Глава 35. Мы дома

Когда Эйтан Джейкобсон вернулся домой, там было тихо. Джош, должно быть, уехал с Майей за покупками. Хорошо. Он устало потёр глаза, и тут дверь открылась без стука. Профессор Джулия Джейкобсон стояла на пороге. Джинсы.Простая розовая футболка. Кроссовки. Волосы убраны в хвост. Минимум макияжа. Она окинула комнату быстрым взглядом — кровать, стол, книжные полки, пустой угол — как будто оценивала травмпункт. — Хорошо, — сказала она. — Ты не спишь. Тогда начнём. Эйтан моргнул. — Мам? Но она уже была внутри. Уже двигалась. Уже командовала. Она указала на угол у окна: — Сюда. Передвинь кровать влево. Здесь будет идеальное место для колыбели. — Колыбели, — слабо повторил он. — А здесь, — она прошла через комнату и постучала костяшками по стене, — пеленальный столик. Большой. С глубокими ящиками. Белый, бежевый, можно светлое дерево. Всё в одном месте: подгузники, полотенца, крема, одежда. Ты не захочешь бегать через всю комнату в три утра. Он смотрел на неё. — Ты… это всё спланировала? Она вернула ему взгляд, которым можно было бы остановить кровотечение. — Разумеется, я это спланировала. Ты привозишь домой младенца. Не кактус. Джулия замолчала всего на мгновение и подошла к нему ближе. — Это на самом деле происходит —неожиданно тихо и мягко сказала она. Он сглотнул. — Да. Джулия кивнула — и тут же снова включила режим командования. Ключи от машины уже были у неё в руке. — Поехали? Эйтан моргнул. — Сейчас? — Сейчас. Арбэль будет здесь через неделю, а я не доверяю доставкам. Тебе нужны подгузники, бутылочки, стерилизатор, постельное бельё, одежда, мебель… Тебе нужно всё. — Я уже выбрал коляску, — перебил он, почти виновато. Она остановилась. Медленно повернулась. — Ты выбрал, — повторила она опасно спокойным тоном. — Что именно ты выбрал? — Peg Pérego. Бежевая. Люлька, прогулочная. И автокресло. Джулия посмотрела на него…и что-то смягчилось. — Хороший выбор, — пробормотала она. — Очень хороший. Поехали! Эйтан последовал за ней мимо семейных фотографий, брошенного рюкзака Майи, сквозь запах еды, приготовленной Джошем. Он станет отцом. Через неделю. По-настоящему. Навсегда. Джулия обернулась, приподняв бровь. — Ну, доктор Джейкобсон? Дети не ждут.

