Глава 55. Жакаранда

Такие деревни никогда по-настоящему не спали, но и бодрствующими их назвать было нельзя. За тонкими занавесками и недостроенными бетонными стенами ещё горел свет. Где-то в глубине тесных домов, плотно налепленных друг на друга, бормотал телевизор с включённой «Аль-Джазирой». По узким переулкам, слишком тесным для нормального движения, надсадно кашляли старые мотоциклы. Собаки перекликались друг с другом раздражённым лаем. Жара будто стояла над улицами тяжёлым слоем. Пыль висела в воздухе. Люди чувствуют движение и напряжение задолго до того, как замечают форму. Майор Лиор Эдри вышел из машины первым. Подошвы глухо коснулись асфальта. Дверца джипа захлопнулась почти бесшумно. Бронежилет уже сидел как надо. Автомат висел именно там, где было привычно. Рация плотно прижата к плечу. Дыхание ровное. Оперативное зрение начало работать раньше, чем он успел сделать следующий шаг. Три выхода из переулка возле аптеки. Одна крыша с частичным обзором. Два подростка возле закрытых ставен пекарни, старательно делающие вид, что совершенно ни за кем не наблюдают. Пожилой мужчина курит на балконе второго этажа. Оружия не видно. Пока. Позади него едва заметно перестроились молодые бойцы. Восемнадцатилетний Мэири. Девятнадцатилетний Натанзон. Двадцатилетний Рыков. Слишком молодые, чтобы выглядеть настолько уставшими. Лиор коротко обернулся в их сторону — после такого количества учений, операций и бесконечных часов совместной работы тело перестаёт сознательно отслеживать своих людей. Они просто оказываются где-то внутри — рядом с дыханием, чувством равновесия и мышечной памятью, отвечающей и за палец на спусковом крючке. Рация тихо затрещала. — Южный вход перекрыт. — Принял. Над ними деревня карабкалась вверх по склону неровными уступами бетона. Спутниковые тарелки, кабели и электрические провода напоминали обнажённые нервы. Никакой романтики и кинематографичной напряженной тишины — только пот под керамическими плитами бронежилетов. Только запах застарелого табачного дыма и прогорклого масла для жарки из открытых окон. ...И постоянное понимание того, что любая тень может внезапно превратиться в руки, заносящие камни... Или ножи... Или стволы пулемётов... Лиор поднял руку. Группа двинулась сразу — слаженно и без спешки. Как всегда. Посреди переулка возник ребёнок. Маленький мальчишка держал под мышкой пластиковый велосипедный шлем, который был почти больше его головы. Лиор мгновенно скорректировал маршрут, даже не посмотрев на ребёнка напрямую. Сначала — непричастные. Всегда. Один из молодых бойцов-срочников, восемнадцатилетний Шем-Тов, автоматически сместился левее, увеличивая дистанцию между оперативной линией и ребёнком. Хорошо. Учится. Аптека находилась между мясной лавкой и закрытым магазином бытовой техники. Над входом тускло мигала зелёная вывеска. Внутри горела половина освещения. Работают. В точности с разведданными. Лиор подошёл к двери. Беззвучно отсчитал: Один. Два. Через матовое стекло виднелись три силуэта. Движение возле заднего коридора. Слишком быстрое для обычных покупателей. Он дважды постучал по дверной раме: сигнал. Само проникновение заняло меньше четырёх секунд. Дверь сорвалась с петель и влетела внутрь. Бойцы вошли в заранее отработанной последовательности. Голоса прозвучали резко: — Пограничная полиция! Руки за голову! Паника взорвалась внутри помещения моментально.Один из работников застыл возле стеллажей, словно его выключили из сети, другой бросился к заднему выходу, туда, где его уже ждала вторая группа. Идиот. Где-то в глубине помещения с грохотом упал металлический поднос. Лиор заметил владельца ещё до того, как тот полностью вышел из складского коридора. Крупный и седобородый, носящий дорогие часы. Саид Халауи. Не бедный, не голодавший ни одного дня в своей жизни, далеко не угнетённый — просто очень хорошо понимающий прибыль. Мужчина медленно поднял руки. Слишком медленно. Лиор сократил дистанцию мгновенно. Без агрессии, но и без колебаний. Его пальцы сомкнулись на запястье подозреваемого с почти механической точностью, пока взгляд продолжал скользить по плечам, углам помещения, полкам, выходам, лицам. Всегда искать непричастных. Всегда. Потому что операция становится опасной не тогда, когда ждёшь насилия — она становится опасной именно в тот момент, когда всем начинает казаться, что опасность уже миновала. Позади кто-то громко выругался по-арабски. Один из бойцов прижал второго подозреваемого к стене после короткой возни, сопровождавшейся опрокинутыми коробками и звоном разбитого стекла. Выстрелов не было. Хорошо. Снаружи, глубже в деревне, уже ревели двигатели. Начались одновременные задержания. Сверху вниз. Как и было приказано. Лиор медленно выдохнул. Рация снова щёлкнула. — Основной объект под контролем. Сразу раздался другой голос. Спокойный. Женский. Настолько собранный, что на его фоне все остальные звучали чрезмерно эмоционально. Подполковник Ашкенази. — Доложить обстановку. Лиор сделал шаг в сторону, пока на Халауи надевали наручники. — Аптека под контролем. Владелец задержан. Пострадавших нет. Сопротивление минимальное. Короткая пауза. — Продолжить операцию. Лиор снова посмотрел в сторону переулка. Прищурился. На верхних этажах едва заметно шевелились занавески. За ними наблюдали. Как всегда.

