Глава 2 «Быстрый кролик»

      Дорога до участка в машине с коллегами прошла в гробовом молчании. Ветер свистел в разбитом окне, привнося в салон леденящий холод, который не шел ни в какое сравнение с ледяным молчанием офицера-носорога за рулем. Его взгляд, брошенный в зеркало заднего вида, красноречивее любых слов говорил: «Вам конец».       Джуди сидела, закутавшись в алюминиевое спасательное одеяло, выданное парамедиками. Ее отказ от больничного был автоматическим, почти рефлекторным. Сотрясения нет, переломов нет — значит, на службе. Она чувствовала на себе взгляд Ника, сидевшего рядом. Он не пытался шутить или строить из себя невиновного. Он просто сидел, откинувшись на спинку сиденья, и смотрел в потолок, его уши были прижаты, а пальцы медленно барабанили по колену. Между ними висело неловкое, тяжелое молчание, заряженное невысказанным: «И что теперь будет?»       1-й участок встретил их не шумом, а приглушенным, неестественным гулом. Все разговоры смолкли, когда они, покрытые пылью и сажей, прошли через общий зал к кабинету начальника. Взгляды, приклеенные к их спинам, были разными: у некоторых — скрытое восхищение «Ловили того муравьеда из порта? Круто!», у большинства — осуждение и злорадство «Наконец-то эти выскочки получили по заслугам».       Дверь в кабинет капитана была приоткрыта, будто их уже ждали. Зайти внутрь было всё равно что войти в печь. Воздух был густым от запаха старого дерева, сигарного дыма и немой, раскаленной ярости.       Капитан Буйволсон не стоял за своим массивным столом. Он сидел, и от этого было еще страшнее. Его огромные рога отбрасывали тень на стену, превращаясь в некое подобие грозных тиар. Перед ним лежали рапорты, фотографии с места происшествия на порту и с разбитого грузовика на Холмовом проспекте. Он медленно поднял на них взгляд. Этот взгляд был тяжелым, как гиря.       — Закройте дверь, — произнес он тихо. Тишина после щелчка замка стала абсолютной. Он долго молчал, изучая их: помятую, но стойкую Джуди и Ника, который, несмотря на всю свою показную расслабленность, стоял по стойке «смирно», как в самые строгие дни академии.       — Объясните, — наконец сказал . Одно слово, прозвучавшее как приговор, который нужно самим себе вынести. — Объясните мне, что, по вашему разумению, произошло сегодня. Начните с того момента, как вы решили проигнорировать цепочку командования и устроить самодеятельный цирк в порту.       Его голос не повышался. От этого было еще невыносимее. Это был голос не просто начальника, а зверя, чье терпение, и без того небезграничное, было перейдено. Джуди сделала шаг вперед, подняв подбородок. Ее голос дрожал от усталости, но не ломался.       — Капитан, у нас была информация о незаконной деятельности инспектора Шнобли. Мы считали, что времени на бюрократическое согласование нет, так как…       — Вы считали, — перебил ее капитан, ударив ладонью по столу. Звук был негромким, но от него вздрогнули оба. — Вы. Двое новобранцев. Вы решили, что ваше мнение важнее устава, важнее закона и важнее моих прямых приказов, которые вы проигнорировали, когда я лично приказал вам отступить.       Он откинулся в кресле, и его взгляд стал ледяным.       — Вы устроили незаконное проникновение, поставили под угрозу гражданское лицо (здесь он, видимо, имел в виду Фенька, чье участие ему уже доложили), спровоцировали опасную погоню по городу, в результате которой уничтожено муниципальное имущество, а подозреваемый едва не погиб. И все это — без единой бумаги, санкционирующей ваши действия.       Он перевел взгляд на Ника.       — Уайлд. Вы, как более… опытный в уличных делах, должны были понимать последствия. Вы что, думали, это игра?       — Нет, сэр. Не игра. Мы думали, что ловим преступника. И мы его поймали.       — Вы его поймали?! — на этот раз голос Буйволсона прогремел, заставив дребезжать стеклянную пресс-папье на столе. — Вы создали ситуацию, в которой доказательства, добытые с нарушением всех мыслимых процедур, могут быть признаны недопустимыми! Шнобли отделается штрафом за неправильную парковку, а вы… — он снова посмотрел на них обоих, и в его взгляде, помимо гнева, промелькнуло что-то похожее на усталое разочарование, — …вы поставили под угрозу свою карьеру, репутацию отдела и жизни граждан. Из-за вашего геройства сегодня могли пострадать невинные звери.       Джуди почувствовала, как по ее спине пробежала холодная волна стыда. Он был прав. Ужасно, неудобно прав. В пылу азарта и желания доказать, что они могут всё, она забыла о самом главном — о системе, внутри которой она поклялась работать.       — Капитан, — тихо сказала она, глядя в пол. — Вся вина на мне. Это я настояла. Ник лишь…       — Офицер Хоппс, заткнитесь, — резко оборвал ее Буйволсон. — Я не интересуюсь вашими рыцарскими жестами. Вы — напарники. Значит, и ответственность — равная. Оба влетели, оба и отвечают.       Он тяжело поднялся из-за стола, подошел к окну, глядя на город. Вздохнул и посмотрел со снисхождением на Джуди, но не с отеческой мягкостью, а с усталым знанием, которое резало глубже любой ярости.       — Хоппс, ты из Кроличьяей норы, да? — спросил он неожиданно, его голос потерял металлическую твердость, стал почти человеческим. — Там, наверное, до сих пор говорят о «нашей Джуди», первой крольчихе-полицейском.       Джуди, сбитая с толку этим поворотом, лишь кивнула, не решаясь произнести слово.       — Вы мне нравитесь, правда, — продолжил Богг, и в его низком голосе прозвучала неподдельная, хотя и утомленная, искренность. Он даже слегка наклонился к ней, и его массивная тень накрыла ее. — Упорство, напор, вера в «светлое завтра». Это… заразительно. Для тех, кто еще не понял, как устроен этот город.       Он выпрямился и снова посмотрел в окно, на бесконечную паутину улиц.       — Но… из-за вашей гиперактивности вы попали в заголовки газет сегодня. Снова. «Безумная погоня крольчихи-копа», «Реквием по лавочке в центре города». Эта шумиха не нужна ни мне, ни всей нашей полиции. — Он обернулся, и его взгляд стал тяжелым, как гиря. — Да и вообще, ни одному кролику, мечтающему пойти по твоим стопам. Не каждое раскрытое дело спасает мир, офицер. Иногда оно просто приносит новую порцию проблем.       Джуди слушала, и ее горло сжалось от горечи. Он говорил не как начальник, а как… старший, который видел, как горящие сердца сгорают, оставляя после себя лишь пепел и дурную славу. Она хотела возразить, сказать, что они поймали преступника, но слова застряли.       И тут раздался легкий, почти невесомый стук костяшек пальцев по дереву.       — Тук-тук.       Оба повернулись к Нику. Он стоял все так же, но в его позе появилась едва уловимая театральность. Один уголок рта был приподнят в слабой, но отчетливой усмешке.       — Знаете, — произнес он нарочито легким тоном, скрестив лапы на груди, — у меня такое стойкое ощущение, что вам двоим нужно пообщаться наедине. Обсудить… карьерные перспективы кроликов из Кроличьих нор. Так что, будет лучше, если я вас оставлю. Не хочу мешать… профессиональному менторству.       В его словах не было открытой дерзости, только тонкий, как лезвие бритвы, подтекст. Это была и шутка, и напоминание «я все еще здесь», и легкий, ревнивый щелчок в сторону капитана за его неожиданно личное «вы мне нравитесь». Он давал им понять, что улавливает все нюансы этого разговора.       Капитан Богг смотрел на Ника, и его терпение, казалось, испарялось с каждым вздохом, превращаясь в видимый пар гнева.       — Ты хоть к чему-то вообще относишься серьёзно?! — его голос гулко прокатился по кабинету, заставляя дребезжать стеклянную пресс-папье на столе.       