***

Автоматические двери раздвинулись с весёлым звоном и одна из самых известных кардиохирургов в мире вошла в «Baby Boutique». Эйтан шёл за матерью, на три шага позади, всё ещё оглушённый, всё ещё пытающийся привыкнуть к мысли, что ему вообще нужно что-то из этого магазина. Мягкие цвета. Пастельный интерьер. Плюшевые игрушки, уставившиеся на него мёртвыми, пришитыми глазами. Он посмотрел на Джулию. Она выглядела как львица в сувенирной лавке. — Начнём с мебели, — сказала она, уже направляясь вглубь зала. — Всё остальное выстраивается вокруг. К ним подошла молодая продавщица. — Я… я могу вам помочь?.. — Нет, — сказала Джулия. —Вы можете не мешать. И не отставать. Девушка моргнула и пошла следом. Джулия встала перед тремя моделями колыбелей. Розовая плетёная. Бежевая минималистичная. Из светлого натурального дерева. Она резко указала: — Эта. Эйтан тихо рассмеялся. — Ты даже не посмотрела на другие. Она бросила на него взгляд искоса. — Я посмотрела. До твоего рождения. Продавщица пискнула: — Отличный выбор! Очень эргономичная и… — Она обязана быть устойчивой — перебила Джулия. — Покажите. Девушка слегка толкнула люльку. Джулия прищурилась. — Сильнее. Бедная девушка толкнула уже серьёзно. Люлька не сдвинулась. Джулия кивнула и уже шла к широкому деревянному комоду с бежевым пеленальным столиком сверху. — Вот этот, — заявила она. — Большие ящики. Мягкое закрытие. Нескользящая поверхность. Она открыла ящик. Закрыла. Открыла снова. Эйтан приподнял бровь: — Планируешь хранить там дефибриллятор? — Возможно, — сказала она. — Маленькие дети, бывает, пытаются убить своих родителей. Вот увидишь. — Запишите это в счёт, — сказала она продавщице. — Я… у меня нет блокнота… — Достаньте себе блокнот, — сказала Джулия, уже уходя дальше. Джулия осматривала детские ванночки. Слишком скользкая? Отклонено. Слишком жёсткая? Отклонено. Слишком сложная? Отклонено с презрением. Наконец она остановилась на простой белой. — Эта. Без выкрутасов. Выкрутасы ломаются. Она посмотрела на Эйтана: — Поставишь её на столешницу в ванной. Не на пол. Если ты будешь наклоняться, чтобы мыть её, ты угробишь спину и я буду слушать твои жалобы до конца жизни. А мне это не нужно. — Понял, мам. — Хорошо. Дальше — постельное бельё. Бежевое. Белое. Пастельно-голубое и нежно-розовое. Цветочные узоры. Продавщица робко потянулась к простыне с радужным единорогом. Джулия остановила её взглядом: — Нет. Эйтан прикрыл смешок кашлем. — Трижды перепроверь у медсестры, на какой смеси она сейчас и к каким бутылочкам привыкла. Поверь, есть вещи, которые медсёстры знают в сто раз лучше врачей. Купишь такую же после того, как заберёшь ребёнка домой. Узнай размер подгузников. Если меньше четырёх килограммов — это размер «новорождённый», но она быстро вырастет, и ты снова пойдёшь за покупками. Джулия остановилась у полки с моющими средствами и взяла бутылку. Прочитала состав. Понюхала. Поставила обратно. Повторила ещё с тремя. Затем протянула одну Эйтану. — Это. Для чувствительной кожи. Без запаха. Он послушно кивнул. — И ради всего святого, — добавила Джулия, — не облажайся с детским бельём. Я категорически не буду стирать за тебя. Что в переводе с джулиевского означало: она абсолютно будет. Джулия рассматривала стену с пустышками, как снайпер, выбирающий цели. — Какую форму Арбэль берёт? — резко спросила она. Эйтан замялся. — Обычные силиконовые, для самых маленьких. Она кивнула. — Хорошо. Возьмём такую же. Младенцы не любят инноваций. Она взяла три упаковки. Та же модель —более красивые цвета. — В тон одежды, — просто сказала она. Эйтан уставился на неё. — Ты уже и гардероб спланировала? — Да.

***

Она отвергла двадцать вариантов, одобрила два, попросила один в другом цвете, допросила продавщицу о том, насколько долго бутылочки держат температуру. К тому моменту, когда они дошли до кассы, у них было достаточно покупок, чтобы укомплектовать небольшое родильное отделение. Эйтан стоял с двумя переполненными тележками. Джулия осмотрела гору вещей с тем самым легендарным хирургическим спокойствием. — Отлично, — сказала она. Он выдохнул. — Мама… я даже не знаю, что сказать. — Тебе не нужно ничего говорить, — ответила она, протягивая ему ключи от машины. Она кивнула в сторону выхода: — Надо скорее всё это отвезти домой. У нас есть детская, которую нужно организовать. У Эйтана перехватило горло. И в этот момент нечто неосязаемое наконец стало реальным: Он готовился не к выписке младенца. Он готовился к дочери. А Джулия — не произнося этого вслух — готовилась стать бабушкой впервые в своей жизни.