***

Ефрейтор Милли Эдри стояла рядом с оперативным столом совершенно неподвижно и изо всех сил старалась стать незаметной. Получалось плохо. Отчасти потому, что командир Лиат Ашкенази замечала всё, включая попытки остаться незамеченной. Командный центр тонул в холодном голубом свете десятков экранов. Камеры дорожного наблюдения. Дроны. Нагрудные камеры. Карты, по которым двигались светящиеся метки. Кондиционер гудел слишком громко. Кофе остыл ещё несколько часов назад. Кто-то в этом здании не спал почти тридцать часов подряд, но никто не жаловался. Операция в деревне разворачивалась на мониторах короткими, чёткими фрагментами. Двери. Коридоры. Руки за спиной. Фотографии улик. Проверка имён. Милли впитывала всё происходящее с почти пугающей сосредоточенностью. Её взгляд перебегал от экрана к экрану. Плечи были расправлены чуть сильнее, чем требовалось. Челюсть напряжена именно так, как напрягают её молодые солдаты, уверенные, что опытные люди подобных мелочей не замечают. Лиат замечала. Разумеется. Она стояла у центральной консоли в форменных брюках, тяжёлых ботинках и белой майке. Одну ладонь она держала на столе, в другой свободно покоилась гарнитура. — Уличные распространители? — спросила она. Ответ последовал мгновенно. — Трое задержаны. Четвёртый уходит на север. Лиат даже не моргнула. — Далеко не уйдёт. И где-то на одном из экранов Лиор уже двигался. Милли увидела, как он исчезает в боковом переулке. Со стороны его шаг казался почти неторопливым — до тех пор, пока не становилось ясно, насколько быстро на самом деле способен двигаться подготовленный человек. Ему недавно исполнилось двадцать семь, но он уже много времени провёл в поле, в зонах боевых действий и оперативных штабах, подъездах, на лестничных клетках и на брифингах, где хорошие новости редки. Взгляд Лиат задержался на экране на секунду дольше, чем требовала необходимость. Лишь на секунду. Потом она снова заговорила. — Медицинская цепочка? — Подтверждена. Учётные данные полностью совпадают с потоками вывода препаратов из Сильвермана. В помещении стало чуть тише. Никто не удивился, но подтверждение всегда выглядит отвратительнее подозрений. Лиат медленно сняла гарнитуру. На мгновение выражение её лица изменилось. Сосредоточенность сменилась разочарованием, словно где-то очень глубоко внутри неё всё ещё жила нелепая надежда, что люди с дипломами, званиями, высокими зарплатами и национальной ответственностью однажды остановятся прежде, чем начнут отравлять собственную систему ради прибыли. Глупые мысли, но удивительно живучие. Милли это заметила. В этом и заключалась опасность работы рядом с такими людьми, как Лиат Ашкенази — рано или поздно начинаешь различать крошечные трещины, спрятанные внутри. Подполковник выпрямилась. — Грина доставить под арест отдельно. Никаких контактов со СМИ во время транспортировки. — Есть. Ратнер? Тишина. Лишь затем заговорила Лиат. — Пентхаус подтверждён. Городская группа на позиции. Ждут меня. Она потянулась к кобуре, лежащей на соседнем стуле, и привычным движением надела её. — Ратнером займусь лично. Никто не спорил.

***

Доктор Адам Грин больше вообще не выглядел как врач. Пожалуй, именно это было самым неприятным. Ни кабинета. Ни хирургической формы. Ни профессиональной высокомерной улыбки. Ни авторитета. Только беспощадный свет люминесцентных ламп, который расплющивал черты лица, делая его бледным, уставшим и каким-то влажным от изнеможения. Он сидел один на жёсткой скамье в помещении для оформления задержанных. Наручники уже сняли. Рядом стоял нетронутый пластиковый стаканчик с водой. Грин смотрел в пол. Слишком неподвижный для невиновного человека. Абсолютно не важный, чтобы быть центральным подозреваемым. За армированным стеклом офицер печатал на клавиатуре, даже не поднимая головы. Имя. Время задержания. Предварительные обвинения. Бюрократический механизм крушения человеческой жизни. Грин моргнул только один раз, когда тяжёлая дверь открылась. Возможно, он ожидал объяснений, возмущений. Переговоров. Хотя бы допроса. Хоть чего-нибудь человеческого, но мимо него просто провели другого задержанного в сторону камер временного содержания. Никто к нему не обращался. Никто ничего не объяснял. Никому не было до него дела. И впервые в жизни Адам Грин по-настоящему понял, что такое полная незначительность.

***

Пентхаус выходил окнами почти на половину Города. Стеклянные стены от пола до потолка. Полы из дорогого мрамора. Винный шкаф с мягкой внутренней подсветкой, словно музейная витрина. Всё вокруг было достаточно дорогим, чтобы говорить о вкусе, и достаточно бездушным, чтобы окончательно доказать его отсутствие. Дверь открыл сам доктор Ратнер, и это немедленно вызвало у Лиат раздражение. Просто мужчина в дорогой рубашке, стоящий в собственной прихожей перед вооружёнными офицерами так, будто они были всего лишь досадной помехой. Позади Лиат один из командиров вошёл первым. Большое открытое пространство. Кухня слева. Коридор к спальням справа. Видимой угрозы нет. Глаза Ратнера скользнули к знакам различия на фирменной рубашке Лиат. — Подполковник, уверен, это можно обсудить... — Нет, — спокойно ответила Лиат. Ратнер едва заметно выпрямился, всё ещё пытаясь сохранить достоинство и стараясь говорить профессиональным тоном психиатра. — Полагаю, здесь произошло какое-то... — Руки перед собой, так, чтобы я их видела. И тогда наступила тишина. За стеклянными стенами мерцал Город. Внизу текли потоки машин. Где-то люди завтракали, спешили на работу, спорили с детьми, жаловались на пробки и жили своими обычными жизнями, а здесь, на высоте десятков этажей, обеспеченный и уважаемый врач стоял в одних носках на идеально отполированном мраморном полу и готовился потерять всё, что строил десятилетиями. Лиат внимательно наблюдала за ним. Не потому, что опасалась его. Физически он не представлял никакой угрозы. Она просто хотела понять. ...И до сих пор не могла... Это было самым тяжёлым. После двадцати лет борьбы с терроризмом и организованной преступностью она понимала ярость. Она понимала страх. Она понимала месть. Понимала идеологию ненависти...Но это? У него было всё... Статус. Деньги. Пациенты. Государство. Репутация. Защита... Смысл. И всё же он сознательно выбрал предать всё это... Наконец Ратнер поднял руки. Медленно. Слишком медленно. Как человек, который всё ещё надеялся договориться. Металл негромко щёлкнул на его запястьях. И впервые за всё утро что-то дрогнуло у него в глазах — не совесть и не раскаяние. Унижение... Лиат смотрела на него ещё одно долгое мгновение, затем коротко кивнула в сторону выхода. — Пройдёмте, доктор. И в её голосе не было ни злости, ни удовлетворения — только усталость человека, который слишком много раз видел, как люди сами разрушают собственную жизнь.

