбленной Киры, вдруг нервным движением поправил очки и гордо взглянул генералу ему прямо в глаза. — Я «пыжусь», по вашему выражению, не по служебным причинам. А по личным. Я люблю эту женщину. Кира позади него испуганно вздрогнула. — Она ни о чем не должна была знать, но вы меня вынудили, — продолжал свой спектакль Киврин, жестом показывая Кире, чтобы не встревала, — где я, а где она? И я ни на что не претендую. Но будьте любезны, товарищ генерал, не говорить о товарище Шемаханской гадости в моем присутствии. А то, уж простите, я на ваши погоны не посмотрю. Повисла нервная пауза. Все ждали, что генерал, рассердившись, либо выгонит наглого ученного вон, либо прибьет на месте одной левой — разница в габаритах позволяла — но полупьяный верзила вдруг весело рассмеялся, приподнял Киврина над землей и смачно, по-военному, поцеловал его три раза в обе щеки. — Вот же ты бедолага, мелкий, — присвистнул он, — угораздило ж тебя втрескаться в эдакую жуткую бабу… Но за смелость — моё тебе почтение. Ладно уж, уговорил, замолкаю. А то чего доброго вцепишься мне в лодыжку, клоп буйный… Вечер, ознаменованный странной сценой, очень быстро сошел на нет, и Киврин, держащий маску до конца, еще был на достаточной стадии куража, когда Кира, добравшись с ним под руку до номера, схватила его за грудки и припечатала к комоду, чуть оторвав от земли. — Моя дорогая, мне кажется, я исчерпал лимит на поднятия в воздух за сегодня… — попытался было отшутиться Киврин, но Кира смотрела на него с яростными молниями в глазах. — Куда ты полез?! — зашипела она, — Ты понимаешь, что в местном штабе эта новость надолго не задержится, и очень скоро весь НУИНУ будет в курсе, что ты якобы тайно и давно в меня влюблен?! Ваня, что будет с твоей репутацией?! Над тобой же смеяться будут! Почему ты это сделал?! Но Киврин смотрел в ее глаза спокойно и уверенно. — Потому что ты мне дороже всех репутаций вместе взятых. Меня уважают за моё дело, мне этого достаточно. А если будут посмеиваться, так я не против. Мне подходит образ влюбленного пажа. Но я не позволю никому, особенно этому свиноподобному солдафону, доводить тебя до слез!  Кира, наконец, переставшая сдерживаться, всё-таки заплакала. Слезы, так не подходящие ее вечно волевому лицу, текли, смывая боевой макияж, и Киврин нежно погладил ее по щекам, останавливая эти бурные потоки. — Таких слов мне никто никогда не говорил и вряд ли скажет... Спасибо, Ванечка. — Скажет, и не раз, не сомневайся, — уверенно сказал Киврин, целуя влажные от слез женские скулы, — если ты все еще согласна выйти за меня замуж. Согласна ведь? Кира, нагоняемая истерикой, закивала и тут же снова всхлипнула, без сил падая на край кровати и сжимая ладони на своем животе. — Что, все никак не проходит? — ласково спросил Киврин, — подожди, я схожу за грелкой… — Не нужно грелку, — пропищала не своим голосом Кира, сворачиваясь у него на коленях калачиком, чтобы он не встал, — лучше побудь со мной? Пожалуйста… Киврин, не дослушав фразы, уже ложился на соседнюю подушку.  Пальцы его, коснувшиеся растревоженного женского тела, переплелись с другими — холодными, все еще дрожащими, но так крепко державшимся за него, что слов любви в этот вечер уже не требовалось. Всё ощущалось и без них.