***

Комната Эйтана — левое крыло первого этажа — всегда была самым спокойным местом в доме. Чистая. Минималистичная. Аккуратная, как кабинет врача. Кровать king-size. Письменный стол. Книжные полки. Стены бледно-серого цвета. Вид на сад. Красиво.Одиноко. Ройи вошёл без стука — старая привычка. Дверь тихо закрылась за его спиной. Он остановился, прислушиваясь. В смежной со спальней ванной шумел душ. Отлично. Это давало ему время. Ройи встал посреди комнаты брата, уперев руки в бока, осматривая обстановку. — Господи, помоги нам, — пробормотал он. — у нас здесь будет жить младенец. Он бросил на кровать небольшой пакет и принялся за дело. Эйтан всегда дразнил Ройи за хаотичность, импульсивность, громкость. Но когда Ройи работал руками — строил, переставлял, чинил — он становился молчаливым и сосредоточенным — врач до мозга костей. Он закатал рукава. Оценил комнату взглядом. А потом взял тяжёлое изголовье кровати и сдвинул её влево — ровно на то расстояние, которое Джулия назвала идеальным между кроватью и колыбелькой. Он передвинул тумбочку. Сдвинул кресло. Освободил угол у окна, где должен будет стоять широкий пеленальный столик. Потом он открыл пакет. Внутри лежал лист с наклейками для стен детской — теми, что он купил, никому не сказав. Красивые, изящные формы: солнце, луна, звёзды, облака, миниатюрные созвездия, нежная радуга. Он отклеил первую наклейку, замер… и приклеил её над будущей колыбелью. Маленькое солнце. Он отступил назад. Комната уже стала другой. Он приклеил ещё одну — звезду у шторы. Облако — рядом с зеркалом, чтобы Эйтан замечал его только под определённым углом. Радугу — за креслом-качалкой, которое он обязательно заставит Эйтана купить завтра. Шум душа за стеной стих. Ройи приклеил последнюю наклейку — маленькую звезду — прямо у края кровати. — Она будет жить здесь, — прошептал он в пустоту. — Чёрт. Дверь в ванную открылась. Эйтан вышел, с мокрыми волосами, с полотенцем на плечах. И замер. — Ройи… что ты сделал с моей комнатой? Ройи не посмотрел на него — только вытер воображаемую пыль с комода. — Ничего. — Ройи… Эйтан медленно подошёл вперёд, его взгляд скользил по комнате — сдвинутая кровать, освобождённый угол, крошечная радуга на стене. — Ты купил наклейки для детской? — Нет! — Ройи. — Они были… со скидкой. Эйтан не улыбнулся. Не поддразнил. Вместо этого он подошёл ближе — слишком близко — и тихо сказал: — Ты делаешь это настоящим. Челюсть Ройи напряглась. — Пора… . Эйтан сглотнул. — Ты был первым, кто к ней прикоснулся. Дыхание Ройи сбилось снова — почти незаметно. — Заткнись. — Она сжала твой палец. Ты помнишь? Ройи закрыл глаза. — Эйтан… — Она будет любить тебя, — прошептал Эйтан. — очень. Я это чувствую. — Прекрати. Но Эйтан не остановился. — Ты будешь её дядей. Тишина. Тяжёлая. Живая. Потом Ройи сказал — почти неслышно: — Я уже им стал. Эйтан шагнул вперёд, и на мгновение — редчайшее мгновение — они стояли так близко, что дышали одним воздухом, одной болью, одним исцелением. Ройи резко прочистил горло. — Я поеду с тобой завтра, — пробормотал он. — Когда ты будешь покупать остальное. — Ты не обязан… — Обязан. Потому что ты всё забудешь. Как всегда. Эйтан наконец улыбнулся — устало и благодарно. — Спасибо. Ройи отвернулся. — Ерунда, — сказал он. — Это для Арбэль.

***

Повсюду коробки. Постельное бельё в мягких оттенках. Гора детской одежды, выложенная с хирургической точностью. И посреди всего этого — Джулия Джейкобсон. Хвост — идеально собран. Розовая футболка. Джинсы. Кроссовки. Отвёртка в руке. Она собирала колыбель так, будто это была открытая грудная клетка. На диване сидел Джош, глядя на неё со смесью восхищения и влюблённости, как в восемнадцать лет. Рядом с ним — четырнадцатилетняя Майя. Льдисто-голубые глаза ничего не упускали. Во всём — дочь своей матери. Сначала она лениво листала телефон, точнее — делала вид, что листает. Но с каждой минутой её взгляд всё чаще ускользал. Сложенное одеяльце. Детская ванночка, прислонённая к стене. Стопка крошечных комбинезонов. Мобиль в коробке. Глаза Майи сузились — едва заметно. Она тихо пересекла комнату и встала рядом с матерью. Джулия ничего не сказала. Она просто, не глядя, протянула Майе стопку белья — и Майя начала раскладывать его по ящикам. Без вопросов. Без подколок. Без подростковой драмы. Только резкий вдох — и маленький, почти незаметный кивок. Джош опустил чашку, наблюдая за ними. Две версии одного и того же разума: одна — сформированная, другая —формирующаяся. Джулия закрутила последний винт, выпрямилась и осмотрела уголок детской тем самым точным, оценивающим взглядом, которым она обычно смотрела на распечатки анализов. — Хорошо, — пробормотала она. Майя продолжала раскладывать вещи, лицо — спокойное, глаза опущены, но не упускают ни одной детали. Ни соски, которые мать сортировала по цветам. Ни две переполненные сумки из Baby Boutique. Ни пачки крохотных подгузников и детских салфеток. И не тот факт, что руки её матери дрогнули — один-единственный раз — когда она разгладила матрасик в колыбельке. Джош заметил эту дрожь. Майя тоже. Она ничего не сказала — только подошла ближе. Джулия бросила на неё короткий взгляд — что-то мягкое мелькнуло в её глазах и исчезло, но комната стала теплее.

