4. Интеграция

      Рано утром, когда зал ещё пахнет холодным металлом и вчерашним потом, Гоуст выводит девушку из казармы. Он идёт первым, не оборачиваясь. На нём серые спортивные штаны, черная футболка, обтягивающая рельеф торса и балаклава. Тренировочный зал в нерабочее время это храм тишины. Стеллажи со снарядами стоят, как немые часовые, пыль танцует в луче одинокого прожектора, выхватывающего из тьмы квадрат матов. Здесь пахнет старым потом и железом. Гоуст привел ее сюда не для интеграции. Это карантин. И Зэро прекрасно понимает.       — А что, нормальную маску оставили для особых случаев? — Бросает она, разминая плечи.       — Тебе и этой хватит, — отвечает он, кивая на центр зала. — Остальные не твой уровень.       — Проще было сказать, что хотите скрыть ухмылку, когда будете ломать мне кости.       Он замедляет шаг, держа её на расстоянии. Зэро, в стандартной серой форме, скрещивает руки на груди. Взгляд иронично скользит по его силуэту.       — А почему так рано?       — Ты же любишь просыпаться в такое время. — Завязывает он шнурки на штанах туже.       — Да нет. — Не отнимая руки от груди, недовольно проговаривает девушка, подойдя ближе. — Вы не допускаете меня к остальным. Боитесь, что я кого-то зарежу?       — Возможно, — его голос доносится приглушенно, сквозь ткань. В нем слышится усталая ирония. — Ты всё-таки Зэро.       — Не я выбирала позывной. — Отводит она взгляд, делая вид, что изучает темный угол зала.       — Ну да, — он произносит это так сухо, что слова падают как камни. — Тебя им наградили за заслуги.       Девушка презрительно фыркает, и тогда Гоуст, без сигнала, начинает атаковать.       — Вы что делаете? — Ловко уходит она от захвата.       Но мужчина не отвечает. Он неотвратимо приближается, заставляя ее отступать к краю стены. Его движения экономичны, лишены агрессии. Это не просто демонстрация силы, а скорее давление. Он толкает ее ладонью в плечо для проверки баланса. Зэро отшатывается, пятки скользят по полированному полу. Ломается не сразу, но шаги заметно становятся короче, дыхание рвётся, плечо уходит вниз.       Гоуст усиливает нажим. Он хватает ее за предплечье, пытаясь завести руку за спину в простом болевом. Она сопротивляется грубой силой и проигрывает. Кости скрипят под его пальцами, но на её лице не вспыхивает гримаса боли. Только холодная концентрация. Она ломается под его напором, позволяет ему прижать ее к полу, чувствуя, как тяжелый вес давит сверху. Лёжа под ним, широко раскрывает глаза, смотрят куда-то сквозь него.       — Ты даже не стараешься. — В нем не столько гнев, сколько презрение. Презрение к пассивности, к этой странной, мертвой покорности.       И только тогда она меняется.       Она уходит под его руку, скручивается, как лента, бьёт не туда, где он ждёт, а туда, где пусто. Колено не в центр, а по касательной. Когда он снова идет на захват, рассчитывая на ту же пассивность, она исчезает. Его рука хватает воздух. Она уже не перед ним, а сбоку, используя его инерцию против него самого. Плоской ладонью бьет по боковой поверхности шеи. Удар не сильный, но точечный.       Гоуст вздрагивает, на мгновение теряя фокус. И этого мгновения ей достаточно.       Она проскальзывает под его попыткой захвата, ногой цепляется за его колено с внутренней стороны, нарушая равновесие. Он кренится, и она, используя его же массу, бросает мужчину на маты с тихим, глухим стуком, прижимая колено к его горлу. Но Гоуст успевает поймать ее бедро, отбросить в сторону.       Вскоре новая порция атаки. Прямой удар кулаком, который она парирует предплечьем, низкий подсек, от которого она отпрыгивает. Гоуст загоняет ее в угол, но девушка изгибается и выскальзывает из захвата. Рука скользит по его мокрой от пота футболке, чувствуя железную твердость пресса. Впившись пальцами в ее бок, пытаясь поймать, Гоуст на долю секунды ощущает, как она прижимается к его паху бедром. Он замирает. Микро-пауза. Недостаток, который Зэро тут же использует, пытаясь вырваться.       В ярости от такой дерзости, Гоуст ловит ее в углу. Одним движением схватив ее запястья, прижимает руки к матам над ее головой и наваливается всем телом сверху. Значительный вес снова обрушивается на нее, прижимая к полу. Пот с его шеи капает ей на ключицу.       Зэро вдруг начинает задыхаться от неожиданной близости. Его глаза за прорезями темные, неотрывно следят, выискивая признаки паники.       — Осторожнее, лейтенант Райли, — голос хрипит, со знакомым, язвительным оттенок. Она делает небольшое, почти неприличное движение тазом, пытаясь сместить его, и натыкается на твердый выступ в серых штанах. — Таскаете пистолет с собой даже на тренировки? — Хмурится она. — Не могли оставить его в комнате, да? Так, на всякий случай.       Он не отводит взгляд, угрожающе наклоняясь еще ближе, так что его губы едва касаются уха сквозь балаклаву.       — Это не пистолет. — Голос звучит слишком низко, пройдясь вибрацией по телу девушки.       Слова висят в воздухе, густые как патока. Все напряжение боя, вся ярость и борьба внезапно трансформируются во что-то другое. Между ними нет ничего, кроме слоя мокрой ткани и всесокрушающей, невысказанной ярости, которая может обернуться чем угодно.       Гоуст ослабляет хватку, поднимаясь с нее, как гора, сдвигающаяся с места и замирает над ней тенью. Дышит ровно, восстанавливая контроль. Где-то вдалеке, за дверью зала, слышится отдаленный смех солдат, грохот упавшей гири. База оживает и Гоуст начинает уводить Зэро обратно.       — На сегодня хватит. — Говорит он, и в его голосе снова сталь старой дистанция.

