Глава 3 «Рыба и торт»

      Он схватил телефон, едва не выронив его из мокрых, дрожащих пальцев.       — Джуди? — выдохнул он в микрофон, и его голос звучал хрипло от одышки и беспокойства, в котором не было ни грамма его привычной самоиронии.       — Ник, ты видел новости? — её голос в трубке звучал не встревоженно, как он опасался, а с привычным, сдерживаемым возбуждением. Она была в режиме «зацепки».       — Что? Какие? — выдавил он, всё ещё пытаясь отдышаться и осознать, что она не лежит под грузовиком, а смотрит, судя по всему, новости. Он облокотился мокрым плечом о стену, оставляя влажное пятно.       — Про бал столетия на этой неделе! — продолжила она, и он мысленно увидел, как её уши подрагивают от азарта.       — Ну, и..? — Ник постарался, чтобы в его голосе прозвучала привычная усталость, но это было трудно, когда ты стоишь капающий и полуголый посреди комнаты. — Да, я слышал, сколько бабла Рысевичи потратили на это мероприятие. Интересно, их давно проверяла налоговая?       — Ник! — её голос стал строгим, как в те дни, когда она ловила его на мелком жульничестве. Это был её «офицер Хоппс»-тон.       — Что? — сдался он, вытирая ладонью воду с лица.       — Это наш шанс!       Он прикрыл глаза, предчувствуя, куда это ведёт.       — Для чего? — спросил он, хотя уже догадывался.       — На балу будет представлен личный дневник Первого Рысевича. Впервые за сто лет с основания Зверополиса! Это историческое событие!       Ник молчал пару секунд, давая этой информации осесть поверх остатков мыльной пены в голове.       — И как это касается нас? — он сделал ударение на последнем слове.       — Подумай! Такого масштаба мероприятие ещё не было ни разу. Огромное скопление элиты, уникальный артефакт… Это магнит для неприятностей. Или для тех, кто хочет его похитить, или для… — она понизила голос, словно боясь, что её подслушают, — …для того, чтобы прикрыть какую-то свою операцию. Мы должны быть там! Мы — будем охраной под прикрытием, чтобы ничего плохого точно не произошло. Мы же доказали, что можем работать в поле!       Её энтузиазм был заразителен и совершенно оторван от реальности. Ник почувствовал, как по спине пробегает холодок — не от воды, а от предчувствия нового, грандиозного провала.       — А с чего бы должно что-то произойти? — парировал он, пытаясь говорить как можно более рассудительно. — И, что ещё важнее, к тому же, нам не поручили подобного. Если забыла, Морковка, наше главное задание сейчас — зверотерапия для пар и разбор бумажек в архиве. Мы в опале. Нас не пошлют охранять какой-то дневник, даже если в нём будут секреты вечной молодости и рецепт идеального чизкейка.       — Но мы можем добиться этого задания! — не унималась Джуди. — Если мы покажем инициативу, представим план безопасности, докажем, что лучше нас там никого нет! Это же логично! Мы вытащим себя из архива сами!       Он слышал в её голосе ту самую гиперактивность и гиперконтроль, о которых сегодня говорила лама. Она не могла сидеть сложа лапы. Ей нужно было действие, цель, доказательство. И это желание было таким знакомым, таким… её. Оно одновременно восхищало и пугало его до чёртиков.       — Джуди, — произнес он её имя серьёзно, без шуток и прозвищ. — Нас сегодня чуть не выгнали. Нас заставили ходить к терапевту. Если мы сейчас придём к Богу и начнём требовать миссию под прикрытию на балу столетия, он не расформирует нас. Он прибьёт нас к стене этим самым дневником. Лично. И будет прав.       В трубке наступила пауза. Он слышал её тихое, недовольное дыхание.       — Так что, мы просто сдаёмся? — наконец спросила она, и в её голосе прозвучала та самая, знакомая ему уязвимость, которую она так редко показывала.       — Нет, — ответил он, и сам удивился своему тону. В нём была не привычная капитуляция, а что-то другое. Трезвая, усталая стратегия. — Мы не сдаёмся. Мы… отбываем наказание. Выполняем свою бумажную работу. Ходим на эти идиотские сеансы. И ждём. Наш шанс ещё будет. Но лезть на рожон сейчас — это не шанс. Это самоубийство. Поверь мне, я в таких вещах кое-что понимаю.       Он стоял, мокрый и продрогший, но его слова были тёплыми и, как ни странно, убедительными даже для него самого.       Снова тишина. Потом вздох.       — Ладно, — сдалась она, но неохотно.       — Отлично, а теперь спокойной ночи, напарница, — вздохнул Ник, и в его голосе прозвучала непривычная, почти нежная усталость. Не «Морковка», не «офицер Хоппс», а именно «напарница». Слово, в котором было больше ответственности и связи, чем в любом другом.       — Спокойной…       Щелчок в трубке был резким, прежде чем он успел договорить. Она сбросила вызов, возможно, слегка раздосадованная.       Ник опустил телефон, ещё на мгновение задержав взгляд на потухшем экране. Потом вздохнул — долгим, глубинным выдохом, в котором ушло остаточное напряжение от безумного дня. Комната снова наполнилась бессмысленным щебетанием «Зверомуза» и капающей с его тела водой на линолеум.       Он пошёл обратно в душевую, его мокрые следы вели обратную дорогу. Ник просто стоял под прохладными струями, позволяя им окончательно смыть пену и мысленную липкую грязь от сегодняшних событий: запах порта, визг тормозов, гневные глаза Богга, спокойный, всевидящий взгляд ламы-терапевта.       Мысли, которые он гнал прочь, теперь, в одиночестве и под шум воды, возвращались, но уже не обжигали, а просто лежали тяжёлым грузом. Уход в шутку. Она была права, эта терапевт. Но что, если это не просто недостаток? Что, если это единственный способ, который он знал, чтобы не сломаться? Чтобы не дать той боли, что сидела где-то глубоко, под рёбрами, вырваться наружу и всё уничтожить?       Он вытерся грубым полотенцем, уже почти сухим с одной стороны, и, не включая свет, плюхнулся на кровать. Телевизор продолжал бубнить в другой комнате. Он смотрел в потолок, где от фонаря с улицы дрожали смутные тени. Звонок от неё, её мгновенная, безрассудная идея о бале…       Завтра снова будет архив, пыль и, возможно, ещё один визит к ламе. Но сейчас, в темноте, он позволил себе слабую улыбку. Они ещё повоюют. И не на каком-нибудь дурацком балу, а здесь, в этой самой реальности, которая оказалась куда сложнее и интереснее любой шпионской истории.

***

      Архив Первого участка не был местом. Это было состояние. Состояние забытья, законсервированное в запахе старой бумаги, пыли и слабой надежды на то, что когда-нибудь отсюда выбираются. Воздух здесь был неподвижным и густым, будто его тоже подшили в папки и расставили по полкам, уходящим в полумрак под самым потолком.       Их «рабочее место» представляло собой два стола, сдвинутых вплотную в самом дальнем углу, заваленных кипами неразобранных дел середины прошлого века. Дела о пропавших скунсах, о кражах репы с фермерских рынков, о несанкционированных гонках на телегах по Бурроубрук-Хайтс. История мелких, забытых преступлений Зверополиса, которая теперь была их наказанием.       Джуди явилась ровно за пятнадцать минут до начала их «смены». Она была одета в свою форму, но без знаков отличия и оружия, что делало её вид странно уязвимым. На лице — выражение железной решимости, как у солдата, отправляющегося на самую скучную в мире войну. Она принесла с собой три цветных маркера, пачку стикеров и свою собственную, тщательно изученную копию брошюры по зверотерапии, лежавшую теперь на столе ребром, как немой укор.       Ник материализовался на десять минут позже. Он вошёл в архив с видом лиса, зашедшего в мавзолей по ошибке. На нём была та же мятая гражданская одежда, что и вчера, а под глазами лежали тёмные тени. Он нёс два стаканчика кофе из автомата в холле, один из которых молча протянул Джуди.       — Твой чёрный яд, — произнёс он хрипло.       Она взяла стаканчик, их пальцы едва коснулись.       — Спасибо. Ты выглядишь… — она запнулась.       — Как будто меня переехал грузовик? Спасибо, очень приятно это знать. — парировал он, плюхнувшись на стул, который жалобно заскрипел.       Они работали практически молча, погруженные в монотонный ритуал сортировки и подшивки. Тишина была густой, нарушаемой лишь шелестом бумаги, скрипом стульев и отдаленным гудением системы вентиляции где-то в потолке.       Это молчание напрягало Ника. Оно было неестественным. Между ними всегда что-то висело в воздухе — спор, шутка, невысказанный план, даже раздражение. Это молчание же было пустым, выхолощенным, как и сам архив. Оно напоминало ему о той самой «паузе», которую они должны были теперь выдержать, и от этого ему становилось тесно под кожей. Он ловил себя на том, что бросает на Джуди быстрые взгляды, ожидая увидеть на её мордочке ту же тоску, но она казалась полностью поглощенной. Её брови были сведены в сосредоточенную складку, лапки быстро и аккуратно перекладывали бумаги.       Она сражалась с хаосом архива так же яростно, как и с любым другим врагом, и, похоже, находила в этой битве своеобразное утешение. Это было для неё делом, пусть и унизительным, но делом. Для него же это была камера.       Когда огромные настенные часы, пробили первый час их заточения, Ник не выдержал. Он откинулся на стуле, заставив его снова жалобно взвыть, и громко вздохнул, привлекая внимание.       — Знаешь, я тут провёл небольшое исследование, — заявил он, разглядывая потолок. Джуди медленно подняла на него взгляд, одно её ушко настороженно дёрнулось.       — И что же ты исследовал в папке «Несанкционированные ярмарки репы, 1978-1982»?       — Гастрономическую обстановку в радиусе пяти кварталов от участка, — невозмутимо ответил он. — И у меня для тебя есть предложение, от которого невозможно отказаться.       Она положила ручку, ожидая подвоха.       — Какое?       — Обед, — просто сказал Ник. — Не у автомата с желатиновыми червяками и подозрительными пирожками. Я знаю местечко. Тихий сад на крыше, отличные сэндвичи, и… — он сделал паузу для драматизма, — …они подают морковный торт. Домашний. Со слоем крем-xиза.       Он смотрел на нее, стараясь сохранять беззаботное выражение, но в его глазах читалась не просто попытка сбежать из архива.       — Давай хотя бы досидим до двух часов дня. Сейчас десять утра. Какой тебе ещё обед? — Джуди посмотрела на него с притворным неодобрением, но в её глазах мелькнула тень улыбки.       — Зануда, — выпалил Ник, но беззлобно, скорее по привычке.       — Сам зануда.       — С чего бы? — он приподнял бровь, разводя лапами, как будто его невинность была очевидной.       — Я предложила нечто поинтереснее этих бумаг, — напомнила она, указывая на гору папок. — А ты выбрал… это. — Она обвела лапой весь архивный склеп.       — Потому что я не хочу, чтобы нас расформировали, — ответил Ник, и его голос внезапно потерял всю театральность. Он произнёс это тихо, глядя не на неё, а на потёртый край стола.       Он сам удивился своим словам. Эта фраза вырвалась наружу, обнажив то, что он обычно прятал под слоем сарказма: настоящий страх. Не за карьеру — с ней он уже свыкся. А за… это. За стол, сдвинутый вплотную в пыльном углу. За стаканчик кофе, который он приносил по утрам. За право называть её «напарницей» и знать, что она отзовется.       — Я тоже не хочу, — так же тихо призналась Джуди. Она отложила папку и сложила лапки перед собой. — Поэтому…       Она не закончила. Он закончил за неё, и голос его звучал странно — устало, но с непривычной, почти чуждой ему прямотой.       — Тогда, хоть иногда, надо подчиняться правилам.       