***

К тому моменту, когда подполковник Лиат Ашкенази вошла в медицинский центр «Сильверман», всё здание уже вибрировало той особой разновидностью тишины, которая возникает только после публичной катастрофы. Не паники — такие больницы вообще не умеют по-настоящему паниковать. Они раскладывают катастрофу по отделениям, по сменам, по протоколам и продолжают работать как ни в чём не бывало. Каталки по-прежнему скользили по отполированным полам. Лифты открывались и закрывались. Ординаторы спешили по коридорам, неся в руках планшеты, кофе и хронический недосып в примерно равных пропорциях. Где-то плакал ребёнок. Где-то монитор тревожно подал сигнал и почти сразу замолчал. Жизнь продолжалась. У больниц нет выбора. И всё же что-то изменилось. Нечто фундаментальное. Когда Лиат проходила мимо, люди понижали голос. Все уже знали. Пресс-конференция закончилась двенадцать минут назад. По дороге к лифтам до неё долетали обрывки разговоров. — ...профессор Джейкобсон лично подтвердила... — ...администрация больницы не смогла выявить... — ...восстановление общественного доверия... — ...полное сотрудничество со следствием... Лиат внезапно остановилась. Молодой офицер, шедший рядом, заметил изменение ритма раньше, чем осознал его причину. Затем она снова двинулась вперёд — уже в сторону административного крыла. На огромных плазменных экранах в главном холле всё ещё крутили запись. Профессор Джулия Джейкобсон стояла за трибуной в тёмном костюме. Одна ладонь лежала на кафедре. Журналисты безуспешно пытались её перебить. Она не выглядела человеком, который защищается — это Лиат отметила первым, но и виноватой она не выглядела. Хуже — она выглядела взявшей ответственность. — Медицинский центр «Сильверман» не сумел выявить и остановить эту коррупцию до того, как последствия вышли за пределы административной системы, — ровно произнесла Джулия с экрана. Её голос звучал в динамиках холла с почти пугающей ясностью. — И эта неудача находится в зоне ответственности самого руководства учреждением. Никаких оправданий. Никаких юридических уловок и попыток дистанцироваться от проблемы. Лиат почувствовала, как что-то болезненно сжалось под рёбрами. Потому что это... был не пиар и не спасение репутации любой ценой. — Мы не вернём доверие общественности отрицанием произошедшего, — продолжала Джулия. — Мы вернём его прозрачностью, ответственностью и последовательными исправлениями, какими бы тяжёлыми они ни оказались. Вопросы посыпались мгновенно. — Профессор Джейкобсон, как долго... — Вы лично принимаете на себя ответственность?.. — Пострадали ли пациенты?.. Джулия не повысила голос ни разу. — Следствие ещё продолжается, — ответила она. — Однако психиатрическая служба медцентра уже проходит полную реорганизацию. Новое руководство назначено и приступает к работе немедленно. Медицинские сёстры, врачи и клинический персонал не должны нести ответственность за административные решения, принятые не ими. Их задача — забота о пациентах. И они продолжат её выполнять. Один из журналистов снова попытался перебить: — Вы хотите сказать, что «Сильверман» сознательно... — Нет, — перебила его Джулия. — Я хочу сказать, что системы начинают разрушаться задолго до того, как их разрушение становится явным. И учреждения, достойные доверия общества, обязаны иметь мужество признать это, когда подобное происходит. После этой фразы наступила тишина. Даже журналисты способны услышать разницу между политической риторикой и убеждённостью, если она звучит достаточно ясно. Бледный свет экранов отражался от мраморного пола. Врачи и медсёстры старательно делали вид, что не смотрят. Лиат стояла неподвижно до самого конца выступления. И самым тяжёлым... самым невыносимым... Было то, что она восхищалась этой женщиной. Джулия Джейкобсон только что сделала то, на что почти никто из людей у власти добровольно не способен. Она выбрала правду вместо самосохранения учреждения. Доверие невозможно вернуть, притворяясь, будто провала никогда не было. Его можно вернуть только одним способом — признать этот провал и пережить унижение, не отводя взгляд. Лиат знала это. Двадцать лет она строила оперативные группы именно на этом принципе. Признавай ошибку сразу. Исправляй её сразу. Сначала защищай население. Никогда не лги после того, как доверие уже разрушено. И всё же... Внутри неё выдержка уже начинала трещать по швам, потому что Ратнер не был внешним врагом. Он не был террористом или фанатиком, человеком, движимым местью, и уж конечно не человеком, загнанным бедностью или сломленным отчаянием. У него было всё, чего, по словам большинства людей, они хотят от жизни: деньги, должность, влияние, пациенты. Статус. Защита. Государство. И всё равно он предпочёл предать государство, которое дало ему всё это. ...Лиат резко сорвала с плеч форменную куртку — так резко, что металлическая молния ударилась о ближайший стул с сухим звонким треском — и осталась в одной белой безрукавке. Молодая администратор возле лифтов вздрогнула от неожиданности. Лиат не извинилась — просто не смогла. Она резко развернулась и направилась обратно к главному входу прежде, чем кто-либо успел её остановить.

***

Снаружи её сразу накрыла жара, почти оглушительно живая после стерильного холода больничных кондиционеров. Жакаранда возле главного входа разбрасывала по тротуару и скамейкам рваные фиолетовые тени. Опавшие лепестки устилали бетон, словно кто-то нарочно рассыпал под деревом ковёр из фиалкового сиреневого шёлка. Лиат села. Несколько секунд она просто сидела неподвижно — ничего не делая и ничего не решая. Она резко потянулась в карман за сигаретами — тем характерным движением человека, который уже понимает, что проигрывает спор самому себе. Она обещала бросить. На этот раз — точно. Щёлкнула зажигалка. Раз. Другой. На третий раз вспыхнул огонь. Дым вошёл в лёгкие. Хорошо... Вокруг город продолжал жить своей обычной жизнью. Машины. Где-то неподалёку сирена скорой. Посетители входили в больницу с цветами и воздушными шарами. Курьер на мотоцикле едва не задел такси. Кто-то выкрикнул что-то раздражённое через поток машин. Обычная жизнь. Лиат наклонилась вперёд, упёршись локтями в колени. Сигарета между пальцами сгорала слишком быстро. Почему?.. Мысль вернулась мгновенно. Это было настоящим непониманием. Почему... Она снова затянулась. И ещё раз. Двадцать лет. Двадцать лет службы в контртерроризме. Она понимала всё, что должна была. Оружие. Месть. Национализм. Ненависть. Страх. Во всём этом хотя бы существовала внутренняя логика. Но это? Ратнера никто не загонял в угол. Он не голодал. Его не преследовали. Страна дала ему образование. Страна защищала его. Страна подняла его наверх и доверила ему человеческие жизни в самые уязвимые моменты этих жизней — и всё равно он решил отравить ту самую систему, которая его создала. Лиат медленно выдохнула дым. Телефон дважды завибрировал в кармане. Она даже не взглянула. Наверняка старшая опять спорила из-за математики. Десятилетний сын, без сомнения, вёл очередные переговоры против душа. А трёхлетняя... Уголок её губ едва заметно дрогнул. Трёхлетняя воевала уже не только с родителями, а со всеми. Из принципа. Ещё одна затяжка. Мысли никуда не исчезли. Почему... Чьи-то шаги приблизились настолько тихо, что Лиат не сразу обратила на них внимание, лишь когда кто-то опустился на скамейку рядом, она повернула голову. Профессор Джулия Джейкобсон откинулась на деревянную спинку. Усталость была заметна только если знать, куда смотреть. Осанка оставалась безупречной. Пиджак сидел идеально даже после пресс-конференции. Несколько секунд обе женщины молчали. Потом Джулия кивнула на пачку сигарет. — Дайте одну. Лиат посмотрела на неё. — Я думала, вы не... — Нет. — Впечатляет... Джулия взяла сигарету. Лиат молча поднесла ей зажигалку. Первая затяжка задержалась в лёгких Джулии дольше, чем следовало. Особенно для человека, который «нет». Когда она наконец выдохнула дым, её голос прозвучал тихо: — Что ж. Это было унизительно. Из груди Лиат вырвался короткий смешок. Не потому, что это было смешно— просто честность после нескольких часов официальных заявлений звучала почти агрессивно. Обе молчали. Над ними медленно кружились фиалковые лепестки жакаранды. Лиат заговорила, не поворачивая головы: — Я всё ещё их не понимаю. Джулия слегка повернулась к ней. — Ратнера? — Таких, как Ратнер. Несколько секунд прошли в тишине. — Я понимаю врагов. Понимаю идеологию. Понимаю ненависть. Но это? У него же было всё. Джулия смотрела, как дым растворяется в пятнистых сиреневых тенях. — Некоторые люди перестают видеть границы, когда система слишком долго их защищает. — Это не ответ. — Нет, — спокойно согласилась Джулия. — Не ответ. Лиат устало провела ладонью по лицу. — Моя четырнадцатилетняя дочь сегодня утром кричала на меня, потому что, по её мнению, алгебра — это оскорбление её интеллекта. Джулия кивнула: — Вполне разумная позиция для четырнадцати лет. — Десятилетний устроил протест против душа. — Тоже стандартно. — А младшая просто объявила войну. На этот раз Джулия улыбнулась по-настоящему той редкой улыбкой, которая мгновенно делала её намного моложе. — К сожалению, — сказала она, бесцеремонно вытаскивая из пачки Лиат ещё одну сигарету, даже не спрашивая разрешения, — с возрастом это не проходит. Становится еще хуже. Лиат медленно повернулась к ней. — Профессор, вы ужасно меня не воодушевляете. — Я хирург, — невозмутимо ответила Джулия. — Мы предпочитаем информированное согласие. Лиат громко расхохоталась. Они продолжили просто сидеть рядом под цветущим фиалковым деревом, курить и молчать. Смотрели на людей. А позади них одна за другой продолжали подъезжать машины скорой помощи.