***

      Тир в основном пахнет порохом, маслом и мужским потом. Едкой смесью, которая въедается в стены. Зэро стоит у своей мишени, разбирая пистолет с механической точностью. Под пристальным взглядом Соупа она едва ли не ритуально разбирает и собирает обратно пистоле, унимая дрожь, обосновавшуюся где-то в костях.       Шёпоток за спиной как жужжание мух. Она научилась игнорировать многое. Везде и всегда было так, учитывая её особенность, к тому же ещё и ярлык «работала на Макарова». Молодой парень, с нагловатым блеском в глазах, что появляется у юнцов, впервые ощутивших власть оружия, наваливается плечом, отправляя её в сторону с такой силой, что Зэро врезается в стойку с мишенями. Металлический звон падающих патронов и приглушённый смешок его приятелей врезается в память.       — Ой, прости, — бросает он, ухмылка тянет уголки губ. — Тут скользко от… соплей, наверное.       Она выпрямляется, сметая со своей куртки воображаемую пыль. На лице маска ледяного безразличия, но внутри всё сжимается в тугой, раскалённый узел. Это не первая «проверка» за сегодня. До этого был «случайно» пролитый на неё кипяток в столовой, «потерянная» где-то её сменная униформа, и этот постоянный, унизительный шёпот за спиной: «На то она и Зэро, что является пустым местом. Ненормальная. Без боли, значит, и без души».       — Не парься, — отвечает она ровно.       Но парень не уходит. Он крутится рядом, пока девушка пытается сосредоточиться на разборке пистолета. Его шаги слышны за спиной. Потом его рука тянется к столу, к разложенным рядом её вещам, к её личному, конфискованному и возвращённому только для стрельбы, пистолету. Он берет его, проверяет вес, играючи наводит на стену.       — Хм, лёгкий. Игрушечный, что ли? — Цокает он языком, палец ложится на спусковой крючок. Целится рядом, в паре сантиметрах от её головы, играя в русскую рулетку с её нервами. — Интересно, у тебя хоть инстинкт самосохранения есть? Или и его по нулям? — Вяло направляет он дуло ей в лицо.       Сердце Зэро не колотится от страха. Оно замирает, а потом начинает биться с ровной, мертвенной частотой боевого ритма. Из-за молниеносного, холодного расчёта, который проносится в её голове, как строчка кода, отточенные в тысячах часов тренировок, рефлексы не знают полумер.       Без особых усилий девушка хватает его запястье, скручивает за спину с жестокой, хирургической эффективностью. Хруст кости под кожей звучит приглушенно, как сломанная ветка. Крика нет. Лишь спустя мгновение вопль вырывается из горла новобранца.       Кто-то бежит за медиком. На неё смотрят десятки глаз. Взгляды уже не просто настороженные, скорее враждебные, полные ужаса и осуждения.       — Чудовище. Она сломала ему руку из-за шутки! Её надо в карцер, на цепь!       Именно в этот момент, сквозь нарастающий ропот, прокладывает путь Гоуст.       В полной экипировке, череп смотрит пустыми глазницами на происходящее. Он не кричит. Не задаёт вопросов. Подходит к ней, и, прежде чем она успевает что-то сказать, грубо хватает её за предплечье.       Оставляя позади возмущённый шум, наконец Зэро осмеливается заговорить с ним.       — Отпустите. — Шипит она, пытаясь вырвать руку, но Гоуст просто молча уносит её прочь, не в камеру, даже не в казарму, а в боковое помещение, душевую, которая в силу обстоятельств в это время пустует.       Гоуст разворачивает её и впихивает под одну из стоек, находит рычаг и со скрежетом включается ледяную воду. Зэро моментально взвизгивает от шока. Ледяные иглы вонзаются в кожу, проникают сквозь тонкую ткань майки, заставляя тело сжаться в инстинктивной попытке сохранить тепло.       — Блять, выключите! Мне и так пипец холодно! — Она пытается вырваться из потока, но он стоит, загораживая выход массивным телом.       — А по-моему, тебе давно уже пора остыть. — Его голос сквозь маску звучит отстранённо, даже философски. — В прямом и переносном.       Зэро всё же удаётся выскользнуть из-под струи, дрожа уже от чистой, неконтролируемой ярости. Вода течёт с волос по лицу, майка прилипает к телу, обрисовывая каждый изгиб, каждую мурашку на коже.       — Я изнываю здесь! — Голос срывается на хрип, полный накопившегося отчаяния и гнева. — Я не чувствую боли, лейтенант Райли, но я чувствую всё остальное! От меня либо шарахаются как от чумной, либо тихо, но люто презирают. Я… — она делает резкий, прерывистый вдох, отводя взгляд. — Я уже забыла, каково это, когда тебя касаются не для того, чтобы сломать. У Макарова с этим хотя бы было веселей. Там знали, как развлечься без лишних церемоний. — Иронично подмечает она.       