Он произнёс это, и они оба замерли, осознавая абсурдность этих слов, исходящих из его уст. Николас Уайлд, король обходных путей, мастер манипуляции системами, проповедующий подчинение правилам. Мир перевернулся с ног на голову. На его морде промелькнула гримаса, смесь самоиронии и лёгкого стыда.       — Чёрт. Мне нужно срочно съесть что-нибудь сладкое, прежде чем я начну цитировать внутренний устав. Ладно. До двух. Но если к часу дня я начну разговаривать с пауками на потолке, винить будешь себя.       — Договорились, — кивнула Джуди, и на этот раз её улыбка стала теплее, менее напряжённой. — До двух. А потом… крыша и торт.       — Крыша и торт, — повторил он, снова уставившись в папку с делом.       Работа в архиве, вопреки всем ожиданиям, оказалась для Ника не просто каторгой. Это был новый вид головоломки, и его мозг, отточенный на поиске лазеек и слабых мест, быстро адаптировался. Он открыл для себя целый свод негласных «правил выживания»:       Чтение как нарратив. Если вчитываться в каждое дело не как в сухой отчёт, а как в короткий, часто абсурдный, а иногда и трагикомичный роман, время текло быстрее. Вот дело о барсуке, который рыл подкоп под ювелирный, но постоянно натыкался на коммуникации и в итоге залил весь подвал района. Дело о стае голубей, устроивших незаконное тотализатор на гонках почтовых улиток. Каждая папка была порталом в чью-то глупую, жалкую или гениальную авантюру. И в этом был свой, извращённый, интерес.       Тактика контролируемых перерывов. Каждые сорок пять минут (он ставил мысленный таймер) он поднимался с места с видом человека, обременённого важной миссией. «Пойду наберу воды, у тебя тоже пусто?» Или просто бесшумно исчезал в направлении туалета. Путь туда-обратно, неспешное мытьё лап, созерцание потолка — легко набегало лишних десять-пятнадцать минут, не вызывая подозрений.       Дипломатические миссии. Это была его коронная «функция». «Знаешь, тут в деле 78-го года упоминается старый участок на улице Коготь. Надо бы уточнить в картографии, не менялись ли границы». Или: «Этот почерк свидетеля-бобра ужасно похож на тот, что был в деле о поддельных купюрах в 90-х. Сбегаю, спрошу у стариков из отдела «В». Он уходил «для уточнения деталей» и возвращался через двадцать-тридцать минут, слегка припылённый новыми сплетнями или бесполезной, но занимательной информацией о том, как в 80-е боролись с контрабандой жвачек.       Джуди, погружённая в свою методичную систематизацию, лишь изредка бросала на него взгляды, когда он снова исчезал. Но она ничего не говорила. Отчасти потому, что её собственное упрямство не позволяло отлынивать, отчасти… потому что видела, как эти его маленькие «миссии» слегка разгоняют скуку в его глазах, не давая им окончательно потухнуть.       И вот, наконец, стрелки на пыльных часах совпали с заветной цифрой. Обед. Они вышли из участка, и первый же глоток свежего (относительно) городского воздуха после пыльного склепа показался им лучшим в жизни. Солнце слепило после полумрака архива. До кафе, по словам Ника, было минут двадцать неспешным шагом — недалеко, но достаточно, чтобы ощутить смену декораций.       — Ну что, нагуляли аппетит? — спросил Ник, засовывая лапы в карманы и слегка вытягиваясь во весь рост, будто сбрасывая с плеч невидимый груз папок.       — После твоего утреннего турне по всем отделам? — Джуди приподняла бровь, но шла рядом, подстраиваясь под его шаг. — У меня сложилось впечатление, что ты уже успел и пообедать на ходу.       — О, это были лишь аперитивы к основному блюду, — парировал он с лёгкостью, которой, казалось, не было у него в архиве. — Социальное взаимодействие — важная часть поддержания здорового климата в коллективе. Особенно когда коллектив приговаривает тебя к пожизненному заключению с бумажным трудом.       