***

Приёмный покой никогда по-настоящему не замедлялся. Он лишь менял темп. К вечеру отделение неотложной помощи входило в ту особую фазу истощения, когда каждый коридор одновременно пах антисептиком, аппаратурой, озоном, застоявшимся кофе и человеческим страхом. Когда люминесцентные лампы становились слишком белыми, слишком яркими и словно начинали шуметь сами по себе. Когда каждое объявление о поступлении тяжёлой травмы воспринималось почти лично. Каталки двигались непрерывно. Мониторы истерически пищали где-то каждые тридцать секунд. За седьмой ширмой кто-то стонал от боли. Возле пункта триажа кто-то смеялся слишком громко над совершенно несмешной шуткой, потому что рано или поздно нервная система требует разрядки любым доступным способом. И в самом центре этого хаоса стояла доктор Эсти Рада, вернувшаяся с утра после больничного. — Что тут у нас? Парамедики отвечали на ходу, продолжая движение. — Женщина. Двадцать четыре года. Столкновение на электросамокате около сорока минут назад. На месте была в сознании, самостоятельно передвигалась. Затем прогрессирующая боль в животе. Один эпизод потери сознания во время транспортировки. Давление снижается. Выраженная тахикардия. Признаков интоксикации алкоголем или наркотиками нет. Парень сообщает о кратковременной потере сознания сразу после аварии, но анамнез противоречивый. Противоречивый анамнез... Перевод на человеческий язык: попросту врёт. Теперь, когда адреналин перестал поддерживать пациентку на ногах, выглядела она ужасно. Бледная, покрытая холодным потом. Белая футболка с одной стороны была разрезана ножницами, открывая синяк, который медленно расползался по правым нижним рёбрам и боку, словно чернила под кожей. Недостаточно впечатляюще. Вот где скрывалась настоящая опасность. Катастрофические внутренние кровотечения редко выглядят катастрофическими с первого взгляда. Эсти немедленно наклонилась к пациентке. — Эй. Смотрите на меня. Не отключайтесь. Тёмные расфокусированные глаза с трудом повернулись в её сторону. — Больно... — Я знаю. Где именно? Слабая рука потянулась к животу. Пульс — сто тридцать восемь. Давление низкое. Дыхание поверхностное. Боль в правом плече на вдохе. Отражённая боль. Кровь уже раздражает диафрагму. Вот оно! Лицо Эсти мгновенно изменилось. — FAST. Немедленно. Гель. Датчик УЗИ. Мир сузился до серых теней анатомии на экране. Все вокруг продолжали говорить, но Эсти уже не слушала. Свободная жидкость в брюшной полости уже достигла диафрагмы. Здесь. И... здесь. Не катастрофически много, но продолжает прибывать. Её челюсть напряглась. — Типирование. Перекрёстная проба на шесть доз. Общий анализ крови. Коагулограмма. Лактат. Срочно. Парень пациентки появился возле каталки почти мгновенно. Охрана снова не справилась с родственниками, потому что отделение было чудовищно недоукомплектовано. И всё это знали. Высокий, лет двадцати пяти. Расширенные зрачки. Запах алкоголя. Страх, замаскированный под агрессию. Классика. — Какого хрена тут происходит?! Она пять минут назад разговаривала! Эсти даже не подняла головы. — Отойдите. — Мне никто ничего не объясняет! — Потому что я занята тем, что пытаюсь сохранить ей жизнь. Он моргнул. Не понял. Большинство родственников сначала никогда ничего не понимают — по телевизору медицина движется медленно и драматично. Настоящая катастрофа обычно звучит как очень быстрый будничный разговор. Пациентка резко застонала, когда Эсти надавила на верхний правый квадрант живота. Вот. Правое подреберье. Печень. ...Чёрт... Эсти немедленно выпрямилась. — КТ. Сейчас. Медсестра замялась. — Третий томограф занят. Разумеется! Конечно занят. Эсти уже смотрела в сторону координационного поста, одновременно просчитывая операционные, запас крови, персонал и то, насколько катастрофически перегруженной стала вечерняя бригада после того, как двое хирургов заболели, а третий застрял наверху на экстренной сердечно-сосудистой операции. — Приоритет травмы. — Рентгенологи говорят... — Потом пусть скажут лично мне. Парень снова приблизился. Слишком близко. — Вы перегибаете, сестричка. Это слово даже не дошло до сознания. Не потому, что Эсти достигла дзена — просто у неё не было времени. — Отойдите. — Не разговаривай со мной таким тоном! Ты кто вообще такая?! Она полностью его проигнорировала. — Подготовить вторую операционную как резервную. Предупредить анестезиологов. Возможно внутрибрюшное кровотечение. Протокол массивной трансфузии наготове. Пациентку внезапно вырвало. Давление упало ещё ниже. Мониторы взвыли одновременно. Медсёстры пришли в движение. Кто-то вызвал транспортную бригаду. Санитар едва не столкнулся с другой каталкой в коридоре. Парень схватил Эсти за предплечье. Сильно. — ЭЙ! Ошибка... Очень, очень большая ошибка. Эсти повернулась так быстро, что это выглядело почти спокойно. — Отпустите меня. — Ты думаешь, можешь просто... — Охрана! Позади них слабо вскрикнула пациентка. Эсти резко вырвала руку и шагнула к каталке, но парень снова преградил ей дорогу. Теперь паника окончательно мутировала в классическую мужскую тупость, замаскированную под собственничество. — Вы её не разрежете, пока кто-нибудь не объяснит мне... Удар в лицо такой силы, что запросто сбил бы с ног кого-то другого. По щеке и глазу. Половина зала застыла. На какую-то микроскопическую долю секунды тело Эсти среагировало раньше, чем успели вмешаться административные регламенты, HR-политика, инструкции по насилию на рабочем месте и обязательные семинары по деэскалации. Левая нога зафиксировалась. Плечо повернулось. Короткий левый хук. Чистый. Точный. Годы рефлексов. Годы выживания в