Глава 47. Репутация.

Роза Айзенберг ненавидела больничные палаты. Она предпочитала управлять этими помещениями, а не лежать в них — но кто вообще спрашивает девяностолетних. Она знала, куда ведёт эта дорога. В этот раз — наверняка. И ещё она с раздражающей ясностью знала, что никто не позволит ей закончить всё дома. Даже Боаз — которого она видела достаточно редко, чтобы всё ещё скучать, и достаточно часто, чтобы всё ещё злиться. Её палата на самом верхнем кардиологическом этаже, прямо напротив кабинета Джейкобсон, считалась элитной потому, что она это заслужила. Не деньгами, а Репутацией и спасёнными жизнями. Руками, которые не дрожали, когда дрожали у всех остальные. И одной конкретной большеглазой сиротой-интерном, выжившей в самой кровавой террористической атаке и многих лет вражеского плена в детстве — упрямой, яростно одарённой, невозможной. Единственной девушкой на курсе. Роза поставила на неё. Роза оказалась права.

***

Монитор работал. Не тревожно и не успокаивающе. Роза лежала полусидя, тонкое одеяло подтянуто к талии, кислородная трубка на месте, волосы уложены с упрямым достоинством. Она выглядела маленькой и усохшей. Она это ненавидела. — Скажи Джейкобсон, — прохрипела Роза некоторое время назад, — что если она думает, что я буду умирать тихо, то пусть сначала сходит в ад сама и проверит, готово ли там всё. Так что, разумеется, Джулия пришла. Это заняло время. Были ещё войны. Конечно, были. Профессор явилась одна, без свиты. Она вошла в палату так же, как входила в операционные: уже контролируя ситуацию — Добрый день, доктор Айзенберг. Роза прищурилась. — Долго же ты. Джулия посмотрела на монитор, не показывая, что смотрит. — Калий ведёт себя прилично. — В отличие от меня. — Эхо — едва приемлемое. — Оскорбительный выбор слова. Уголок губ Джулии едва заметно дрогнул. И тут она заметила мужчину у окна. Лет пятидесяти с лишним. Идеально сидящий костюм. Дорогие часы, надетые так, будто они никого не должны впечатлять. Не медик и не персонал. Семья. Сходство жило в глазах. Роза проследила за взглядом Джулии. — А, — сухо сказала она. — Да. Это мой. Спасся от медицины и стал богатым и важным. Мужчина шагнул вперёд. — Боаз Айзенберг, — сказал он, протягивая руку. — Моя мать говорит о вас как о божестве. Джулия пожала руку. — Тогда она преувеличивает. Боаз вежливо улыбнулся. — Я здесь, потому что нам нужно обсудить дальнейшие шаги. Роза так закатила глаза, что, вероятно, себе что-то повредила. — Я всё ещё жива, Боаз. — Пока да, — мягко сказал он. — В этом и суть. Поза Джулии не изменилась, зато внимание стало острее. Боаз продолжил: — Я изучал частные гериатрические учреждения. Топ-уровень. Круглосуточный персонал. Лучшее соотношение медсестёр и пациентов. Государственные больницы — даже такие, как Сильверман — испытывают трудности. Все это знают. Рот Розы искривился . — Все, кто смотрит телевизор, возможно. Боаз не отрывал глаз от Джулии. — Без обид, профессор. Но у частных учреждений есть ресурсы. Стабильность. Предсказуемость. Вы не можете отрицать, что дефицит становится проблемой. Медсёстры. Лекарства. Поддерживающий персонал. Даже здесь. Тишина опустилась. Не неловкая, не взрывоопасная, но достаточно тяжёлая. Джулия сложила руки. — Ваша мать построила этот медицинский центр, — спокойно сказала она. — Она обучила половину врачей, которые сейчас удерживают эту больницу на