11. Макаров

      Ветер срывает с полосы запах керосина и пыли, мешая их с холодным потом предстоящего дерьма. «Шептуны» стоят строем, твёрдая стена из камуфляжа, приглушённого звона железа и молчаливого согласия на смерть. Прайс бубнит краткий брифинг голосом, привыкшим перекрывать рёв турбин:       — …координаты подтверждены, инфраструктура Макарова, не детский сад, бдите…       Гоуст не слушает. Внимание сконцентрировано на Соупе, проверяющий прицел, кивая сам себе, на чужих бойцах КорТака, на Кёнига пока гигант не замер, будто вросший в бетон. Микронапряжение в его руке не ускользает от Гоуста, сжимающей планку винтовки, когда по краю полосы проходят две фигуры.       В полном обвесе приближаются Зэро и Лили, но выглядят они так, будто идут не на зачистку, а на дерзкую прогулку. Лили что-то тараторит жестикулируя. Зеро слушает, её взгляд скользит по строю, на долю секунды задерживаясь на Гоусте, потом на Кёниге. Она не улыбается, просто отмечает, как мужчина отмечает цели. Кёниг делает едва заметное движение головой, короткий тремор, будто сбрасывая с лица невидимого паука.       Прайс, закончив, бросает взгляд на опоздавших.       — На места. Говорим по минимуму, стреляем по максимуму. Поехали.

***

      Ад имеет конкретную акустику. Не сплошной рёв, а слоёный пирог из ужаса оглушительной очереди калашей, хриплые крики в какофонии языков, сдавленные команды Прайса, дикий звон гильз по бетону, взрывы гранат, заглушающие на секунду всё, и потом пронзительный тиннитус в ушах, в который врывается новый визг пуль.       В этой мясорубке Гоуст не солдат. Он её дирижёр. Сознание расщепляется, часть здесь, в вонючей темноте коридора, другая часть карта. Видит всю схему боя: где Соуп прижал левое крыло, где бойцы КорТак застряли у лестницы, где пулемёт Макарова сечёт их продвижение косой свинца.       Пока на глаза не падает она. Стиль боя Зэро не тактика, а виртуозная жестокость. Она не прячется за углами, а использует их как трамплин, выстреливая в пространство. Удары ногами и прикладом скорее не для защиты, а экономичное продолжение стрельбы. Она и Лили работают как две половины одного смертоносного механизма.       Без координации её лопатки прижимаются к Гоусту, на мгновение создавая островок стабильности в аду.       — Выпускаете пар? — Хриплый голос Зэро на гране усмешки.       Не отрывая взгляда от конца коридора, Гоуст выдаёт короткую очередь. Там падает чья-то тень.       — Тише, ты пугаешь моих жертв, — его голос ровный, машинный, сквозь фильтр маски.       Вращается вокруг него, плечо Зэро на миг касается его спины, отправляя две пули точно в щель забаррикадированной двери. Слышен стон.       — Ой, извините. Не хотела мешать вашему интимному процессу. Просто не могу смотреть, как вы так нервничаете. Лоб мокрый даже под маской? Или это я так на вас действую?       Едкие слова щупальцами пытаются просочиться под его броню контроля. Челюсть лейтенанта сжимается, отступая на шаг и заставляя её сделать микро-движение, чтобы сохранить позицию спиной к нему, нарушая баланс.       — На меня, дорогая, действует только одно: качественная работа, — бросает он через плечо, меняя магазин с таким щелчком, что он звучит как точка в предложении. — А твою болтовню я приравниваю к вражескому огню. Если не хочешь, чтобы я по ошибке принял твой язычок за цель и отстрелил, заткнись и стреляй.       Она замирает на долю секунды. Потом слышится её тихий, хриплый смешок, полный неподдельного восхищения и яда.       — Боже, лейтенант, — шепчет она так, что слышно только ему. — Даже здесь и сейчас вы просто не можете перестать быть сукиным сыном.       Прежде чем он успевает выдать разгромный ответ, Прайс рявкает в рацию:       — Группа Браво — на меня! Чёртовы пулемётчики не успокаиваются. Будем давить. Остальные — прикрытие!       Коридор впереди съеживается в черную дыру. Воздух густой от цементной пыли и впитанного в стены за долгие годы запаха страха. Шаги группы состоящий из пяти человек почти призрачны в гулкой тишине. Слишком тихо после оглушительной бойни.       