Ник встретил его взгляд, и на его морде не дрогнул ни один мускул. Только в самых глубинах зеленых глаз мелькнула тень — быстрая, как убегающий зверёк.       — Юмор, капитан, — произнес он с нарочитой легкостью, которая звучала как броня, — служит для тех, кто в детстве пережил какую-то травму. Это такой… защитный механизм. Вроде панциря у черепахи, только смешнее.       Буйволс медленно, угрожающе приблизился, нависая над ним всей своей могучей массой. Тень от его рогов легла на лицо лиса.       — Может, хочешь взрослую травму? — прорычал он так тихо, что это было страшнее крика.       Ник промолчал секунду. Казалось, воздух в комнате загустел. Но затем Ник медленно, едва заметно, улыбнулся. Это была не прежняя беспечная ухмылка, а что-то плоское, почти прозрачное.       — Нет, спасибо. Одной хватило с лихвой.       И в этой короткой фразе, в тоне, которым она была сказана, вдруг проглянула не прикрытая иронией правда.       — Вас поставили в пару лишь из-за того, что вы спасли наш город и из уважения к мэру, — сказал он уже более ровно, но с непреклонной твердостью. — Но сегодняшний ваш поступок ставит под вопрос, стоило ли это делать. Вы — риск. Для себя, для горожан, для репутации отдела.       Он вернулся к столу, открыл нижний ящик и вытащил оттуда не рапорт, а яркую, почти издевательски цветную брошюру. На обложке была изображена улыбающаяся лама в очках и надпись: «Гармония в паре. Служба зверотерапии для сотрудников ЗПД».       — Так что у меня есть специальное задание, — он швырнул брошюру на стол перед ними. Бумажка шлепнулась с жалобным звуком. — Для таких… особенных пар, как вы. Обязательные занятия с сертифицированным зверотерапевтом. Для напарников, у которых не выходит ладить.       Джуди аж подпрыгнула на месте, ее уши резко встали торчком.       — Но, капитан, мы прекрасно ладим! Мы…       — Вы ладите, пока не врежетесь во что-нибудь или не устроите гонки на разрушение, — холодно оборвал ее Богг. — Это не лад. Это соревнование в безрассудстве. Вы будете посещать эти сессии. Раз в неделю. И будете приносить мне отчеты с подписью терапевта. И если вы и это провалите…       Он сделал паузу, и его взгляд стал тяжелым, как свинец, переходя с Джуди на Ника и обратно.       — …то мне придется расформировать вас. Насовсем. Я серьезно. — он откинулся в кресло, и в его тоне не осталось и тени сомнения. Это была не угроза, а констатация факта. — Можете идти. И захватите эту… яркую памятку.       Ник первым потянулся и подобрал брошюру. Он посмотрел на изображение улыбающейся ламы, потом на Джуди, и в его глазах вспыхнула знакомая искорка — на этот раз окрашенная горьковатой иронией от всей этой ситуации. Они прошли через львов, разъяренных гангстеров и падающий поезд, и вот их главным испытанием стала… лама-терапевт.       Джуди, все еще горя от несправедливости и унижения, развернулась и вышла из кабинета, хлопнув дверью чуть сильнее, чем следовало. Ник последовал за ней, более медленно, бросив последний нечитаемый взгляд на капитана, прежде чем закрыть дверь.       В коридоре, за толстой дверью, Джуди прислонилась к стене, закрыв глаза. Она слышала, как Ник подошел ближе.       — Ну что, партнер, — раздался его голос, тихий и лишенный прежней бравады. Он поднес брошюру к ее глазам. — Похоже, наше следующее расследование — это наши собственные… невысказанные чувства и детские травмы. Скучать не придется.       Она открыла глаза и посмотрела на него. На его уставшее, но все еще острое лицо, на брошюру с нелепой ламой. И вдруг, сквозь обиду и горечь, ее пронзила абсурдность всего этого. Уголки ее рта дрогнули.       — Пойдем. Нам нужно сдать оружие. И, кажется, найти самый пыльный угол в архиве.