плаву. Она останется здесь. Боаз моргнул. — Я пытаюсь обеспечить ей комфорт. — Вы пытаетесь максимилизировать срок её существования, не взирая на резерв организма. Роза фыркнула: — О, она хороша. Боаз нахмурился. — Со всем уважением, профессор, сентиментальность не заменяет инфраструктуру. Джулия слегка наклонилась вперёд. — Ни одно частное учреждение в этой стране не имеет лучшей кардиологии, чем Сильверман. Ни одно частное отделение интенсивной терапии не имеет более опытного персонала, чем моё. Ни один «консьерж-люкс» не заменит команду, которая знает анатомию вашей матери, её историю, осложнения и характер. Роза усмехнулась. — Характер — критически важен. Джулия даже не посмотрела на неё. — Ваша мать останется под моим прямым наблюдением. Не потому, что это сентиментально. А потому, что это медицински оправдано. Боаз замялся. — Вы хотите сказать, что государственная больница в кризисе безопаснее частного учреждения, построенного специально для ухода за пожилыми? — Я хочу сказать, что элитная государственная медицина, даже под нагрузкой, превосходит люксовую медицину, созданную под комфорт, а не под лечение и спасение. Пауза. — И ещё я хочу сказать, — добавила Джулия, — что Роза Айзенберг — не отслужившая, неудобная вещь, которую можно оставить, как в музее, в эстетически приятном месте. Она — высокорисковый кардиологический пациент, требующий агрессивного, мультидисциплинарного, адаптивного, специализированного ведения. Боаз выдохнул. — Это про ваш собственный престиж. Джулия встретила его взгляд. — Это про мою профессиональную ответственность. Роза прочистила горло. — Для протокола: если вы засунете меня в один из этих пастельно-розовых адских отелей, я буду вас преследовать. В том числе и нелегально. У меня самые опасные связи. На этом свете. И на том. Боаз наконец посмотрел на мать. Худую. Злую. Живую. Он вздохнул. — Это временно. Потом пересмотрим. Джулия кивнула один раз. — Пересмотрим. Что означало: на её условиях. Боаз развернулся к выходу. У двери он остановился: — Ей повезло с вами. Джулия ответила ровно: — Она такую меня заслужила. Он ушёл. Роза уставилась в потолок. — Ты всегда влезаешь в драки с богатыми мужиками? — Только когда они неправы. Губы Розы едва дрогнули. — Ты стаовишься всё злее на старости лет. С появлением внуков, а особенно внучек, мягкость в нас умирает. — В тебе-то мягкости не было от роду. — Как будто в тебе она была. Ты была запуганной незабудкой. Но! Такой, как надо. Джулия поправила одеяло. — Ты становишься драматичнее. Роза закрыла глаза. — Пообещай мне кое-что, детка. Джулия молчала. — Когда придёт время… не дай им превратить меня в декоративный труп. Никакого жизнеобеспечения, когда мозг будет в необратимой стадии! Голос Джулии стал тише. — Обещаю. Роза кивнула. — Хорошо. А теперь иди, помучай свой персонал. Это так благоприятно действует на нервные клетки. И кожу лица. Где, кстати, бойеле—Меерсон? — Предполагаю, проводит дисциплинарную беседу с ординатором. По моему распоряжению. В воспитательных целях. Его, разумеется. Роза фыркнула. — Он слишком добрый. Не сломай его. Он тебя обожает. — Я над этим работаю, — сухо сказала Джулия. — Доброта не формирует хорошего заведующего отделением. Или заместителя. Но я пока ничего в него не бросила. Пока. Роза слабо улыбнулась. Джулия встала. Монитор продолжал тикать. Не утешая, но и не пугая. Совсем как они обе.