Ускорив шаг, Зэро идёт впереди на полкорпуса, Гоуст мгновенно ловит её за локоть, железной хваткой, заставив замереть, впившись в сухожилие сквозь ткань рукава.       — Куда прешь?       Голова девушки чуть наклонена, даже не пытаясь вырваться.       — Слышите? — Её собственный шепот едва различим. — Голос…       Короткое мгновение Гоуст стал оглядывать догоняющую их группу из Соупа, непонимающего разводящий руками, и двоих из КорТака, разглядывающий каждый угол.       — Тут только на…       Коридор взрывается звуком рвущегося металла. Часть стены, замаскированная под дверь, рухнула, отсекая коридор и погребая под обломками путь к Соупу и остальным. В тот же миг из скрытых ниш выворачиваются тени.       Гоуст чувствует движение за спиной, поворачивается, но слишком поздно. Резкий выстрел прямо в живот, удар под колено и тело предаёт, колени подгибаются. Второй удар в диафрагму, выбивая воздух со свистом вместе с кровью и разноцветными кружочками от боли перед глазами. Он рухнул на спину, и над ним нависла фигура, дуло автомата уперлось прямо в лобную кость. Но периферией успевает разглядеть как Зэро успевает развернуться, но противников трое. Один заехал ей ногой по плечу, второй удар по рукам, выбивая оружие. Третий подколка, и она падает на колени. Запястья скручивают за спиной в мгновение ока.       Она не кричит, не дышит тяжело, просто стоит на коленях, а спина неестественно прямая.       И лишь тогда из дыма выходит Макаров. Его присутствие заполняет комнату, как ядовитый газ. Подходит к Зеро, не глядя на Гоуста, втягивать пальцами обтянутые чёрной перчаткой её волосы на затылке, резко запрокинув голову. Девушка даже не сопротивляется. Шея выгибается, обнажая горло.       В голове Гоуста, под черным дулом, и мимо прочего звона боли, ярко проносится слова самой Зэро, услышанное через камеры наблюдения, между ними ничего не было. Очередная ложь? Каждая черта его лица, каждый мускул её тела кричали, что это была дерьмовая, наглая ложь.       — Моя маленькая пташка, — голос террориста мягкий, ласковый, и от этого в тысячу раз более отвратительный. Говорит на беглом, но акцентованном английском. — Такая быстрая, такая… изменчивая. Флюгер. Куда ветер дует, туда и ты. Но ветер сейчас меняется, да? От этих героев пахнет только праведностью и говном. И деньги у них видимо воняют тем же. — Он тянет её голову сильнее, заставив смотреть в потолок. — Никто не заплатит тебе столько, сколько платил я. Никто не даст той свободы, что давал я. Они хотят тебя приручить, посадить на цепь. Я же ценил твой полет фантазии. — Усмехается мужчина. — Никогда ещё не видел людей, которым настолько нравится убивать.       Гоуст пытается двинуться, но удар прикладом в почку заставляет его осмыслить свои намерения. Сдержав стон, стискивает зубы.       Макаров поворачивал голову Зеро в своих руках, будто осматривая драгоценный, но подержанный камень. Его взгляд скользит к Гоусту, прижатому к полу.       — А ты… — голос Макарова внезапно звучит задумчиво. — Скажи-ка мне, Лейтенант Райли. Как она? В эксплуатации.       Воздух выходит из легких свистом сквозь стиснутые зубы. Каждое слово этого ублюдка было иглой, вонзающейся под броню Гоуста.       — Ну же, не скромничай, — настаивает Макаров, и в его тоне появляются похабные, товарищеские нотки. — Профессиональный интерес. Ты же взял её на… хм, как это у вас называется? Пробный период? Испытательный срок? — Он прищёлкивает пальцами, изображая припоминание. — Так вот. Отзыв, пожалуйста… Я же вижу, как ты на неё смотришь. Тебе хватило пары использований, чтобы понять, что вещь бракованная?       — Хватит нести эту психопатамскую хуйню, — рявкает Гоуст, снова попытавшись дернуть плечом. Дуло у виска вжимается ещё сильнее. — Она не вещь. Хотя таким ублюдкам, как ты, этого не понять. Вы всё меряете в чьих-то черепах и чеках.       Влажным и отвратительным смехом Макарова взрываются в тишину полупустой комнаты.       — О, боже. Он верит в сказки. — Он резко отпускает волосы Зеро, давая ей упасть вперед, и делает шаг к Гоусту, заложив руки за спину. — Послушай меня, мальчик. Я знал её, когда ты ещё пачкал подгузники на полигоне. Она товар. Самый востребованный на нашем рынке. И знаешь почему? Потому что она сама так решила, сама предпочла, чтобы к ней относились как к инструменту.       Склонившись, его лицо в сантиметрах от маски Гоуста. Что-то в его словах не сходилось, знай он так долго и хорошо Зэро, стала бы она так яро доказывать свою точку зрения?       — Ты думаешь, она с тобой была другой? Что твои грубые ласки и допросы под видом страсти это что-то новое для неё? — Макаров усмехается. — Я научил её всему, что она знает. В том числе как распознать нужный момент, чтобы перейти к более щедрому хозяину. Её верность измеряется калибром монет в кошельке и силой руки, что её держит.       Гоуст смотрит сквозь него, сосредоточившись на трещине в бетоне за его головой. Но слова пробивались сквозь броню, отравляя по хлеще патрона в плоти. Воспоминания о её смехе, о её дерзости, о её руке на его бедре под звездами, всё это на мгновение окрасилось грязной пеленой ядовитых слов.       — Ты ничего в ней не понимаешь, — выдавил Гоуст, но в его голосе уже нет прежней убежденности. Только тупое отрицание.       — Понимаю достаточно, — парирует Макаров, выпрямившись. — Понимаю настолько, что могу простить ей эту прогулку на чужой стороне. Забыть, что она была в ваших руках. — Он снова поворачивается к Зеро, и его тон меняется на сладко-деловой. — Я щедр. И у меня всего одно условие…       Учитывая что и сколько Макаров наговорил о, казавшейся ранее, знакомой девушке, Гоуст слишком поздно осознал, что именно ублюдок предложит.       — Заткнись, — низким, едва слышным рыком проговаривает Гоуст, но Макаров перебивает его, сделав шутливую успокаивающую жестикуляцию.       — Ах, какой настырный! Чувствуется, что товаром пользовался с пренебрежением. Не ценил. Я, знаешь ли, всегда давал ей лучшие задания. Самую дорогую экипировку. Она у меня как гоночный автомобиль, быстрая, красивая, смертоносная. А вы… — он с презрением окидывает взглядом её камуфляж ОТГ-141, — …вы пытались сделать из неё армейский грузовик. А теперь удивляетесь, что мотор барахлит?       Подходит к девушке вплотную, сбоку, голос падает до интимного, манипулятивного шёпота, но в гулкой комнате его слышно отлично.       — Он ведь даже имени твоего не знает, да? Для него ты Зеро. Ноль. Пустое место. Для меня же ты всегда будешь уникальным экземпляром. Вспомни, как мы работали в Дубае. В Праге. Никакой этой грязи, — кивает он в сторону Гоуста и всей ситуации. — Никаких эмоциональных качелей с людьми, которые видят в тебе только функцию.       Сквозь ледяную ярость Гоуста пробивается нечто острое и ядовитое. Макаров не просто пытается её переманить. Он играет в их больную игру, но на своем поле, выставляя напоказ ту самую «сделку», которая, как он теперь понимает, всегда витала между ним и Зеро. Только Макаров делает это без стыда, с циничным апломбом.       — Её единственная функция была отправить твою мразотную душу прямиком в ад, — выдавливает Гоуст.       — О, понимаю! — Макаров притворно-озабоченно хмурится. — Ты привязался. Как к служебной собаке. Это всегда осложняет утилизацию. — Он поворачивается к Зеро. — Ну что, решила? Будешь ностальгировать по этому сентиментальному ублюдку в маске? Или вернешься к тому, кто всегда знал тебе цену?       Не дыша, Зэро с усилием поднимается с пола сама, встав на ноги. Гоуст видит, как напрягаются мышцы на спине девушки, стоящей между ними. Видит, как белеют её костяшки на обездвиженных руках.       — Условие, пташка. Помнишь? — Осторожно освобождает её руки Макаров и выдаёт ей в руки один из своих пистолетов. — Убей его. Сейчас. Прямо здесь. И мы уйдем. Всё будет как раньше. Лучше.       Гоуст замер. Ощущения сузились до холодного круга дула у виска и до её профиля. Капли пота стекают по её шее, челюсть сжимается.       — Колеблешься? — Макаров наклоняется к её уху, но говорит так, чтобы слышал и Гоуст. — Он ведь тоже не доверяет тебе. И уже считает тебя предательницей. Наверное, видит тебя подо мной. — Макаров снова поворачивается на Гоуста. — Она хороша в постели, да? Особенно когда не чувствует боли. Можно не церемониться.       Белая ярость затопила Гоуста. Не из-за оскорбления. Из-за того, что этот ублюдок знал. Знал ли это на самом деле, или просто блефовал, но он попал в самую суть их больных, грязных отношений.       Пистолет в девичьих руках будто продолжение самого её скелета. Зэро останавливается в метре от Гоуста и поднимает ствол. Впервые за всё время он видит тот самый взгляд. Взгляд, который он видел тысячу раз в зеркале бронежилета перед тем, как нажать на спуск. Взгляд, который стирает имя, историю, всё. Оставляет только цель. И сейчас этой целью является он.       Всё внутри него замерло. Не от страха смерти. От предательства этого знания. Они были из одного теста. Из одной грязи. И она выбрала сторону. Макаров был прав. Товар. Просто товар.       Его собственный приговор прозвучал в голове раньше, чем она произнесла бы слово. Он увидел микро-напряжение в её указательном пальце, обвившем спусковой крючок. Мышечное волоконце, готовое к сокращению. Прижатое к полу тело инстинктивно подаётся на сантиметр назад, встретив взгляд смерти в упор, с хриплым, утробным смехом.       — Ну давай, Зеро. — Сиплый и заряженный адреналином голос прорывается сквозь маску. Гоуст подаётся чуть вперед, навстречу стволу, как будто бросая вызов самой пуле. — Покажи всем, кто ты на самом деле! Дай мне увидеть это в твоих глазах, когда ты спустишь курок. Докажи ему, — кивок в сторону Макарова, — что ты его лучшая инвестиция!       Зеро не моргает. Но её взгляд на секунду дрожит, проскакивает искра. Палец на спуске напрягся сильнее, сустав белеет.       — Раз вы, — её голос становится тихим, но он прорезает гулкую тишину, — не умеете держать своё чёртово слово… — отрывистым движением она разворачивает ствол в сторону Макарова. Мушка чётко встаёт между его насмешливых глаз, — …может, сами и сдохнете?       Щелчок. Пустой, унизительный щелчок затвора, бьющего по пустому патроннику. Эхо щелчка катится по комнате, громче любого взрыва.       На лице Зеро дрогнуло чистейшее, животное недоумение. Глаза, секунду назад бывшие оружием, расширяются на короткое мгновение. Она снова, машинально, нажимает на спуск. Снова сухой щелчок. Макаров не шелохнулся. Он даже бровью не повел. Наблюдает за этой маленькой трагедией с видом скучающего режиссёра. Губы растянуты в широкую, довольную улыбку.       — Ах, да, — произносит он с искренним, дружеским сожалением. — Прости, забыл предупредить. Ты же наверняка хотела патроны? Это моя оплошность. Очень невежливо предлагать даме разрядить оружие, не позаботившись о боеприпасах.       Делает плавный шаг к ней, выхватывая оружие из её обмякших пальцев так легко, будто берёт пустую кружку.       — Видишь? — Обращается он к Гоусту, но смотря на Зеро. — Даже её героический порыв был просчитан. Контролируем. Я всегда оставляю себе страховочную сетку. Особенно с такими непредсказуемыми активами.       Гоуст, всё ещё прижатый к полу, не сводит с неё глаз. Шок на её лице сменяется на леденящую, абсолютную яростью. Не на Макарова. На саму себя. За то, что попала в ловушку. За этот унизительный щелчок. Ей надо было догадаться, что Макаров ни за что бы не поступил так опрометчиво. Но мысли были о другом, она просто не успела подумать о последствиях.       — Не переживай, — Шипит Гоуст сквозь зубы, ловя её взгляд. — За промах не убивают. Но за намерение… — он не договаривает, просто потому что оба отлично понимают. Зэро выбрала сторону, и теперь им обоим за это пиздец.       Макаров, вертя в руках пустой пистолет, вздыхает с преувеличенной грустью.       — Ну что ж. Раз театральный жест не удался, перейдем к более прагматичным методам убеждения.