10. КорТак

      Воздух на полосе мгновенно становится густым и тяжёлым, будто его откачали, а потом закачали обратно расплавленным свинцом. Соуп замирает, вздернутая бровь единственное движение на неподвижном лице. Гоуст не шелохнулся, но это была та же неподвижность, что у взведённой ловушки перед щелчком. Внутри него всё натянулось. Газ поодаль лишь недовольно поглядывал на прибывших.       Соуп выдавливает из себя звук, похожий на хриплый смешок.       — На кого, собственно, меняем?       Прайс, не отрываясь от планшета, бросает имя, как гранату с укороченным запалом:       — На Кигана Росса.       Гоуст ничего не говорит. Он просто медленно, с тихим шелестом ткани, скрещивает руки на груди. Пальцы впиваются в бицепсы сквозь рукава, на грани боли, заземляя сознание в физическом ощущении.       Самолёт КорТака ревёт, как раненый зверь, гоняя по бетону струи перегретого воздуха с запахом керосина и пыли. Из рампы вываливаются тени, закамуфлированные под людей. Гоуст следит за ними взглядом снайпера, расчленяя на составляющие: походка, посадка головы, малейший намёк на оружие под одеждой.       Высокий, широкоплечий костяк выходит последним, с обтянутой тканью скрывающую голову и лицо. Их взгляды сцепляются на секунду, но Гоуст лишь слегка приподнимает подбородок, позволяя свету от прожекторов скользнуть по белой кости его маски черепа.       Кёниг отводит глаза первым, резким движением головы, будто отмахиваясь от надоедливой мошки.       Прайс и капитан КорТака отходят в сторону. Низкие голоса тонут в рокоте двигателей. Соуп стоит, чуть отставив ногу, готовый в любой миг развернуться, присесть или рвануть. Газ, забрав планшет у Прайса, проверяет информацию.       А Гоуст стоит несокрушимой скалой в потоке ветра и чужих взглядов, хотя внутри бурлящая магма. Он представляет, как бы Зэро провела языком по губам, оценивая ситуацию. Как бы нашла самое слабое звено и надавила. И ему, чёрт возьми, хочется закурить, чтобы выжечь этот навязчивый образ. Чтобы выжечь воспоминание о её коже под его пальцами.       Вместо этого он еще сильнее сжимает собственные руки, пока в глазах не темнеет от сосредоточенности.       Ветер меняет направление, бросая ему в лицо запах пота и металла. Гоуст делает едва заметный вдох, вбирая этот чужой воздух, анализируя его, как собака анализирует след. Ловит взгляд молодого и нервного солдата. И держит его. Секунду. Две. До тех пор, пока тот не опускает глаза, поёжившись.       Прайс кивает в их сторону, давая сигнал. Обмен не просто передача тел. Это игра в четырехмерные шахматы, где каждая пешка живой человек.       Гоуст отрывает спину от стены, с которой почти сросся. Первый шаг даётся с усилием, будто он оставляет на бетоне часть своего веса. Движется обратно к базе, к крылу, где сидела Зэро, каждым шагом отмеряет ритм этой холодной ночи. Как за его спиной слышатся чёткий ритм тяжёлых шагов, заставив его оглянутся. За ним следует Кёниг, а короткий взгляд к Прайсу ничего не даёт. Он просто пожимает плечами, будто отмахиваясь.       Пройдя дальше, с каждым шагом тишина становится плотнее. Не то чтобы Гоусту неловко в такой натянутой атмосфере, скорее возникло жгучее желание проверить слухи.       — Долгий перелёт? — Бросает он через плечо, ожидая услышать в ответ что угодно, даже немецкое ругательство.       Но в ответ только дробь сапог по бетону. Гоуст усмехается под маской. Ну надо же. Нашёлся кто-то по упрямее и молчаливее. По спине пробегает холодок азарта. Интересно, до каких пор этот титан сможет хранить молчание?       Проходят мимо столовой. Из открытых дверей льётся тёплый поток запаха дешёвого кофе, жареная картошка и звонкие девичьи голоса, которым Гоуст не придаёт значение. Его цель холодный бокс в другом крыле базы. Он уже мысленно прокладывает маршрут, как вдруг понимает.       Тяжёлые шаги за спиной смолкли.       Гоуст оборачивается на полном ходу, мужчина застыл в трех метрах позади, будто врезался в невидимую стену. Обычно непроницаемая маска солдата, повернута к дверному проёму столовой. Плечи чуть поданы назад, корпус отшатнулся, будто от вспышки света или от запаха гари.       — Эй, Альп-гигант, — голос Гоуста срывается на низкую, опасную ноту. — Ваш человек не жуёт сэндвичи в этом крыле. Двигайся.       