***

      Кабинет зверотерапевта пах не лекарствами, а ванилью, травяным чаем и дорогой бумагой. Вместо стульев — низкие, слишком мягкие пуфы, на которых неудобно сидеть с достоинством. Вокруг них расселись другие «проблемные» пары: угрюмый дикобраз и вечно плачущая газель, которые сидели спиной друг к другу; лев и капибарка, где лев буквально съеживался, пытаясь казаться меньше, а капибарка смотрела на него с материнским раздражением. Атмосфера вибрировала от немых обид и невысказанных претензий.       Их терапевт, доктор Илона Ламина (та самая лама с брошюры), оказалась не слащавой, а спокойной до сонливости. Ее движения были плавными, а голос — тихим, ровным, заставляющим инстинктивно прислушиваться. После краткого вступления и правил группы («говорите «я», а не «ты», уважайте чувства другого») она повернула свою длинную шею к ним.       — Давайте начнем с нашей новой пары. Представьтесь, пожалуйста. Расскажите, кто вы и как вы здесь оказались.       Инициативу, конечно же, мгновенно перехватила Джуди. Она выпрямилась на своем пуфе, сложила лапки на коленях и завела свою заготовленную, бодрую речь, как на презентации проекта.       — Конечно! Я — офицер Джуди Хоппс, а это мой напарник, офицер Николас Уайлд. Мы работаем в первом участке. Мы оказались здесь, потому что… — она на секунду запнулась, выискивая дипломатичную формулировку, — …потому что наш начальник решил, что нам будет полезно поработать над… синхронизацией. Но, честно говоря, я считаю, что у нас всё отлично! Мы прекрасно справляемся, мы — команда, мы доверяем друг другу! Мы ловили опасных преступников вместе! Так что, возможно, тут какая-то ошибка.       Она закончила свою тираду лучезарной, но немного застывшей улыбкой, обращенной к терапевту. Ее уши гордо торчали, но кончики их слегка подрагивали.       Наступила тишина. Доктор Ламина не спешила. Ее темные, внимательные глаза наблюдали. Сначала за Джуди, потом за Ником, который сидел, откинувшись на пуфу, с классическим выражением легкой, отстраненной ухмылки на морде. Затем взгляд терапевта опустился.       — Спасибо, Джуди, за такой… энергичный и подробный рассказ, — мягко сказала лама. — Я заметила одну интересную деталь. Вы ответили за двоих. Полностью. Вы рассказали, кто вы, кто ваш напарник, и даже дали оценку вашим отношениям и причине вашего присутствия. А Николас пока не сказал ни слова.       Джуди слегка покраснела.       — О, я просто… он не очень любит…       — И второе, — продолжила терапевт еще тише, перебивая, но так, что это не звучало грубо. — Пока вы говорили, ваша правая задняя лапка совершала быстрые, мелкие постукивания по полу. Очень ритмичные. Почти как метроном тревоги. Вы очень, очень напряжены, Джуди. И ваше поведение — взять на себя полный контроль над повествованием, представить ситуацию в идеальном свете — очень похоже на модель гиперконтроля. Как будто, если вы хоть на секунду отпустите хватку, всё развалится.       Ник, слушавший до этого с полузакрытыми глазами, не выдержал и тихо фыркнул. Усмешка была не злой, скорее признательной — «Ну надо же, взяла и разложила по полочкам».       Доктор Ламина медленно перевела взгляд на него.       — Николас. Эта реакция — перевод в шутку, легкое обесценивание момента — это тоже защита. Но интересно, что гиперконтроль вашей напарницы, её заметное волнение… — лама сделала едва уловимую паузу, давая словам просочиться, — …похоже, обостряются именно в вашем присутствии. Как будто она несет двойную ношу: свою собственную тревогу и… что-то, что она чувствует от вас. А вы, в ответ, выбираете эмоциональную незрелость. Уход в иронию. Так безопаснее, да? Нельзя ранить то, над чем ты смеешься. В том числе — и чужие чувства, и свои собственные.       