Старом Блоке. Всё это сжалось в одно движение. Парень рухнул на пол так тяжело, что в травмзале воцарилась тишина. Даже мониторы словно стали пищать тише. Эсти посмотрела на него ровно секунду. Затем отвела взгляд. Дышит, сознание сохранено, тяжёлых повреждений нет. Осмотр завершён. — Уберите это из отделения. И всё. Потому что пациентка всегда важнее. Скула уже начинала краснеть. Костяшки саднили и были содраны до крови. Давление пациентки снова рухнуло. — Доктор Рада, КТ готово! — Двигаемся! Они буквально летели по коридору. Томограф проглотил каталку в белом свете и механическом гуле. Эсти стояла рядом с рентгенологами, наблюдая, как изображения появляются одно за другим. Печень. Вот она. Глубокий разрыв. Кровь накапливалась быстро. Желудок неприятно провалился вниз. Разрыв печени четвёртой степени. Активное кровотечение. Без вмешательства летальный исход гарантирован. Рентгенолог рядом резко вдохнул. — Твою ж мать. — Ага... Это оно. Гемоперитонеум увеличивается. Ждать больше нельзя. Эсти двинулась ещё до завершения исследования. — Заходим во вторую операционную немедленно. Протокол массивной трансфузии активировать. Позвоните анестезиологам ещё раз и передайте: если через три минуты их не будет внизу, я лично притащу одного за шкирку. — Сообщить руководителю? Эсти задумалась всего на долю секунды. Профессор Джейкобсон. Технически. Официально. Она обязана сообщить куратору о нападении на рабочем месте. Десять лет назад в Старом Блоке ей просто приложили бы лёд к костяшкам и глазу. ...И тогда она могла бы позволить себе не ограничиваться одним ударом... Теперь будут формы. Совещания. Письма. Профилактические беседы. А где-то в операционной номер два женщина продолжала истекать кровью в режиме реального времени. Эсти сорвала окровавленные перчатки на ходу и зубами закрепила пластырь на разбитых костяшках. — Потом. Одно слово. Приёмное отделение вокруг неё снова взорвалось движением. Открывались двери. Привозили контейнеры с кровью. Операционные сёстры раскладывали инструменты. Анестезиолог наконец ворвалась через двойные двери. Где-то далеко позади охрана продолжала выяснять подробности нападения. Неважно. Всё это уже неважно. Эсти мыла руки. Быстро. Вода. Хлоргексидин. Маска. Шапочка. Стерильный халат. ...И когда над столом вспыхнули операционные лампы, внутри неё воцарилась пугающая неподвижность. Анестезиолог бросила на неё быстрый взгляд. Эсти встретила этот взгляд прямо. — Открываем сразу по готовности, — сказала она. — Кровотечение активное. Мы уже теряем время. За пределами операционной скандал, расследование и последствия уже начинали набирать скорость, но внутри существовала только одна задача: сохранить жизнь. Всё остальное могло подождать или сгореть к чёртовой матери. — Отсос. Вот так. Все уже знали этот её тон. Эсти наклонилась ниже, полностью проигнорировав заплывающий глаз и боль в руке. Ретроперитонеальная гематома. Огромная, гораздо больше, чем ей хотелось бы. Анестезиолог подняла голову сразу. — Скажи мне, что это уже свернувшаяся кровь. — Хотелось бы... Тишина. — Но? Эсти всмотрелась в рану, одновременно прокручивая все возможные последствия, а потом сказала: — Вызвать сердечно-сосудистого хирурга. Случай только что стал значительно сложнее. — Сейчас. Операционная снова взорвалась движением. Телефон. Сообщения. Новые инструменты. Новые пакеты донорской крови. Новые риски. Пациентка продолжала лежать неподвижно под ярким светом операционных ламп, совершенно не подозревая о войне, которая шла внутри её тела. — Доктор Эрэз уже идёт. — Отлично. Эсти чуть выпрямилась и впервые за долгое время осторожно повела затёкшим плечом. Подбитый глаз к этому моменту уже расцвёл во всей красе. Фиолетовый. Синий. Почти художественный. — Хорошо, — тихо сказала Эсти. И спокойствие вернулось.

***

Операция закончилась почти через четыре часа после начала. Не эстетично и не элегантно. Экстренная хирургия вообще редко бывает красивой. Кровопотеря превратилась в стабильность. Нестабильность превратилась в контроль. Контроль превратился в выживание, а выживание в травматологической хирургии уже считается победой. Контрольный подсчёт сошёлся. Сосудистая реконструкция держалась. Гемодинамика стабилизировалась. Восстановился и диурез. Печень всё ещё выглядела отвратительно — отёк был огромен. Забрюшинное пространство выглядело ещё хуже, но пациентка была жива и обзавелась положительным прогнозом. Эсти отошла от стола только после того, как наложили все повязки поверх швов, только после того, как лично проверила дренажи, и только после того, как услышала подтверждение плана перевода от ОРИТ. Доктор Матан Эрэз снимал перчатки рядом с ней. Несколько секунд он просто смотрел на впечатляющий синяк на её лице и на отёк под глазом, на пластырь, обмотанный вокруг сбитых костяшек ведущего хирурга. Потом на пациентку. Потом снова на Эсти. Пауза опасно затянулась, потому что похвала от доктора Матана Эрэза встречалась примерно с той же частотой, что снегопад в пустыне Сахара. Наконец он заговорил: — Отличная работа. Эсти подняла голову. — Что именно? Бровь Эрэза приподнялась. — Я не уверена, что именно мы обсуждаем, — пояснила Эсти. — Ретроперитонеальную гематому. — А-а. — Ты вовремя вызвала сосудистого хирурга. Эрэз смотрел на неё. Она смотрела в ответ. Через несколько секунд уголок его рта едва заметно дрогнул. — Отличная работа, доктор Рада. Профессор Джейкобсон хотела сама спуститься на ваш вызов, но не успела. — Спасибо, доктор Эрэз. Пожалуйста, упомяните это, когда профессор Джейкобсон будет меня убивать. — Ни за что. Эсти вздохнула. — Попытаться стоило.