Они свернули в более тихий квартал, и шум магистрали сменился гулом голосов из открытых кафе и музыкой из магазинов. Это была обычная жизнь Зверополиса, которая шла своим чередом, пока они копались в её прошлом.       — И что ты узнал в своих «дипломатических миссиях»? — спросила Джуди с искренним любопытством. Её внутренний сыщик не мог устоять.       — Что старик Когтич из картографии терпеть не может кротов, потому что они однажды съели все его меловые карты 40-го года, приняв их за съедобный грифель, — с невозмутимым видом сообщил Ник. — И что на балу столетия Рысевичей будет не только дневник. Ходят слухи, что выставят ещё и какие-то личные драгоценности основателя. Так что твои опасения насчёт «магнита для неприятностей»… могут иметь под собой почву.       Он сказал это мимоходом, но Джуди тут же насторожилась, её уши повернулись в его сторону, как локаторы.       — Откуда слухи?       — От Финны, лисички из отдела по работе с культурным наследием. У неё сестра работает ассистентом у организатора. Но, — он поднял палец, предупреждая её вспыхнувший энтузиазм, — это всего лишь слухи. И наша задача сейчас — не расследовать потенциальные угрозы, а дойти до того сада на крыше и не думать о работе хотя бы час. Договорились, офицер Хоппс?       Она посмотрела на его серьёзное (для него) лицо, потом кивнула, заставляя себя расслабить плечи.       — Договорились. На час.       Кафе «Зелёная крыша» оказалось именно таким, как обещал Ник: уединённый садик под открытым небом, увитый плющом и виноградом, с видом на крыши соседних домов. Шум улицы сюда долетал лишь приглушённым гулом. Они заняли столик в тени раскидистого растения.       Джуди, скинув с себя груз утренней рутины, с почти детской радостью заказала «самый зелёный салат» с морковью и кинзой и, конечно, кусок морковного торта на десерт. Ник, к её удивлению, выбрал что-то простое и неброское — маленькую порцию тушёной рыбы с овощами.       — Что, не в духе рисковать гастрономически? — подколола она, когда официант удалился.       — После утренней порции пыли из архива хочется чего-то… настоящего. Непритязательного, — ответил он, разглядывая узор на скатерти. — Рыба — она всегда рыба. Её не подделаешь.       Разговор сначала кружил вокруг безопасных тем: абсурдность вчерашних дел, глупость бюрократии, смешные слухи, которые Ник собрал за утро. Джуди рассказывала забавные истории из академии, Ник парировал байками из своей «предыдущей жизни», тщательно отфильтрованными и лишёнными по-настоящему тёмных деталей. Было легко, почти по-дружески.       Но где-то между первым кусочком торта (который Джуди объявила «почти таким же хорошим, как у мамы») и вторым глотком чая разговор неожиданно свернул в более личное русло. Может, виной была расслабляющая атмосфера, а может — накопившаяся за день тишина, которая требовала заполнения.       — Мои родители, — начала Джуди, играя вилкой, — до сих пор звонят каждый вечер. Спрашивают, тепло ли оделась, не обижают ли меня «большие звери», не забыла ли я поесть. Иногда это… удушающе. Но я знаю, что это от любви. Просто их мир — это три сотни акров морковных полей и заботы о двухстах детях. Они не понимают Зверополиса.       Она говорила с лёгкой улыбкой, в которой читалась и нежность, и лёгкое раздражение. Потом посмотрела на него.       — А твои? Ты… почти никогда о них не говоришь.       Вопрос повис в воздухе. Ник, который только что с лёгкостью комментировал городские сплетни, замер. Его взгляд, быстрый и острый, скользнул по её лицу, будто проверяя, насколько серьёзен её интерес. Он отпил глоток воды, поставил стакан с тихим, но чётким стуком.       — Мои, — произнёс он наконец, и его голос потерял всю игривость, став плоским, как столешница. — Отец ушёл из семьи, когда я был в средней школе. Просто собрал вещи в один прекрасный день и исчез. Больше я его не видел.       