***

Скрипнула дверная ручка — Эйтан вернулся раньше, чем его ждали. Джош подался вперёд. Джулия выпрямилась. Майя отложила бельё и сделала шаг назад, дыша тихо, собираясь с силами — молча, яростно, так, как умеют только Джейкобсоны. Детская уже была готова за их спинами… Ждала. И никто не сказал ни слова. Эйтан остановился в дверях своей комнаты, которая больше не была только его, а стала чем-то нежным, организованным, готовым. Делом рук Джулии. Ройи. И Майи. Все смотрели на него. Джулия стояла у нового комода — безупречная и собранная. Джош встал с дивана. Майя осталась у колыбели, пальцы касались новых простыней. Эйтан глубоко вдохнул. — Это всё для моей дочери, — сказал он тихо. Спина Джулии напряглась — гордость, боль, победа. Майя застыла.Джош ждал. Эйтан глубоко вздохнул. — Я удочеряю девочку. Её зовут Арбэль. Ещё вздох. — Ей почти два месяца. Он поднял взгляд. — Я буду воспитывать её один. Слова повисли — мягкие, тяжёлые, священные. Джулия закрыла глаза на полсекунды. Ройи здесь не было, но его ярость, защита и упрямая радость наполняли пространство. Джош подошёл. Без речи. Без шуток. Он просто положил руку на плечо Эйтана — крепко, тепло, надёжно. Благословение отца без слов. Челюсть Эйтана дрогнула. И тогда шагнула Майя. Осознанно. Легко, как шёпот. Она подошла прямо к нему — маленькая и яростная, глаза — океаны синевы и уверенности. Она поднялась на цыпочки и поцеловала его в лоб. — Ты будешь самым лучшим папой на свете, — прошептала она спокойно. — И ты всегда можешь рассчитывать на меня. Дыхание Эйтана сорвалось — звук слишком тихий, чтобы назвать его всхлипом. Рука Джулии сжалась на краю комода. Она моргнула. Дважды. — Вы все выросли лучшими людьми, чем я заслужила, — прошептала она, почти неслышно, но Майя услышала. Джош тоже. И Эйтан. Он опустил голову — переполненный, любимый, напуганный, готовый. А в центре комнаты стояла колыбель. Пока пустая. Но ненадолго.

***

Следующие два дня для доктора Эйтана Джейкобсона слились в один размытый поток. Обходы. Документы. Совещания. Ещё документы. В тот момент, когда он подал заявление на удочерение, протокол включился — и вместе с ним включилась дистанция. Лечащий врач Арбэль сменился сразу. Теперь им был доктор Бен Шахар. Эйтан приходил только как «приёмный родитель», не как сотрудник. Он стоял за линией, как любой другой отец, ожидающий выписки своего ребёнка. Вежливо кивал. Ничего не говорил. Ждал. И вот — наконец — пришло время. Письмо о выписке. Бен протянул его. — Ты сейчас ничего не подписываешь, — сказал он мягко. — Ты берёшь ребёнка. Я подписываю. Эйтан кивнул. Взял выписку. Сложил вдвое. Положил во внутренний карман пиджака и тогда медсестра вручила Арбэль ему в руки. Он не задрожал. Не растерялся. Она была тёплой, крошечной, одетой в тот самый бодик «на выписку», который он купил, её веки подрагивали во сне. Она почти ничего не весила. Она весила как целый мир. Эйтан на мгновение прижался лицом её волосам — запах молока, детского крема, чего-то нового и одновременно такого привычного. — Пойдём, — прошептал он. — Мы едем домой. Он аккуратно пристегнул её в автолюльке на пассажирском сиденье, лицом назад. Дважды проверил ремни. Отрегулировал поддержку для головы. Арбэль спала. Как она спала и всю дорогу. Эйтан всё время смотрел на неё — и каждый раз что-то в груди одновременно сжималось и размягчалось. Она ещё не знала, что у неё есть дом. Она ещё не знала, что у неё есть отец, что у неё есть имя, которое теперь шепчут с любовью. Она спала. А он вёл машину — медленно и бережно. Когда он подъехал к вилле, он припарковался в тени высокого дерева жакаранды, поднял автолюльку уверенными руками. Прошёл по дорожке. Открыл дверь. Тишина. Мягкая. Ожидающая. Невыразимо нежная тишина. А потом — цвет. Гостиная была полна шаров. Розовых и белых. Написанный от руки плакат над лестницей гласил: «Добро пожаловать домой, Арбэль!» Кто-то привязал к перилам маленькие розовые ленточки. Кто-то выстроил плюшевых зверей аккуратной колонной на диване. Кто-то поставил цветы на стол. Эйтан знал точно, кто. Все они. Его семья. Их с Арбэль семья. Она больше никогда не будет одна. Он медленно опустил автолюльку, руки — устойчивые, сердце — нет. — Арбэль, — прошептал он, поднимая её, голос ломался — мы дома. Она пошевелилась. Зевнула, и её крошечная ладошка разжалась — потянувшись к нему.