Но Кёниг будто стал статуей, в которую ударила молния. Гоуст делает пару шагов назад скользнув взглядом от замершего немца к дверному проёму.       У дальнего стола Зеро вместе с Элисон и Лили, видимо приказ Прайса всё-таки дошёл до её надзирателей. В свете люминесцентных ламп, которые выхватывают из полумрака тёмный оттенок её волос. Лили что-то тараторит, жестикулируя, и её взгляд скользит по Гоусту, а потом задерживается на исполинской фигуре в дверях. Вдруг она локтем пихает Элисон.       — Ты глянь! — Восхищённо протягивает девушка, уронив подбородок.       — Челюсть подбери. — Фыркает Зэро, пока увлечённая чтением какого-то доклада.       — Мамочки родные. Точно! — Звонко подпрыгивает Элисон и оставив Зэро и Лили и мчится к Гоусту и Кёнигу. — Привет, я Эли. — Протягивает она руку, но мужчина всё ещё не отвечает.       А Гоуст сзади и вовсе делает дублированный шест рукой по шее, намекая, что лучше прекратить любое общение. Но разве она послушает?       Пока Элисон привлекает всё больше внимания Кёнига, к ней присоединяется Лили, а Зэро наконец поднимает голову. Гоуст видит, как её плечи резко уходят вниз, будто под тяжестью невидимого удара. Пальцы разжимаются, и кружка с глухим стуком бьётся о стол, расплёскивая тёмную жидкость. Она отодвигается от стола медленными и аккуратными движениями ног. Много ума не надо, чтобы понять, Зэро узнала Кёнига, а Гоуст просто уже молча наблюдает за всем.       Пока девушки не перестали отвлекать Кёнига и его взгляд стремится к Зэро, поймав её у служебной двери. Воздух между ними кристаллизуется, становится хрупким и острым как стекло. Оружие, болтавшееся на поясе Кёнига, оказывается в его руках одним плавным, выверенным движением.       Грохот выстрела разрывает шум столовой на осколки. Это не прицельный огонь, а скорее инстинктивный выброс ярости, свинцовый плевок в сторону того самого призрака. Пуля влетает в дверной косяк над головой Зеро, осыпая её щепками.       Гоуст моментально врезается в Кёнига плечом, как таран в бетонную стену, пытаясь сместить прицел. Лили вскрикивает, Элисон пытается схватить гиганта за локоть, а Зеро не уходит. Она делает шаг назад, в дымящееся пространство между ними. Спешно оказавшись возле мужчины, её центр тяжести опускаясь к полу, и затем выстреливает вверх всем телом, как пружина, локтем заехав по челюсти Кёнига с глухим, костяным щелчком.       Гигант отшатывается, рычание срывается на хрип. Он сбрасывает с себя всех одним взмахом руки, как стряхивает назойливую ветку. Но Зеро уже внутри его периметра, вцепившись в ствол его винтовки, тело вращается вокруг оси, используя его же массу и инерцию как рычаг. Резкий, выворачивающий толчок бёдрами и оружие вырывается из пальцев Кёнига, звонко падая на бетон.       Гоуст откатывается на колено, его рука уже тянется к собственному оружию, но вместо нормального прицела видит только вспышку насилия. Лили и Элисон прижимаются к стене, глаза круглые от шока. Не отказавшись от попытки прекратить драку, тело Гоуста становится живым щитом между Зеро и Кёнигом, загораживая её собой.       — Стоять! — Острый как бритва взгляд за маской, мечется между ними. — Уж не знаю, какие у вас тёмные делишки. Но ты на чужой территории, солдат. И ты стрелял первым.       Зеро, тяжело дыша, кладёт руку ему на плечо. Прикосновение обжигает сквозь ткань.       — Я это заслужила. Стопроцентно.       Гоуст не отводит ствол. Его плечо под её ладонью каменеет.       — И чем же? — Выдыхает он вопрос сквозь стиснутые зубы.       Кёниг встаёт и делает шаг вперёд. Глаза за прорезями маски искажены чистой, неразбавленной ненавистью. Гоуст моментально меняет вектор угрозы, мушка теперь чётко на груди солдата.       Зеро поднимает руки в жесте показного, усталого мира.       — Прости-прости, я поняла, хорошо? Мир? — Её голос звучит фальшиво-сладко, как прокисший мёд. Она протягивает руку для рукопожатия, будто предлагает закончить школьную потасовку.       Кёниг замирает. Вся его исполинская фигура дрожит от напряжения. Воздух сгущается, превращаясь в сироп. И тогда он заговаривает. Хрипло, с диким акцентом, прорывая семилетнее молчание между ними:       — В пизду тебя и твой мир, шлюха. — Разворачивается и уходит. Шаги грохочут по коридору, отдаваясь в тишине, которая кажется теперь громче любого взрыва.       