***

Команда реанимации уже ждала. Разумеется — Эсти предупредила их заранее сама. Транспортная бригада двигалась быстро и слаженно. Пациентка оставалась на аппарате ИВЛ. Мониторы негромко пищали. Капельницы покачивались. Кровь всё ещё переливалась. Эсти шла рядом с каталкой весь путь. Двери ОРИТ распахнулись. Принимающая команда шагнула вперёд. План действий, возможные осложнения. Инструктаж Эсти делала лично. Реаниматолог выслушал её, не перебивая, когда она закончила, просто кивнул. — Понял. — Если давление начнёт падать — звоните сразу. — Обязательно. — Сразу. — Да, доктор Рада. Лишь тогда она наконец отступила назад.

***

Приёмное уже успело всё забыть. Новые сирены. Новые катастрофы. Машина никогда не останавливается. Эсти прошла через двойные двери и немедленно была перехвачена в триаже. — Четвёртый бокс. — Что там? — Возможное повреждение селезёнки. — Показатели? — Стабильные. Следующий. Восемнадцатилетний парень с переломом запястья. Пожилая женщина после падения. Боль в животе. Боль в груди. Кто-то демонстративно умирал. Кто-то умирал по-настоящему. Обычный день. Ещё три пациента. Потом два. Потом ещё один. Как всегда. Старшая медсестра наконец поймала Эсти возле центрального поста, что было непросто. — Доктор Рада. — М-м? — Профессор Джейкобсон просит вас зайти к ней. Немедленно. Никакой реакции, во всяком случае внешне. Медсестра моргнула. Эсти подписала карту. Проверила анализы. Одобрила исследование и только потом подняла голову. — Передайте, пожалуйста, профессору, что я уже иду. Тишина. Медсестра непонимающе уставилась на неё. Санитар оторвался от экрана. Кто-то пробормотал: — Господи Боже... Эсти нахмурилась. — Что?! Никто не ответил, потому что никто не хотел объяснять, что её фраза прозвучала примерно как: «Передайте расстрельной команде, что я подойду минут через двадцать». Она ещё не закончила. Два пациента. Одна выписка. Одна консультация. Один спор с рентгенологами. Один телефонный звонок. И только потом... Наконец... Раздевалка. Тихо. Прохладно. Пусто. Эсти закрыла дверь и опустилась на скамейку. ...Выдохнула... Адреналин падал, и это было крайне неудачно — теперь она наконец почувствовала своё собственное лицо. — Ой... Эсти открыла шкафчик, достала чистую форму, переоделась и плеснула водой в лицо. Посмотрела в зеркало и сразу пожалела об этом. Подбитый глаз был фиолетовым и синим — по краям уже проявлялся зелёный. — Просто замечательно...

***

Когда двери лифта открылись на верхнем этаже кардио, атмосфера изменилась мгновенно. Всё отделение каким-то образом уже всё знало. Больницы в этом смысле были по-настоящему страшным местом. Информация распространялась быстрее инфекций, возможно, быстрее света. На посту медсёстры подозрительно притихли. Ординатор внезапно обнаружил невероятный интерес к истории болезни. Кто-то поспешно исчез за углом. Эсти прищурилась. — Что?! Никто ей не ответил. И тут по коридору прозвучало сухое старческое, откровенно весёлое: — Так-так-так... Эсти закрыла глаза, сразу поняв, что обречена, потому что Роза Айзенберг нашла её первой.

***

Возле центрального поста в инвалидном кресле, которое выглядело слишком хрупким и неподходящим для своей хозяйки, сидела девяностолетняя доктор Роза Айзенберг. Терминальная стадия болезни, официально на пенсии дольше, чем некоторые врачи этого этажа жили на свете, и всё ещё способная навести ужас на целое отделение, не поднимаясь с кресла. Инвалидная коляска была лишь способом передвижения, не более того. Никто так и не объяснил Розе Айзенберг, что в её возрасте полагается стать безобидной старушкой. Коридор вокруг продолжал жить своей обычной жизнью, во всяком случае, внешне. На самом деле каждая медсестра и каждый врач в пределах видимости одним глазом следили за легендарной женщиной, которая ещё в пятидесятых участвовала в создании этой больницы, а позже стала тем самым наставником, который выковал из интерна Джейкобсон профессора Джейкобсон. Вторым глазом все держали под контролем пути отступления — на всякий случай. Поблекшие от возраста зелёные глаза медленно скользнули по лицу Эсти Рада. Заплывшее веко. Наливающийся синяк. Разбитые костяшки. Роза слегка наклонила голову и рявкнула: — Доклад. Половина медсестёр тут же обнаружила чрезвычайно важные причины задержаться поблизости. — Женщина, двадцать четыре года. Политравма. ДТП. Первичная визуализация выявила разрыв печени четвёртой степени с активным кровотечением. Начат протокол массивной трансфузии. Выполнена экстренная лапаротомия. Интраоперационно выявлена увеличивающаяся гематома печени. Вызван сосудистый хирург. Кровотечение остановлено. Пациентка переведена в ОИТ в стабильном состоянии. Роза выслушала молча. Лицо оставалось непроницаемым. Потом произнесла: — Подробный доклад, мэйдэле. А вот и оно. Идиш. Опасный знак. Роза никогда не тратила идиш на тех, кто ей не нравился или кого считала посредственностью — только на тех, кого решила либо спасти, либо убить лично. Иногда — одновременно. Эсти вздохнула. — Хорошо. В глазах старой женщины вспыхнуло торжество победы. — Во время первичного осмотра пациентки её недоумок-парень напал на персонал. В моём лице. Несколько медсестёр немедленно сделали вид, что ничего не слышат. Получалось отвратительно. — Продолжай. — Он ударил меня по лицу... — И? — Я ударила его в ответ. Следующая пауза оказалась заметно длиннее. Эсти буквально видела, как в глазах Розы начинает разгораться удовольствие. — И?.. — Потом я пошла оперировать. Роза откинулась в кресле. Совершенно довольная. Подозрительно довольная. — Отлично. Эсти торжественно кивнула: — Спасибо, доктор Айзенберг. — Он остался лежать? — Да, доктор. — Отлично. За стойкой кто-то едва не подавился. — Операция? — Успешная. — Хорошо. Взгляд Розы опустился на пластырь, намотанный на костяшки. Уголок её губ едва заметно дрогнул, ровно настолько, чтобы Эсти поняла: Роза уже почувствовала возмущение в Силе. — Научи Меерсона своему левому хуку. Эсти моргнула: — Прошу прощения, доктор? — Ему пригодится, — уголок губ Розы приподнялся, — на административных совещаниях. Несколько медсестёр поспешно отвернулись. Смеяться при Розе Айзенберг было опасно. Поощрять её — ещё опаснее. — Поняла, доктор Айзенберг. — Умница. А потом старая женщина нанесла последний удар. — Джейкобсон в ярости. Душа Эсти ненадолго покинула тело. — Да, доктор Айзенберг. Я догадываюсь. Роза выглядела слишком довольной. — Нет-нет. Ты пока не понимаешь насколько. Пожилая женщина безмятежно сложила руки на коленях, как старушка, обсуждающая прогноз погоды. Эсти медленно закрыла глаза. По всему коридору люди снова обнаружили исключительный интерес к мониторам, историям болезни, стенам и потолочной плитке. Никто не хотел встречаться с ней взглядом. Никто не хотел быть причастным. Никто не хотел находиться рядом, когда профессор Джейкобсон доберётся до доктора Рада. — Иди, мэйдэле, — глаза Розы сияли совершенно неприличным весельем. — На этот раз она точно тебя разберёт на запчасти, — старая женщина чуть склонила голову, — и потом вернёшься ко мне с полным отчётом. Впервые с момента удара, операции, кровотечения и перевода пациентки в реанимацию Эсти испытала настоящий, искренний страх.