Тишина в комнате стала густой и значимой. Даже дикобраз перестал ерзать. Ник не ожидал такого прямого, точного и беззлобного попадания в самую суть. Его усмешка замерла на губах, превратившись в нечто нейтральное, почти уязвимое. Он посмотрел на Джуди и увидел, как ее уши наконец обвисли от того, что ее «идеальная картина» была так легко разобрана на составляющие страха и контроля.       Доктор Ламина мягко улыбнулась.       — Не волнуйтесь. Это не обвинения. Это просто наблюдения. И это — именно то, над чем мы здесь, в этой комнате, можем начать работать. Кто хочет поделиться своими чувствами сейчас, после услышанного? Не мыслями, а именно чувствами. Николас? Джуди?       Она оглядела их. Пуфы внезапно стали казаться еще неудобнее. Самый сложный допрос в их жизни только что начался, и оружием в нем были не слова, а молчание и вопросы, на которые нельзя было ответить остроумной шуткой.       — Я чувствую, что нам тут нечего ловить, — произнес Ник, намеренно растягивая последний слог с показным безразличием. Он пожал плечами, как будто сбрасывая с себя невидимый груз слов терапевта, и одним плавным движением поднялся с пуфа. Его поза была расслабленной, но напряжение читалось в резкой линии его плеч. — Пойдем, Морковка. Воздух тут какой-то… приторный.       Джуди замерла в растерянности. Ее взгляд метнулся от уходящей спины Ника к доктору Ламине. На лице ламы не было ни гнева, ни разочарования — лишь спокойное, понимающее наблюдение. Этот взгляд словно говорил: «Смотри. Вот он, ваш паттерн. В действии». И этот взгляд вызвал в Джуди жгучую волну стыда. Не за себя, а за них обоих. За то, что они снова всё портят. За то, что она не может его остановить.       — Простите, — виновато и бессмысленно прошептала она в сторону терапевта, уже подскакивая с места. Ее инстинкт — сохранить единство пары, не дать ему уйти одному, «исправить» ситуацию — пересилил все доводы рассудка. Она поспешила за Ником, ее маленькие лапки быстро засеменили по мягкому ковру.       Дверь захлопнулась за ними с тихим, но окончательным щелчком.       — Ну, что я говорил? Психологический цирк. Плати им деньги, чтобы они рассказывали тебе, что ты постукиваешь лапкой. Гениально.       Он старался, чтобы его голос звучал привычно легко, но в нем была занозой сидела та самая «эмоциональная незрелость», о которой только что говорили.       Джуди остановилась перед ним, скрестив лапы на груди. Ее виноватость быстро переплавлялась в знакомое раздражение.       — Ты не мог просто посидеть? Хоть один час? Нам приказали это посещать!       — Ага, и следующий приказ будет — рассказывать друг другу о своих самых больших страхах под аккомпанемент поющей чаши, — огрызнулся Ник. Но он не смотрел на нее. Он смотрел куда-то в сторону, будто разглядывая узор на обоях.       — Она была права! — вырвалось у Джуди, и она тут же пожалела, но было поздно.       — О чем? О том, что ты дёргаешь ногой? Да кто в этой душной комнате не дёргался бы!       — Не только об этом! О том, что я… что я отвечаю за двоих. И о том, что ты… — она запнулась, не решаясь повторить формулировку «эмоционально незрел».       — Что я? — Ник наконец повернул к ней голову, и в его глазах вспыхнул холодный, предупреждающий огонь.       — Ладно. Но это была только первая встреча. Нас заставили. И если мы сбежим со второй… Богг нас расформирует.       — Не сбежим. Постараюсь уж, — пробормотал Ник, больше в пол, чем ей, но это была уступка. Маленькая, но реальная.       Они вдвоем направились к выходу из отдела полиции, и воздух вокруг них сгустился от взглядов. Это не было открытой враждебностью, скорее, колким, оценивающим любопытством. Шёпот, похожий на шелест сухих листьев, полз за ними по коридору.       — …слышал, их к ламе отправили, к семейному терапевту для пар…       — …ну а чего ждать, кролик и лис, неестественно же…       — …да они просто сорвиголовы, без царя в голове, вот Богг и придумал, как их на цепь посадить…       Джуди уловила последнюю фразу, и ее уши резко встали торчком, как антенны, улавливающие сигнал опасности. Вся ее обида, стыд и напряжение мгновенно нашли новый фокус. Она резко развернулась, ее нос задрожал, а взгляд стал острым, как бритва, метнувшись в сторону группы молодых волков из патрульной службы, которые быстро притворно уткнулись в мониторы. Она уже сделала шаг в их направлении, полная решимости «повыяснять отношения» и доказать, что они не «без царя в голове».       