***

Доктор Шими Меерсон никогда не повышал голос. Никогда. Это было особенностью характера, а происходящее было всего лишь неприятным рабочим моментом. Достойное поведение где бы то ни было и с кем бы то ни было, ему вбили задолго до медицины. Недостойное поведение оскорбляло отца и мать. Осколрбляло Рэбэ, оскорбляло Творца и всех его архангелов. Он это выучил задолго до ординатуры. Задолго до Сильвермана. Контроль над ситуацией — это умение выбирать момент, когда тишина становится громче любого крика. Доктор Адам Грин сидел напротив в позе человека, который никогда по-настоящему не боялся последствий. Кресло небрежно отодвинуто назад. Руки скрещены. Подбородок чуть приподнят. Двадцать пять лет. Технически — едва компетентен. Социально — токсичен. Политически — ранее прикрываем человеком, которого больше не существовало у власти. Выкормыш Вайсса. Шими просмотрел кейс из приёмного покоя трижды. Пропущены ранние маркеры сердечной недостаточности. Проигнорированы нарастающие боли в груди. Задержаны анализы, задержана визуализация. Пациент оказался в реанимации через двенадцать часов едва живой. Шими сложил распечатку и положил её на стол. — Посветите меня еще раз в свой механизм принятия решений. Адам пожал плечами. — Пациент был стабилен. Шими ждал. Адам добавил лениво: — Показатели нормальные. Температуры нет. Анализы пограничные. Это вполне мог быть стресс. Особенно сейчас. У кого его нет? — Вы выписали пациента высокого риска с ухудшающейся болью и тахикардией. — Ретроспективная медицина — самая простая, — ответил Адам. — Все гении после аварии. Шими медленно выдохнул. — Не путайте ретроперспективу с безответственностью. Адам усмехнулся.Шими встал.Не резко. Не демонстративно. — В любой функциональной системе, — ровно сказал Шими, — это стало бы основанием для временного длительного отстранения от клинической работы. Улыбка Адама дрогнула. — Я официально запросил месячное отстранение от работы с пациентами. Адам открыл рот. Шими поднял ладонь. — Отдел кадров, к сожалению, отказал. Улыбка Адама вернулась. Шими на неё не отреагировал. — В связи с кадровым дефицитом вы остаетесь трудоустроены. Адам откинулся ещё сильнее. — То есть по сути... — Вы больше не работаете самостоятельно. Адам моргнул. — Вы будете в ротации по отделениям как младший медик. — Что? — Вы не принимаете окончательных решений. Вы не выписываете.Вы не госпитализируете пациентов. — Вы не назначаете препараты без контрподписи. Адам уставился. — Вы меня понижаете. — Я вас обучаю и предотвращаю дальнейший ущерб. Тишина растянулась. Адам фыркнул. — Это бред. Вайсс никогда бы... Глаза Шими поднялись. — Мы не упоминаем это имя в этом кабинете. Адам сглотнул. Шими продолжил: — Вы отчитываетесь напрямую мне. Каждую смену. Каждое отделение. Каждую ошибку. Адам наклонился вперёд. — То есть я теперь ваш мальчик на побегушках? — Вы врач на испытательном сроке. Адам резко рассмеялся. — Вы не можете засунуть меня в операционную. Или в реанимацию. Или в травмологию, где у меня не будет никакой официальной ответственности. У меня нет допуска. — Я запросил логистику и лабораторные этажи, — спокойно сказал Шими и мне отказали. — Разумеется. Я же врач. Шими кивнул. — Ваше первое назначение — родильное отделение. С завтрашнего дня. Адам замер. — Что?! — Трое ординаторов в декрете. Они перегружены. — Я не акушер. — Вы врач. — Я не работаю с детьми. — Будете. Адам вскочил. — Это унижение. Шими остался сидеть. — Это образование. Завтра в 07:00 вы явитесь в родильное отделение. Адам смотрел на него. — Вам это нравится. Шими сложил руки. — Я предотвращаю катастрофы, оставляя вас работать под максимальной супервизией. — Если ваше эго переживёт этот месяц, возможно, вы ещё станете настоящим врачом. Адам развернулся к двери. — Эта больница — посмешище. Шими не опустил взгляда. — Нет, — тихо сказал он. — Это место, где вам всё ещё дают шанс. Не путайте милосердие со слабостью. Адам хлопнул дверью.Шими остался один ровно на пять секунд. Потом медленно выдохнул. Джулия поступила бы так же. Что, к сожалению, означало: он прав. И да... Разумеется, Ройи Джейкобсон его убьёт за то, что что он в принципе пустил Адама Грина на его этаж.