***

Кабинет наконец затих. Впервые за весь день. Пресс-конференция закончилась. Ратнер был под арестом. У психиатрии появился новый заведующий отделением. Ограничения на выдачу препаратов всё ещё действовали. Мир, что удивительно, не рухнул. Пока. Джулия сидела за своим столом и смотрела в никуда. Потом на уведомление о происшествии с доктором Рада. Потом снова в никуда. Потом на часы. Потом опять в пустоту. Первая стадия была чисто профессиональным раздражением и совершенно оправданным. На доктора Рада напали, доктор Рада не оформила инцидент должным образом. Доктор Рада продолжила работать после получения травмы. Доктор Рада нуждалась в обследовании. Просто? Да. Управляемо? Абсолютно. Исправимо? Полностью. А потом пришёл отчёт доктора Эрэза. И, к сожалению, Матан Эрэз относился к той редкой категории людей, которым можно было верить безоговорочно. Если Эрэз писал, что операция была тяжёлой и срочной, значит, она была тяжёлой и срочной. Если Эрэз хвалил ординатора, этот ординатор действительно заслужил похвалу. Если Эрэз звучал впечатлённым... Да поможет бог всем присутствующим. А это означало, что Эсти не просто прооперировала пациентку — она прооперировала её исключительно хорошо. Каким-то необъяснимым образом это разозлило Джулию ещё сильнее, потому что компетентность всегда была самой опасной чертой Эсти. Некомпетентного врача можно остановить, компетентный же врач начинает верить в собственную неуязвимость. Джулия снова посмотрела на часы. Двадцать две минуты. Девчонка лично сопровождала пациентку в реанимацию. Разумеется, потому что обычные транспортные бригады, очевидно, уже недостаточно хороши для доктора Эсти Рада. Нет — ей необходимо было совершить полный героический путь травматологического хирурга. Тридцать одна минута. После этого Рада вернулась в приёмное отделение. Не к своему непосредственному начальнику, проигнорировав прямой приказ. Почему? Джулия искренне хотела это понять. В больнице внезапно закончились врачи? Началось вторжение? Упал метеорит? Разразилась чума? Нет. Эсти просто решила, что удар по лицу — недостаточно веская причина, чтобы прекратить работу. Тридцать семь минут. Джулия начала всерьёз рассматривать обязательный осмотр в ортопедии. Немедленно. Возможно, даже с сопровождением службы безопасности. Тридцать девять минут. Обязательный двадцатичетырёхчасовой отпуск. Без переговоров и апелляций. Сорок минут. Джулия медленно положила ручку на стол. Очень спокойно. Очень аккуратно. Опасный признак. Что, чёрт возьми, ей вообще делать с этой девчонкой? Потому что через месяц, если смотреть на вещи юридически, она фактически переходила к ней в наследство. Одна эта мысль была пугающей. Доктор Ор Давид. Двадцать пять лет. Назначена заведующей отделением. Ответ: «Принято, профессор». Доктор Шими Меерсон. Двадцать пять лет. Скорее вступит в спор с самим господом богом, чем с Джулией Джейкобсон. Ответ: «Да, профессор». Доктор Эсти Рада. Двадцать пять лет. Получает абсолютно те же инструкции. Ответ: «Почему?» Получает дополнительное объяснение. «Но почему?» Получает разъяснение. «Я не согласна.» Окончательное решение. «Мне кажется, это чрезмерно.» Джулия закрыла глаза. Проблема заключалась не в интеллекте. Проблема заключалась в том, что интеллекта у Эсти было слишком много. В сочетании с полным отсутствием инстинкта самосохранения. Ужасное сочетание. Редкое среди здоровых взрослых людей и пугающе распространённое среди выдающихся хирургов. Принудительный отпуск. Да. Определённо. Психологическое обследование? Соблазнительно. Три отдельные комиссии? Возможно. Обязательный письменный отчёт на тему профессиональной безопасности? Очень возможно. Отключение вай-фай? Вот теперь разговор становился интересным. Джулия действительно обдумывала этот вариант около трёх секунд, после чего немедленно разозлилась на саму себя, потому что самая раздражающая часть заключалась в том, что Эсти, скорее всего, получит удовольствие от спора. Девчонка относилась к конфликтам как к виду досуга. Нет... Сосредоточиться. Строго профессиональные последствия. Двадцать четыре часа наблюдения в отделении, отстранение от смены, медицинское обследование. Документация. Конец обсуждения. Дверь кабинета оставалась закрытой. Никаких признаков доктора Эсти Рада. Джулия снова посмотрела на часы. Сорок две минуты. У неё дёрнулся глаз. Совсем чуть-чуть. И где-то глубоко под злостью, под раздражением, под административным возмущением существовало гораздо более тихое осознание. Такое, которое Джулия никогда не произнесла бы вслух. Если Эсти действительно её напугала... По-настоящему напугала... Скорее всего, сама Эсти об этом даже не догадывалась. Она просто улыбнулась бы, сообщила, что с ней всё в порядке, и продолжила бы истекать кровью строго по расписанию, попутно нормализуя насилие против медицинского персонала — именно то, против чего Джулия боролась десятилетиями. Джулия смотрела на закрытую дверь достаточно долго, чтобы даже самой признать очевидное. Это больше не было дисциплинарной беседой или административной проблемой, не было даже профессиональным конфликтом. Это было материнством, и Джулия глубоко ненавидела этот факт. Интерком ожил тихим сигналом. Голос секретаря прозвучал осторожно — так разговаривают люди, приближаясь к неразорвавшемуся боеприпасу. — Профессор? — Да. — Доктор Рада просила передать, что уже по дороге к вам. Тишина. Абсолютная. Джулия очень медленно вздохнула. — Восхитительно. Передайте доктору Рада, что я в полном восторге.