Гоуст стоит, всё ещё держа винтовку наизготовку. Под маской его брови взлетают вверх. И он заговорил ради этого? Пронеслось в его мыслях. Гоуст осторожно опускает оружие, разворачивается к Зеро. Тяжело вздыхает, звук похож на шипение выпускаемого пара из котла.       — Ну что ж, — его голос теперь тихий, опасный, как скольжение лезвия по коже. — А ему-то ты что успела сделать?       Зеро отряхивает рукав, будто сбрасывая невидимую пыль. Она не смотрит на него. Её взгляд следует за удаляющейся тенью Кёнига.       — Не совсем ему. И не только. Но… кажется, я сорвала одну из миссий КорТака в Дортмунде.       — Подробнее, — требует Гоуст. — Сейчас. Пока я не передумал и не отправил тебя обратно в камеру, где тебе самое место.       Она наконец смотрит на него. В глазах мелькает циничное удовольствие от хорошо сыгранной, жестокой шутки.       — Ну… так получилось, что я заставила спасённых заложников искать в тумане именно его. А потом… ну они облепили его как мухи леденец. Очень громкие, липкие и благодарные мухи. Представляешь какой это стресс для человека с социофобией?       Гоуст замирает не торопится дать оценку действий Зэро. Хотя внутри него, в том самом тёмном уголке, где прячется его собственная жестокость, что-то одобрительно щёлкает. Подло, смертельно опасно и гениально. Она не просто сломала солдата. Она извратила саму суть его миссии, превратила спасение в кошмар. И теперь он понимает глубину этой ненависти.       Прорывая выстроенный барьер, Гоуст брызжет смехом. Оглядев девушек у стены.

***

      Обмен состоялся в призрачном свете прожекторов на краю полосы. Росс, бледный как смерть, но с всё тем же стальным огнём в глазах, коротко кивает Прайсу. Гоуст отмечает про себя каждый его шаг, каждый взгляд.       КорТак забрал своего, оставив по договорённости небольшую связную группу. Кёниг входит в их число, мрачная тень, которую Прайс решает держать в поле зрения.       — Пусть работает с нами, под присмотром, — бурчит капитан, и в его тоне не только тактика, но и предостережение.       Гоуст понимает без слов: он ходячая граната с выдернутой чекой, и её кольцо зажато в кулаке Зэро. Держать их друг от друга придётся подальше.       На базе появились новые голоса с акцентами, чужие паттерны движения в коридорах. Воздух становится плотнее, насыщенней недоверием. Где-то в этой новой схеме, как заноза в одном месте, была и она. Зэро выпустили из карцера под негласный, но тотальный надзор.       Рокот генератора где-то за ангарами, эхо далёких шагов патруля, металлический скрежет приглушённый гул ночной базы, всего лишь звуковой фон для Гоуста, ставший тишиной. Он находит её там, где и не ожидал: сидящей на ящиках из-под патронов у стены ангара, спиной к миру живых огней и голосов. В свете тусклого аварийного фонаря ее карандаш скользит по бумаге, рождая не схемы проходов или силуэты врагов, а неуклюжие, даже детские очертания. Большая Медведица, превращенная в лохматого зверя с бантиком.       Он стоит в тени, наблюдая, как её рука выводит звёздного дракона, пожирающего собственный хвост. Это не карта. Это шифр. Или бред. Он ненавидит то, чего не может расшифровать.       — Арт-терапия? — Его голос в ночи звучит глухо, как удар лопатой о мерзлую землю.       — Чистка головы, — она не вздрагивает, выводя линию, завершая крыло несуществующей птицы. — Иногда нужно сбросить лишний шум. Рисование перезагружает каналы. Вы бы попробовали. С вашим-то напряжением, пару позвонков простимулировать не помешало бы.       — У меня для сброса шума есть стрельбище. — Коротко фыркает он, так и не присев рядом.       Остаётся стоять, тенью, возвышающейся над ней. От девушки пахнет пылью, металлом и чем-то едва уловимым, может, мылом из душа, а может, просто холодом ночи.       — И что вычистила?       — Пока только то, что Полярная звезда одинокая зануда. И что у вас шаги тяжелее, чем у медведя в бронежилете. Расслабься, Сайм… лейтенант Гоуст, — поправляет себя девушка, подняв на него голову всего на секунду, — я не собираюсь делать звёздную карту побега.       Он хмыкает. Не смеётся. Звук похож на щелчок предохранителя.       