***

Джулия Джейкобсон не вызывала Шими. Она просто появилась в дверном проёме его кабинета, что для любого, кто проработал с ней больше года, означало одно: она в режиме полной боевой готовности. Шими встал мгновенно. — Профессор. Она вошла и закрыла за собой дверь. Положила на его стол тонкую папку. — Вы отвечаете за расписание процедур всей кардиологии на ближайшие две недели. Шими кивнул. — Вы лично проверяете все консультативные запросы до того, как они доходят до меня. Ещё один кивок. — Вы курируете лечебный план Розы Айзенберг. Шими поднял глаза. Взгляд Джулии стал чуть более острым. — Я хочу почасовые отчёты от сестёр, ежедневные анализы сначала к вам на стол, потом ко мне. Вы ставите меня в известность если калий падает, ставите меня в известность, если падает давление и ставите меня в известность, если она нначинает выражать недовольство больше обычного. Что-то призрачное мелькнуло на лице Шими. — Да, профессор. Джулия продолжила: — Вы продолжаете курировать доктора Грина. Тон не изменился.Никаких комментариев. Никакой оценки — что само по себе было оценкой. Шими вдохнул. — Я пытался снять его с работы с пациентами. Отдел кадров отказал. — Я знаю, — сказала Джулия. — Я перевёл его на испытательный срок на ротацию по отделениям. — Да. — Я назначил его в родильное отделение. С завтрашнего дня. — Правильно. И всё. Ни похвалы. Ни критики. Только констатация факта. Шими почувствовал, как это оседает в груди одновременно тяжестью и кислородом. Он кивнул, а потом, потому что усталость делает странные вещи даже с очень дисциплинированными людьми, сказал, не до конца продумав: — Моя мама считает, что я непригоден для брака. Глаза Джулии едва заметно скользнули к нему. Шими не смотрел на неё. — Говорит, что я слишком жёсткий. Слишком тихий. Слишком женат на работе. Слишком отдалился от изучения Торы. Отец считает, что ни одна женщина не станет терпеть себя на втором месте после больницы. Тихий выдох. — Они говорят это из благих побуждедний... Но регулярно. Джулия подошла ближе и оперлась о край его стола. — Доктор Ройи Джейкобсон, — спокойно сказала она, — почти был отчислен из двух школ, однажды поджёг лабораторию и как-то послал преподавателя именно туда на трёх языках. Шими моргнул. — Сейчас он ведущий акушер-гинеколог и, как выяснилось, помолвлен с ураганом и хирургическим гением в одном лице. Пауза. Затем Джулия посмотрела на Шими прямо. — Если Ройи смог, — сказала она, — вы, вероятно, тоже сможете. Шими уставился на неё. Она не смягчилась. Не улыбнулась. Не стала объяснять. Что почему-то это делало сказанное и хуже и лучше. Что-то внутри Шими сдвинулось. Не надежда — не совсем. Джулия выпрямилась. — Наше обновлённое расписание будет в моей почте в течение часа. — Да, профессор. Она повернулась к выходу. У двери, не оборачиваясь, она добавила: — И, Меерсон? — Да? — Вы далеко не безнадёжны. Она вышла. Шими простоял ещё десять секунд после того, как дверь за ней закрылась.