***

Прошло три дня. На кухне пахло кофе, чуть-чуть молочной смесью и тем особым видом тихой паники, которую излучают только отцы младенцев по утрам понедельников. Эйтан Джейкобсон — двадцать шесть лет, блестящий педиатр, а теперь невыспавшийся молодой отец в спортивных штанах и шлёпках — стоял у столешницы и готовил бутылочку так, словно это была операция на открытом сердце. Он отмерял смесь с хирургической точностью: 120 мл. Три ровные ложки. Не с горкой. Не недосыпать. Идеально ровно — он проверил дважды. Затем начал размешивать, строго по инструкции. И поморщился, когда на поверхности появились пузырьки воздуха. Позади него раздался низкий, удовлетворённый вздох. Джош Джейкобсон прислонился к столешнице, держа в руке кружку с кофе. На его лице читалось и веселье, и нежность. — Ты держишь бутылочку, как дефибриллятор, сын. Эйтан не поднял головы. — Это куда более деликатный процесс. Прежде чем он успел перемерить смесь в третий раз, на кухне раздались мягкие шаги. Майя Джейкобсон в безразмерной тоостовке вошла, прижимая к груди Арбэль. Малышка моргнула, глядя на мир своим привычным широко раскрытым взглядом, и издала крошечный, довольный вздох. Майя вскинула подбородок — величественно, как принцесса, входящая в тронный зал. — Подвиньтесь, мальчики, — торжественно объявила она. — Прибыла компетентная Джейкобсон. Джош фыркнул. Эйтан нахмурился — смертельно оскорблёный. Арбэль агукнула — в полном восторге. Пока Майя передавала малышку Эйтану для кормления, он пробормотал себе под нос наполовину виновато, наполовину ошеломлённо: — Она проспала шесть часов. Для её возраста это почти чудо. И тут его накрыла мысль — тихая, острая, нежеланная: Конечно, она спала. В больнице плач не гарантировал, что тебя возьмут на руки. Только удача. И наличие свободных рук. Его сердце сжалось в груди. Прежде чем Эйтан успел утонуть в этом чувстве, дверь в кухню снова распахнулась без всяких церемоний. Ну конечно. Джулия Джейкобсон никогда не стучала — ни в своём доме, ни где бы то ни было. Идеально сидящие джинсы и нежно-розовая шёлковая блузка. Сначала — поцелуй в макушку Арбэль. Потом — в лоб Майи. И, наконец, хирургическая коррекция угла, под которым Эйтан держал ребёнка для того что бы она срыгнула. С пугающей точностью. Джош смотрел на неё тем самым взглядом «моя жена непобедима», который не менялся уже тридцать пять лет — наполовину восхищение, наполовину капитуляция, полностью любовь. А Джулия… Джулия сияла. Не "бабушкиным" сиянием. Матриархальным. Тем самым, каким сияли древние императрицы перед тем, как объявить новые государства. Она оценила то, как Эйтан развёл смесь одним-единственным взглядом. — Нет, — сказала она просто, забирая у него бутылочку. — Так не пойдёт. Она наглотается воздуха. Газы. Боль. Хаос. Мы так жить не будем. Один элегантный круг — и каким-то образом бутылочка подчинилась. Эйтан моргнул, гадая в очередной раз, нет ли у матери сверхспособностей. Майя ухмыльнулась. Джош отдал честь. Джулия взглянула на часы. — Я ухожу на работу, — сказала она и величественно указала в сторону прачечной — Достань детское бельё из сушилки ровно через десять минут. Эйтан нахмурился. — Ты постирала её вещи?! Глаза Джулии сузились. — Я этого абсолютно, категорически не делала. Ты меня понял? — Да, мам. — Хорошо. Она развернулась. Каблуки привычно постукивали. Авторитет излучался. Нежность была скрыта — но безошибочно присутствовала. Джулия не обернулась. Но её плечи чуть заметно дрогнули — почти, почти как улыбка. И она ушла, растворившись в утреннем свете, оставив позади одного отца, одного подростка, одного младенца и одного мужа, всё ещё улыбающегося, как человек, который знал — с нежностью десятилетий — что Джулия Джейкобсон правила тремя мирами одновременно. А теперь — четвёртым.

Конец третьей части