Разговор течёт, как струйки воды по ржавой поверхности. Говорят о дерьмовом кофе в столовой, о том, как Соуп вечно теряет запасные магазины, о тупом климате в этой части света. Слова пустые, шаблонные. Но между ними пропасть, которую Гоуст решил сократить просто присев рядом. Но в этой пропасти живут воспоминания. Они всплывают перед глазами Гоуста без спроса, навязчивые и яркие: смех, откинутая голова, когда девушка дурачилась с Элисон у рации. Резкие, точные движения её тела в танце под далёкую музыку. Жар её ладони на его шее, пальцы, впившиеся в ткань рубашки. Воспоминания-диверсанты. Они взламывают систему его контроля.       — …а потом этот идиот пытался всучить мне галеты с надписью «срок годности — вечность». Я сказала, что вечность слишком долгое обязательство даже для меня. — отложив карандаш, поворачивается Зэро к Гоусту.       Напряжение между ними не то, что стихает. Оно кристаллизуется, становится третьим участником их молчания.       И именно Гоуст ломает этот шаблон, голос теряет оттенок бытового раздражения, становясь плоским и опасным.       — Твой «особый отряд». После Дортмунда. Куда делись остальные?       Карандаш замирает над бумагой, над половинкой нарисованного крыла.       — Зачем вам? — Голос девушки звучит неестественно холодно и неожиданно отстранённо. — Вы же всё уже выудили. Спутники, архивы, мои признания. Я для вас открытая книга. Разрезанная по корешку и разложенная по полочкам. Что ещё нужно? Мой размер обуви?       — Мне нужно знать, что я прочитал не введение к роману, а финальную главу, — чеканит он. — Я видел отчёты. Но отчёты не пахнут страхом. Не дерут глотку в панике.       Она с трудом поворачивает к нему лицо. Лунный свет не смягчает черты, а лишь сильнее заостряет.       — Вы хотите запах? Аромат конкретной гнили? — Подавшись чуть вперёд, хмурится Зэро. — Я могла бы рассказать, как пахло в лаборатории, где нам выкручивали дефекты на максимум. Как пахнет человек, когда его психика лопается по швам, которую сшили не для того, чтобы держать. Но это не то, что вы хотите на самом деле, не так ли?       — А что я хочу? — Вопрос висит в воздухе вызовом.       — Услышать, что я монстр. Что моей жестокости нет предела. Чтобы оправдать тот взгляд, которым вы меня одаривайте, когда думаете, что я не вижу. Чтобы дать имя этому… — она ищет слово, и находит не то, что ждёт он, — …этому голоду, который не имеет ничего общего с миссией или долгом.       Каждый мускул в теле Гоуста натянут до предела.       — Ты бредишь, — выдавливает он, но в его голосе нет силы, только низкое, опасное напряжение.       — Нет? — Иронично поднимает он брови, пропитав каждую букву сарказмом.       И тогда Зэро совершает намеренно медленное движение. Прикосновение к его бедру, ровно там, где заканчивается карман и начинается мышца, привыкшая к долгим переходам и резким броскам. Её прикосновение прожигает ткань, кожу, добирается до кости. Саймон чувствует её тепло и вес.       — Тогда ответь мне, Саймон. Неужели после всего… ты мне до сих пор не доверяешь? Хотя бы настолько, чтобы признать, что мы из одного теста? Из грязи, крови и этой вечной, блядь, готовности сделать больно, чтобы чувствовать хоть что-то?       Опускает взгляд на её руку, на губы, которые произнесли его имя как проклятие и признание. Разум кричит об угрозе, о нарушении протокола, о том, что нужно отшвырнуть её, запереть, забыть. Но тело помнит тепло её кожи под своими пальцами. Помнит смех, который был настоящим.       Это не доверие. Это взаимное признание в болезни.       Он не отстраняется. Не убирает её руку. Его собственная рука сжимается в кулак у бедра, но не движется.       — Доверять? — Издаёт он короткий, похожий на лай, звук, что-то между усмешкой и рычанием. — Я бы скорее доверил спину Макарову с заряженным «Страйкером». Но ты… — он наклоняется чуть ближе, маска в сантиметрах от её лица, его голос падает до шёпота, полного гравия и обещания. — Ты права в одном. Голод есть. Голод до знаний, который хочет понять каждый твой грязный секрет, каждый сломанный позвонок в твоём прошлом. Не как лейтенанту. А как человеку, который должен понять, с какой именно тварью он делит ночь. Так что давай. Начни. Что было после отряда? Кто первый, кого ты предала не по приказу, а потому что захотелось?