Он сделал паузу, его пальцы слегка постукивали по столу — не нервно, а ритмично, как отбивая такт давно знакомой, неприятной мелодии.       — С мамой… мы в затянувшейся ссоре. — Он произнёс это так, словно эти слова были колючками, которые больно вытаскивать. — Не видимся. Не говорим. Так… проще.       Последнее слово он бросил скорее себе, чем ей, как будто пытаясь в него поверить. Он не стал вдаваться в подробности. Не рассказал про унижения в школе после ухода отца, и вообще ущемления его за то что он лис. Про то, как мать, сломленная и озлобившаяся, начала видеть в нём всё больше черт ушедшего супруга. Про долгие годы взаимных обид и молчания, которые привели к тому, что единственным способом выжить для него стал уход на улицу и строительство своей собственной, независимой реальности, где не нужно было ни от кого зависеть и никого подводить.       Он посмотрел на Джуди, ожидая в её глазах жалости или, что ещё хуже, навязчивого любопытства. Но увидел не это. Она смотрела на него просто внимательно, её большие фиолетовые глаза были полны тихого, сосредоточенного понимания, без осуждения. Она кивнула, как будто складывая в голове новый, важный пазл его личности.       — Проще... — повторила она тихо, не как эхо, а как констатацию факта, который она приняла к сведению. — Понятно.       И затем, к его изумлению, она не стала копать глубже. Не спросила «почему» или «как ты мог». Она просто взяла свою вилку, отломила ещё кусочек торта и, подержав его в воздухе, сказала:       — Знаешь, иногда этот крем-чиз такой густой, что напоминает цемент. Но в этом есть своё очарование. Попробуешь?       Ник смотрел на неё, на этот протянутый кусок торта, на её спокойное лицо, и чувствовал, как какая-то невероятно тугая пружина внутри него, которую он заводил годами, слегка ослабла. Всего на один щелчок. Но этого было достаточно.       Он медленно улыбнулся — не своей обычной блестящей, защитной ухмылкой, а чем-то более мягким, почти незаметным.       — Соблазнительно, но я придерживаюсь своей рыбы. Не хочу разрушать её непритязательную целостность. Но… спасибо.       Возвращение в архив после тихого сада на крыше было похоже на нырок в мутную, прохладную воду. Покой мгновенно испарился, сменившись знакомым запахом пыли и забвения. Но даже этот запах казался теперь не таким удушающим — возможно, из-за лёгкой сытости и невысказанной, но важной беседы.       Однако расслабленность испарилась в тот же миг, когда они приблизились к своим столам.       У стола Ника, точнее, на его стуле, развалившись с преувеличенной небрежностью, сидела лисица. Не просто лисица, а та самая Финна из отдела культурного наследия. Она была яркой, ухоженной, её рыжая шёрстка лоснилась, а большие, подведённые глаза смотрели на мир с наигранным любопытством. Она перевелась недавно, и о её прошлом ходили смутные слухи, связанные то ли с мелкой административной халтурой, то ли с романом с начальником. Ник и Джуди не вдавались в подробности — у них хватало своих проблем.       Увидев Ника, Финна оживилась, как будто только его и ждала. Она соскочила со стула с изяществом, которого в этом пыльном склепе никто не ожидал.       — О, Ник, наконец-то! — её голос был высоким, чуть сипловатым и нарочито томным. — Я тут тебя повсюду искала. Прямо как иголку в стоге… ну, в этом бумажном стоге.       Она захихикала, бросив быстрый, оценивающий взгляд на Джуди, который мгновенно скользнул по ней от кончиков ушей до носков ботинок и вернулся к Нику, не задержавшись.       — Финна, — кивнул Ник, его лицо моментально приняло привычное, вежливо-отстранённое выражение. — Что-то случилось? Карты снова съели?       — Ой, не напоминай, — она сделала игривую гримасу, мотнув головой. — Нет, я просто… проходила мимо. И подумала, раз уж мы теперь коллеги, надо же как-то… ну, сплотиться. Поддержать своих, так сказать. Особенно тех, кто попал в такую… затруднительную ситуацию.       Она снова обвела лапой архив, и в её голосе прозвучала неподдельная жалость, смешанная с превосходством.       — Я слышала, у вас тут просто ужас-ужас. Пыль, скука… — она понизила голос до конфиденциального шёпота, наклоняясь к Нику, хотя Джуди прекрасно слышала.       — Если что, я знаю, как можно незаметно слинять пораньше. У меня есть связи в охране, они могут закрыть глаза. Можешь считать это предложением о… взаимовыручке.       Она говорила быстро, перескакивая с темы на тему: от новых правил дресс-кода до сплетен о начальстве, от жалости к их положению до намёков на свои «особые каналы». Весь этот поток сознания был явно рассчитан лишь на одно — удержать внимание Ника, продемонстрировать свою «полезность» и принадлежность к некому кругу «хитрых», которые всегда найдут лазейку. Это была игра, знакомая Нику до тошноты. Игра, в которую он когда-то сам играл.       Джуди молча стояла рядом, складывая на столе принесённые из кафе салфетки. Её уши были подняты, но лицо оставалось нейтральным. Она наблюдала. Видела, как Ник слушает с вежливой полуулыбкой, но его поза была закрытой, а взгляд — слегка скучающим. Видела, как Финна то и дело касается его плеча, словно случайно.       — …так что, если захочешь развеяться, знаешь, где меня найти, — закончила наконец Финна, сделав многозначительную паузу. — Не томи себя тут в одиночестве.       — Ценю заботу, Финна, — ответил Ник, и в его голосе прозвучала лёгкая, но недвусмысленная отчётливость. — Но мы тут, знаешь ли, пытаемся искупить свою вину усердным трудом. Архив сам себя не разберёт.       Его тон был вежливым, но в нём не было и намёка на заинтересованность в её «взаимовыручке». Финна на секунду замерла, её улыбка стала чуть более натянутой. Она поняла, что её код не сработал.       — Ну, как знаешь, — пожала она плечами, снова скользнув взглядом по Джуди, на этот раз с лёгким недоумением, будто пытаясь понять, что в этой крольчихе такого особенного.              — Удачи с… бумажками.       Она удалилась, оставив за собой шлейф парфюма, который вступил в диссонанс с запахом старой бумаги.       Наступила тишина. Ник тяжело вздохнул и опустился на свой стул, всё ещё тёплый от неё.       — Ну вот, — пробормотал он. — Теперь я чувствую себя экспонатом в зоопарке для сочувствующих.       Джуди села напротив, её выражение было непроницаемым.       — Кажется, у тебя появился поклонница, — заметила она нарочито спокойно, открывая очередную папку.       — Поклонница? — Ник фыркнул. — Это не поклонница, Морковка. Это… профессиональный привычный жест. Как у докторов — постучать по коленке молоточком. У таких, как она, есть рефлекс — искать «своих» в любой новой стае и предлагать им кратчайший путь в обход правил. Просто чтобы чувствовать себя причастной.       Он посмотрел на Джуди, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на досаду.       — Утомительно, — добавил он тихо, уже больше для себя. — И как-то… примитивно.       Джуди слушала, и уголки её рта дрогнули в едва уловимой улыбке. Она не сказала, что заметила, как он отстранился. Не поддался на уловку лисички.       — Ну что ж, — сказала она, подавая ему стопку неразобранных дел. — Раз уж мы отказались от «взаимовыручки» по-лисьи, придётся спасаться взаимовыручкой по-архивному. Помоги мне с этими отчётами о кражах велосипедов 90-х. Я чувствую, там кроется целая преступная сеть.       Ник взглянул на папку, потом на её серьёзное лицо, и его собственная улыбка стала более естественной.       — Целая сеть, говоришь? Ну что ж, офицер Хоппс, вы меня убедили. За работу.