***

Эсти думала, что действует незаметно, что никто не обращает на нее внимания. Это было, объективно, неправдой. Она сидела на самом дальнем краю дивана, подтянув колени к груди, с рукавами, натянутыми на ладони, и держала телефон слишком близко к лицу, листая с таким выражением лица, с каким обычно сталкерят бывших. Джулия вошла в гостиную с кружкой чая. Майя уже была там — вверх ногами в кресле, с блокнотом на коленях, делая вид, что рисует, и на самом деле наблюдая за всем. Примерно двенадцать секунд ничего не происходило.Потом Майя сказала: — Почему ты смотришь свадебные платья так, будто собираешься совершить преступление? Эсти вздрогнула, как напуганная кошка. Джулия даже не повернула голову. Она просто медленно сделала глоток чая. — Эстер, — мягко сказала Джулия, — если бы ты просто «просматривала», ты бы не держала телефон так, будто в нём государственная тайна. Эсти перевела взгляд с одной на другую. Две злобные хищницы! Одна пятнадцатилетняя с отличной интуицией. Другая — хирург мирового уровня с рентгеновским зрением. Она выпрямилась. — Вау, — сказала Эсти. — Так невежливо с вашей стороны. Такое грубое нарушение личного пространства! Я вообще-то просто… смотрю. Майя перекатилась на живот. — Те, кто просто смотрят, не выглядят как люди, готовящиеся торговать на чёрном рынке, платьями за доллар из китайских газет, а сейчас прицениваются. Эсти фыркнула. — Мне вообще-то можно смотреть платья. Я выхожу замуж. Джулия наконец повернулась. — Кроме того, я не планирую-планирую, — добавила она. — Я… предварительно планирую. Майя села. — Почему они все в папке "бюджетно и минималистично»? Эсти ахнула. — Ты подглядывала! — Ты оставила экран перепернутым, — спокойно ответила Майя. — Это не называется, что я подглядывала. Джулия поставила кружку. — Эсти, — ровно сказала она, — почему ты вообще смотрешь на вечерние платья уровня AliExpress. Плечи Эсти напряглись. — Мне нравится простое. — Тебе нравится качественное и элегантное простое, — поправила Джулия. Майя наклонилась вперёд. — И сногсшибательное простое. Это, - она указала на экран , - не простое. Это уродливое и нищенское. А в реальности будет еще хуже. Эсти сердито посмотрела на них. — Вы обе ужасные. Джулия скрестила руки. —Что? — Я не в настроении для допроса. Майя спрыгнула с кресла и перегородила дорогу в коридор. — О нет. Никаких драматических побегов. — Я просто смотрю. Я ничего не хочу никому быть должна. Я не хочу огромного дурацкого платья за десятки тысяч, которое я надену на несколько часов. —Ты уже никому ничего не должна, — тихо сказала Джулия. Эсти пожала плечами. — Я знаю. Майя прищурилась. — Ты грустная. — Я не грустная. — Ты грустная и упрямая. — Я рациональная. — Ты не одна в этом, — сказала Джулия. Эсти встретилась с ней взглядом. на секунду — это наше общее семейное торжество. И мы проживём его вместе. И, возможно, даже сохраним положительные воспоминания. — Я иду в душ, — сказала Эсти. — Если хоть одна из вас продолжит этот разговор, я инсценирую побег. — Эсти..., — начала Майя. Поздно. Эсти уже ушла. Майя посмотрела на Джулию. — Она что-то скрывает. Джулия кивнула. — Да. — Мы будем что-то выяснять? Джулия снова взяла кружку. — Нет. Майя нахмурилась. — Почему? Джулия сделала глоток. — Потому что когда Эсти Рада начинает тихо смотреть дешёвые свадебные платья, это не проблема выбора. Майя задумалась. — …Это эмоциональная проблема. Они помолчали. Джулия посмотрела в сторону коридора, куда исчезла Эсти. — Я не позволю, чтобы моя будущая невестка была завернута в скатерть из китайских газет с AliExpress. Майя расплылась в улыбке. — Ни за что.