Острые слова висят в воздухе как брошенный нож. Она не просто жалуется на одиночество. Она провоцирует. Сравнивает его, лейтенанта элитного спецназа, с психопатом-террористом. Намёк на какую-то извращённую «весёлость» в стане врага низкий удар, рассчитанный на то, чтобы вывести его из равновесия, заставить увидеть в ней не жертву.       Гоуст неторопливо снимает перчатки с обрисованными костями, один палец за другим. Его движения гипнотически медленны. Он делает шаг вперёд, сокращая дистанцию до опасной. Холодный воздух между ними трепещет.       — Вы чего? — Непонимающе пятится девушка, упёршись спиной в стену.       — Жалуешься, что мужики от тебя шарахаются, — голос теперь тихий, около интимный, и в нём слышится странная, тёмная усмешка. — А сама только что за секунду превратила одного из них в кричащую куклу с разорванными верёвками. Не думаешь, что в этом есть некоторая ирония, Зэро?       Вода продолжает стекать по её вискам. И вдруг с её губ срывается короткий и хриплый смешок. Она откидывает мокрые волосы со лба, и в её взгляде, поверх злости, проступает усталое понимание.       — Это не ирония. — Голос звучит твёрдо. — А естественный отбор. Он полез ко мне и получил по заслугам. У меня нет желания играть в детские игры. — Она делает шаг вперёд, сокращая и без того опасную дистанцию. Мокрое тело касается его бронежилета.       Гоуст не отступает, а лишь слегка наклоняется, и его маска оказывается в сантиметрах от её лица.       — Значит, тебя не просто ломали. — Поправляет он тоном, в котором слышится не гнев, а нечто ледяное, полное презрения. — Тобой развлекались. И ты сейчас пытаешься использовать это как щит?       Рука стремительно взмывает вверх, хватая за горло. Широкая ладонь сжимаются по бокам шеи, прижимая её затылком к холодной кафельной стене, фиксируя голову и не давая отвести взгляд.       — Давай я проясню для тебя разницу, раз у тебя с этим очевидно проблемы, — низкий и безжалостный голос теперь звучит прямо у её уха. — Макаров и его ублюдки видели в тебе вещь. Уродливую, прочную, странную игрушку, которую можно бить, пока не надоест. — Его пальцы слегка сжимаются, заставляя её понять твёрдость его хватки. — Я вижу в тебе оружие. Захваченное, опасное, с дефектом спускового крючка. И моя работа либо починить, либо ликвидировать. Развлечение тут ни при чём. Поняла?       Ласково прикасаясь пальцами поверх его ладони, Зэро обвивает запястье в странном, ласкающем жесте. Большим пальцем проводит по напряжённым сухожилиям на его руке. Затуманенным взгляд цепляется за прорези глаз в его маски.       — …Жёстче, — выдыхает она. Голос низкий, схожий со сдавленным шёпотом, полный извращённого вызова. — Саймон. Сожми жёстче.       И без того ледяной воздух в душевой кристаллизуется. Звук капающей воды превращается в грохот в тишине. Гоуст замирает. Железная хватка не ослабевает и не усиливается. Она просто останавливается. Как механизм, в который попал посторонний предмет.       Разжав руку, лениво отрывает от её шеи, почти интимно прокладывает он путь пальцами ниже, приложив ладонь к ложбинке между грудью.       — Я понял, — негромко проговаривает он. — Твоя настоящая болезнь не здесь, — рука поднимается к голове и грубо давит ей на лоб, — а здесь. Ты не хочешь выжить. Ты хочешь чувствовать. И тебе всё равно, через что. Боль. Удушье. Унижение. Думаешь, это делает тебя сильной? Ошибаешься.       Сказав это, он отстраняется одним резким, чётким движением. Пространство между ними снова становится холодным и пустым. Гоуст поворачивается к выходу.       — Ты мокрая, — бросает он через плечо, и в его тоне снова звучит тот же сухой, безжалостный прагматизм, что и в первый день. — Переоденься. Через час на стрельбище. Будешь отрабатывать упражнения на контроль гнева. И попробуй не калечить на этот раз никого, кроме меня.       Он уходит, оставляя Зэро стоять под ледяными каплями. Дрожит не от холода. От ярости, смешанной с чем-то новым, острым и горьким. Он не купился на её игру. Он разобрал её по косточкам и выставил на свет её же самые грязные, отчаянные уловки. Дав ей новое определение: вещь, оружие…