Но ее аккуратно, но твердо остановил Ник. Он не схватил ее за руку, а просто встал на ее пути, слегка наклонившись, чтобы перехватить ее взгляд.              — Эй. Спокойно, пушистик. Не обращай внимания. Неважно, что думают другие.       В его голосе не было привычной иронии. Была усталая, выстраданная мудрость того, кто провел жизнь под перекрестным огнем чужих мнений и научился делать вид, что ему все равно. Но в его глазах, так близко к ее, читалось что-то еще: просьба не делать сцену, не опускаться до этого. Не давать им того, чего они ждут.       Джуди замерла, ее грудь тяжело вздымалась. Она посмотрела на него, потом на хихикающих волков, и ярость внутри нее медленно пошла на спад, сменившись знакомым, горьким осознанием. Он снова был прав. Она выдохнула и кивнула, позволяя ему мягко развернуть ее и направить к выходу.       Улица встретила их прохладным ветром и обыденным шумом города, который был лекарством после удушья отдела. Они прошли пару кварталов в тишине, пока Ник не нарушил ее, сказав с необычной для него прямотой:       — Главное — что думаешь ты. Мы хорошая команда?       Джуди посмотрела на него, удивленная. Он не спрашивал «что скажет начальник» или «как выглядим со стороны». Он спрашивал ее мнение. Личное.       — Конечно, — ответила она без тени сомнения, но тут же добавила, и в ее голосе зазвучала привычная, целеустремленная нота: — Только вот… как бы доказать это всем, кто в нас не верит. Капитану, коллегам, этой ламе…       Ник усмехнулся, но на этот раз его усмешка была не колкой, а почти грустной.       — Или… можно просто никому ничего не доказывать, — сказал он, глядя куда-то вдаль, на бесконечный поток машин. — Жить с этой мыслью про себя. И всё.       — Нет! — Джуди тряхнула головой, и ее решимость вспыхнула с новой силой. — Придется доказывать всю жизнь, что мы лучшие напарники! На деле. И на этой… терапии тоже. Мы пройдем через это. Мы должны.       Она порылась в своей сумке и вытащила вторую, нетронутую копию брошюры «Гармония в паре», которую им выдали на входе. Она протянула ее Нику.       — Почитай на досуге. Вдруг… полезно будет.       Ник взял яркую бумажку, держа ее двумя пальцами, как что-то слегка липкое. Он посмотрел на обложку с улыбающейся ламой, потом на Джуди, и его старая, защитная маска вернулась на мгновение.       — Лучше отгрызу себе лапу, — усмехнулся он, но сунул брошюру во внутренний карман своей потрепанной куртки.       Они разошлись на углу у метро без особых слов — просто кивком, который означал «увидимся завтра в этом бумажном аду». Их пути разошлись не только в пространстве, но и в методе переваривания случившегося.       Ник пошёл домой, в своё бетонное убежище под «Слонобус-фитнесом», с нарочитой медлительностью лиса, которому некуда спешить. Он зашёл в первый попавшийся круглосуточный магазинчик, купил бутылку дешёвого ягодного сока с этикеткой «Тропический взрыв». Он шёл, потягивая коктейль через соломинку, и его взгляд был обращён куда-то внутрь себя. Шутка насчёт отгрызенной лапы отзвучала, а горечь от слов терапевта — «эмоционально незрел», «переводит в шутку» — осталась. Его шаги отмеряли знакомый маршрут, а в голове проигрывался один и тот же момент: её глаза, когда она сказала «Она была права!». Не злорадные, а… понимающие. И от этого было ещё неприятнее. Он сунул лапу в карман куртки, нащупал гладкую обложку брошюры и фыркнул. Выкинуть позже. Или использовать как подставку под чашку. Впереди загудели и затопали слоны с очередной вечерней тренировки. Дом, милый дом.       