***

В дверь постучали. Джулия не подняла головы сразу. — Войдите. Дверь открылась. И в кабинет вошла доктор Эсти Рада. Нет. Не вошла. Возникла, словно стихийное бедствие, которое отчаянно пытается выдать себя за медработника. За последний час фингал успел развиться до впечатляющего состояния. Фиолетовый вокруг глаза, синий на скуле. По краям уже проступала зелень. Настоящее учебное пособие по сосудистой анатомии. Джулия смотрела на него ровно две секунды. К сожалению, это оказалось ещё хуже. — Я могу всё объяснить! — Сядьте. Эсти села. Бунтарски. Каким-то необъяснимым образом ей удавалось выглядеть бунтаркой даже сидя. Джулия очень аккуратно сложила руки перед собой. — Доктор Рада, вы действительно полагаете, что развлекаете сейчас меня или всё-таки себя? — Обеих, профессор. На лице Эсти появилась обнадёживающая улыбка. Ужасная ошибка. — Ну, вообще ничего особенного не произошло. Я пришла так быстро, как смогла. — Ложь. — Нет! — Вы сообщили, что направляетесь ко мне. — Совершенно верно. — Сорок две минуты назад. — Время относительно. — Нет. — В приёмном покое очень даже относительно. — Нет. — Предлагаю согласиться с тем, что мы не согласны друг с другом. Джулия ненадолго прикрыла глаза. Когда она снова их открыла, Эсти справедливо внезапно испытала совершенно здоровый инстинкт самосохранения. — Вы сопровождали пациентку в реанимацию. — Да. — Почему? — Потому что она была моей пациенткой. — Она была стабильна. — Всё ещё моей пациенткой. — В реанимации есть врачи. — Но не я. — Затем вы вернулись в приёмное отделение. — Ненадолго. — На тридцать одну минуту. — Технически это всё ещё ненадолго. — Не произносите сегодня при мне слово «технически». Это ясно? Эсти кивнула и благоразумно отказалась от этого направления разговора. Примерно на три секунды. — В свою защиту... — Господи, помоги мне... — ...Клинически необходимо было провести операцию немедленно. Пациентка истекала кровью. — Пациентка перестала истекать кровью. — В конечном итоге. — Эстэр... Использование полного имени подействовало мгновенно. Эсти застыла. Джулия почти никогда не делала этого на работе. — Посмотри на меня. Эсти посмотрела. Неохотно. — Если бы Ройи пришёл в отделение в таком виде, что бы ты сделала? — Отправила бы его на обследование... — Немедленно? — Да. — Если бы это был Эйтан? — То же самое. — Майя? — Я бы лично дотащила её за шиворот. — А если бы это была я? Эсти тяжело вздохнула. Страдальчески. — Я бы сама организовала вмешательство. — Вот именно. Джулия наклонилась вперёд, и теперь её злость наконец полностью показалась наружу. — Так объясни мне, почему для тебя правила другие?! Эсти открыла рот и ничего не сказала. Впервые с момента появления в кабинете ей действительно нечего было ответить. Джулия наблюдала, как до неё медленно доходит смысл сказанного. Медленно и болезненно. Хорошо. — На тебя напали. — Я знаю. — Ты получила травму. — Я знаю. — Ты продолжила работать. — Я знаю. — И каким-то образом убедила себя, что это профессионализм. Эсти опустила взгляд. — Это — не профессионализм. ... — Это — не сила. ... — И это — не преданность делу. Голос Джулии немного смягчился. — Ты не получаешь дополнительных баллов за то, что считаешь себя самым малозначимым пациентом в этом здании. Джулия смотрела на неё. На абсолютную неспособность понять, что ей самой иногда тоже требуется медицинская помощь. Катастрофа. Выдающаяся катастрофа. И меньше чем через месяц... Юридически член семьи. От одной этой мысли хотелось самой себе измерить давление. Джулия медленно сжала переносицу. — Теперь понимаешь? — Да, профессор. — Хорошо... Эсти заметно оживилась, что было тревожным признаком. — Прекрасно. Она немедленно поднялась. — Тогда мы закончили? Джулия уставилась на неё. — Сядь обратно. Эсти снова села с оскорблённым видом. — Почему?! Вена на лбу Джулии дрогнула. — Потому что мы не закончили. — Но у нас произошёл прорыв! — Произошёл. — Я сделала выводы. — Сделала? — Личностный рост состоялся. — Тихо! Эсти замолчала, теперь уже демонстративно дуясь. Джулия открыла ящик стола и достала чистый бланк. Она положила перед Эсти лист бумаги и ручку. Потом вторую ручку, потому что опыт подсказывал: первая может не пережить процесс. Эсти уставилась на бланк и снова на Джулию. На лице появился ужас: — Нет. — Да. — Мы это уже обсудили. — Обсудили. — Я всё поняла. — Замечательно. — Можно мне вернуться к работе? — Нет. — Почему?! Терпение Джулии иссякло окончательно. — ПОТОМУ ЧТО, ПОХОЖЕ, ПЕРВЫЙ ОТЧЁТ О НАПАДЕНИИ ОКАЗАЛСЯ СЛИШКОМ СЛОЖНЫМ ДЛЯ ТВОЕГО АКАДЕМИЧЕСКОГО РАЗВИТИЯ! Кабинет содрогнулся. Эсти моргнула. — О. — О?! — Вы опять на меня кричите. — Я ЗНАЮ, ЧТО Я ОПЯТЬ КРИЧУ! — Это всего лишь синяк. — ПИШИ ОТЧЁТ! — Это слишком эмоционально. — ПИШИ! Эсти яростно схватила ручку. Почерк немедленно превратился в преступление против каллиграфии. Джулия наблюдала около тридцати секунд, а потом забрала лист. Прочитала. Эсти выглядела чрезвычайно довольной собой. К сожалению. Джулия медленно опустила лист. Очень медленно. «Выводы: 1. Не пускать идиотов в больницы. 2. Не позволять вышестоящим врачам злоупотреблять властью против ординаторов. 3. Оснастить приёмный покой свежим попкорном. 4. Ввести еженедельные занятия по боксу для ординаторов. 5. А вот доктор Айзенберг всё одобрила!» В кабинете стало очень, очень тихо...