***

Кабинет был маленький. Стол.Два стула.Металлический шкаф. Никаких украшений, кроме одной фотографии патрульного джипа в сумерках и непрофессионального семейного снимка. Несколько детских рисунков, приколотых криво к стене. Подполковник Лиат Ашкенази не встала и не улыбнулась. — Милли Эдри. — Так точно. — Без всей этой ерунды. — сказала Лиат, не поднимая глаз. — Мы не на трансляции церемонии присяги и представления к наградам и не в американском кино про полицейских. Мы занятые люди и общаемся человеческим языком. Садись. Милли села. Лиат пролистала досье. — В армии ты служить не можешь. — Нет. — Освобождение по медцинской причине. — Да. — Статья психического здоровья. — Да. Лиат подняла глаза. — Сейчас стабильна? — Да. — Сколько времени? — Больше года. — Медикаменты? — Нет. — Терапия? — Да. — До сих пор? — Да. — Хорошо... Лиат перевернула страницу. — Волонтёр в молодёжном клубе. — Да. — Работаешь с детьми с трудностями обучения. — Да. — Почему полиция? Милли замялась не надолго. — Хочу работать с людьми Лиат ждала. — И? — И хочу делать что-то, что имеет значение. Для этой страны. Уголок рта Лиат едва заметно дёрнулся. — Всё имеет значение. Большинство вещей никто не замечает. Милли пожала плечами. — Я ищу не это. Лиат изучала её. — Ты понимаешь, как выглядит полицейская работа? — Да. — Не по телевизору. — Да. — Бумажки. Жалобы. Насилие. Тупые вызовы. Ещё более тупые вызовы. Долгие смены. — Да. — Под давлением нервничаешь? — Нет. — Откуда знаешь. — Я была в плохих ситуациях. —Наример? Милли сглотнула. — Моё детство было так себе, когда Лиора рядом не было. Лиат никак не отреагировала. — Что ты делала в таких ситуациях? — Говорила. Поддерживала разговор с мамой, пока не прибывала помощь. — Не убегала. — Нет. Только один раз. Вот тогда. Сухой кивок. — Не орала. — Нет. — Не пыталась быть героем. — Нет. Лиат кивнула один раз. — Хорошо... Твой старший брат — майор Лиор Эдри. Милли поморщилась. — Да. — Ты сказала ему, что подала документы? — Да. — Милый поступок. Неумный. — Он недоволен. — Естественно. Лиат чуть откинулась на спинку стула. — Ты понимаешь, что полиция не исправит твоё прошлое. — Я и не пытаюсь его исправить. — Хорошо. Те, кто приходит чинить себя, ломаются первыми. Тишина. — Ты понимаешь, что с твоей историей допуски будут не автоматические. — Знаю. — Тебя могут не взять. Не продвигать. Демобилизировать в любой момент. — Знаю. — И всё равно сюда хочешь. — Да. Лиат вздохнула. Не тяжело. Очень повседневно. — Ладно. Милли моргнула. — Ладно? — Ты идёшь на первичную подготовку. Здесь. — Правда? — Если пройдёшь три месяца — получишь звание ефрейтора и пройдёшь вводный этап и первичное личное оборонное оружие. — Это… "да"? — Это временное «может быть». Милли выдохнула. Лиат добавила: — И ты не будешь служить под началом брата. Естественно. Мне как раз не хватает секретаря. А там — посмотрим. — Но он в этом же здании? Лиат почти улыбнулась. — Да. Вам обоим нужно научиться с этим жить и не брать работу на дом. Лиат захлопнула папку. — Судимости? — Нет. — Наркотики? — Нет. — Насилие? — Нет. — Штрафы за вождение? Милли замялась. — Один штраф за парковку в неположенном месте. Лиат вздохнула. — Конечно. — Ладно. Приходи во вторник. Разберёшь завал. Начнёшь работать. Форму возьми на складе. Осторожно — она ужасно садится при стирке. Милли встала, немного ошарашенная. — Спасибо. Лиат кивнула. Милли повернулась к двери. — Ещё одно, — сказала Лиат. Милли обернулась. — Эта работа не престижная. И она далеко не для всех. — Знаю. — Если позже решишь, что не хочешь — уйдёшь. Это нормально. Милли кивнула. — Понимаю. Когда дверь закрылась, Лиат пробормотала себе под нос: — Ох уж эти Эдри... Потом потянулась за следующим делом.