Джуди, напротив, нырнула в ярко освещённую, шумящую пасть метро как в операционный зал. Ещё не успев сесть, она уже вытащила из сумки брошюру. Она не просто читала — она изучала, её взгляд бегал по строчкам с сосредоточенностью сыщика, ищущего улики. Кончик её носа подрагивал.       «Гиперконтроль — часто является следствием глубоко укоренённого страха неудачи или потери управления над ситуацией».       Она нахмурилась. «Неудачи? У нас не было неудачи! Мы поймали преступника!» — мысленно возразила она книге. Но следующий абзац заставил её замедлиться: «Партнёр гиперконтролёра может реагировать уходом в пассивную агрессию или избегание, что лишь усиливает тревогу первого и создаёт порочный круг».       «Избегание…» — прошептала она про себя, глядя на отражение в тёмном окне вагона.       Джуди откинулась на спинку сиденья, выпуская воздух. Город мелькал за окном в виде размытых огней. Она боялась, что если не возьмёт всё в свои лапы, всё развалится.       Дверь в берлогу Уайлда, захлопнулась с тихим, окончательным щелчком, отсекая шум города и грохот слоновьего фитнеса, который, к счастью, на вечер затих. Тишина после долгого дня оглушала. Ник швырнул недопитую бутылку с ягодной шипучкой в мусорное ведро — попадание с первого раза, без интереса. Ему было плевать на баскетбол сейчас.       Он щелкнул пультом, и телевизор, древний, с выпуклым экраном, послушно загудел, выплеснув в полумрак комнаты яркие, бессмысленные картинки. Это был фоновый шум, белый шум для мозга, чтобы заглушить другие, более навязчивые мысли. Ирония зверосудьбы — канал оказался «Зверомуз».       На экране, сверкая безупречной улыбкой и исполняя новый клип, порхала Газелла. Её голос, сладкий и беззаботный, заполнил комнату, напоминая о мире гламура и простых решений, который был так же далёк от его реальности, как звёзды.       «Идеальный саундтрек для размышлений о собственной эмоциональной незрелости», — мрачно подумал Ник и, скинув куртку, направился в душ. Горячая вода была единственной роскошью, которую он мог себе позволить, и единственным местом, где можно было ненадолго отключиться.       Он стоял под почти обжигающими струями, пытаясь смыть с себя не только портовую грязь, но и ощущение провала, остроту взгляда ламы-терапевта и виноватые глаза Джуди. И в тот момент, когда вода и шум душа почти достигли своей цели, заглушив внутренний диалог, из комнаты донеслось нечто, заставившее его сердце совершить прыжок с трамплина прямо в желудок.       Это была мелодия. Не стандартный звонок, не вибрация. А мелодия, которую он поставил на её номер ещё в первые дни их партнёрства, в шутку, конечно. Весёлый, настойчивый мотивчик из старой детской песенки про «Быстрого кролика». Раньше он усмехался, когда она звонила. Сейчас же звук пронзил шум воды с чёткостью выстрела.       Реакция была мгновенной, животной, до мозга костей. Не думая, Ник рванул шторку, едва не сорвав её с креплений, и выпрыгнул из душа. Мыльная пена заливала глаза, вода с него лилась ручьями на дешёвый линолеум. Он наступил на собственную мокрую лапу, поскользнулся, чудом удержав равновесие, и бросился в комнату, на ходу натягивая на бёдра единственное, что подвернулось под лапу — небольшое, промокшее по краю полотенце.       — Чёрт-чёрт-чёрт! — прошипел он, скользя по полу, как конькобежец на первом льду, и налетев коленкой на угол табуретки.       Он проигнорировал боль. Его взгляд выхватил на тумбочке мигающий экран смартфона. Там светилось имя «Морковка» и та самая, дурацкая, идиотская, сейчас казавшаяся самой важной на свете иконка. Что случилось? Она никогда не звонила так поздно просто так. С ней что-то? После сегодняшнего провала она могла наделать глупостей…       Он схватил телефон, едва не выронив его из мокрых, дрожащих пальцев.       — Джуди? — выдохнул он в микрофон, и его голос звучал хрипло от одышки и беспокойства, в котором не было ни грамма его привычной самоиронии.