Глава 4 «Какого ещё личного?»

      Рабочий день клонился к закату, скучный свет люминесцентных ламп стал казаться ещё более унылым. Джуди, закончив свою квоту папок, не могла просто сидеть сложа лапы. Её мысли, несмотря на все усилия, всё равно возвращались к балу и дневнику. Под предлогом «проверки исторического контекста для архивной систематизации» (что звучало достаточно правдоподобно, чтобы оправдаться перед самой собой), она открыла браузер на своём планшете.       Поиски по «дневнику Рысевичей» выдали в основном официальные пресс-релизы и светскую хронику. Но в самом низу, среди любительских блогов и конспирологических форумов, она наткнулась на канал с кричащим названием: «Чешуйки и другие страшилки с Бобрихой Брониславой». Аватарка — гиперактивная бобриха с горящими глазами, жестикулирующая перед камерой.       Последнее видео было залито буквально вчера. Заголовок: «ТАЙНА ОСНОВАНИЯ ЗВЕРОПОЛИСА РАСКРЫТА? Правда, которую от нас скрывают!»       Любопытство победило. Джуди вставила наушники и нажала play.       На экране Бобриха Бронислава, буквально прыгая на месте от возбуждения, выпалила:       — Ловите правду, зубастые и когтистые! Все думают, Зверополис — это про мир и гармонию? Ха! Он был основан 100 лет назад на крови! Да-да, вы не ослышались! Тогда же, сто лет назад, здесь произошло первое и последнее убийство змеёй! Не каким-нибудь хищником, а именно змеёй! — она сделала драматическую паузу, её глаза стали ещё шире. — Змея убила черепаху! Да, ту самую черепаху-горничную, которая служила у самих Рысевичей! И знаете за что? Горничная пыталась помешать украсть тот самый дневник Рысевичей! Тот, который сейчас все обсуждают! Её убили ядом, тихо, без шума… чтобы украсть секреты основателей!       Джуди замерла, её собственный взгляд стал не менее пристальным, чем у бобрихи на экране. Она прибавила громкость.       — И после этого, — продолжала Бронислава, понизив голос до конспирологического шёпота, — все змеи покинули Зверополис! Их изгнали! Или они сами сбежали, испугавшись последствий! Но я уверена, хоть одна, да вернётся. Мне только интересно: она вернётся в одной брючине или в огромном носке? В конце концов, они же не терпят холод, хладнокровные твари!       На этом видео резко оборвалось, уступив место рекламе средства для чистки плотин. Джуди вытащила наушник и подняла взгляд. Её ум, отточенный на расследованиях, уже лихорадочно работал: городская легенда? Возможно. Но слишком много совпадений: дневник, убийство, мотив. И главное — полное отсутствие змей в Зверополисе. Она всегда считала это просто биологической особенностью, климатом… а если нет?       — Ник, — позвала она, не отрывая взгляда от экрана.       Тот, который уже собирал вещи, с готовностью отозвался, устав от бумаг:       — Что, наша бумажная сеть велосипедных воров наконец вывела на живого гангстера?       — Хуже. Послушай.       Она перемотала и включила звук на колонку, дав прослушать ключевой отрывок. Выражение лица Ника менялось по мере повествования бобрихи: от скептической усмешки до нахмуренных бровей, а затем до странной, задумчивой неподвижности.       Когда видео кончилось, в архиве повисла тишина.       — Ну и? — спросил Ник первым, разминая шею. — Очередной бред конспиролога, который слишком много ест коры. «В одной брючине» — это вообще шедеврально.       — Слишком много совпадений, Ник, — настаивала Джуди, тыча пальцем в планшет. — Дневник. Убийство. Исчезновение целого вида из города. Это не просто сплетня. Это… городской миф, у которого может быть реальное основание.       — Основание в виде горячего желания набрать просмотров, — парировал Ник, но уже без прежней уверенности. Он задумался. — Змей… Да, их тут действительно нет. И слава богу. терпеть не могу этих чешуйчетых.       — Хей! Это же дискриминация! — возмущённо всплеснула лапками Джуди, её уши отставили назад в привычном жесте защиты несправедливо обиженных.       Ник медленно повернул к ней голову. В его зелёных глазах не было злорадства, но была точная, неумолимая логика, и его голос прозвучал тихо, почти спокойно:       — А то, что ты носила с собой перцовый баллончик, специально помеченный «для лисов», когда мы только познакомились… это не дискриминация?       Удар пришёлся точно в цель, безжалостно и беззвучно. Джуди замерла. Её возмущение схлопнулось, как проколотый воздушный шарик. Рот приоткрылся, чтобы что-то возразить, но слова застряли в горле. Она вспомнила. Вспомнила тот самый ярко-красный баллончик, купленный «на всякий случай» её родителями. Вспомнила, как её пальцы сжимали его, когда она впервые столкнулась с Ником на улице. Она действовала из страха, из предубеждений, вбитых с детства. Она была убеждена, что это необходимо.       И он был абсолютно прав.       Она закатила глаза, но на этот раз не в раздражении на него, а в досаде на саму себя.       — Ты прав, — пробормотала она, опуская взгляд на свои лапы. — Чёрт. Ты прав. Это было ужасно. И глупо. И… дискриминационно.       — Ладно, — сказала она, снова поднимая планшет, но теперь её тон был другим — более вдумчивым, менее осуждающим. — Допустим, ты терпеть не можешь змей. А я боялась лис из-за кучи глупых сказок. Но это не значит, что эта история — полный бред. Это значит, что у нас у обоих есть слепые пятна. И что, может быть, именно поэтому мы должны копнуть глубже. Чтобы отделить реальную угрозу от… нашей собственной чепухи в голове.       — Ты страшно умная, когда захочешь, Морковка, — тихо сказал он, и в его голосе снова появились нотки старой, но теперь уже тёплой иронии. — Ладно. Отбросим личные антипатии. Подход «не нравится мне кто-то — не значит, что он автоматически преступник» я вроде как поддерживаю. Итак, у нас есть городская легенда про убийство из-за дневника. Что дальше? Гуглить «черепаха-горничная, 100 лет назад»?       Джуди уже печатала, её пальцы летали по экрану.       — Именно. И «исчезновение змей из Зверополиса». И «первое убийство в городе». Если это было хоть сколько-нибудь значимо, в старых газетах или городских хрониках должно что-то остаться. Даже если это замяли.       Но увы, их первоначальный энтузиазм быстро наткнулся на стену цифрового молчания. Статьи, которые они находили, были как клоны друг друга — переписанные, перефразированные, но одинаково расплывчатые. «Первое печальное происшествие в молодом городе», «Трагический инцидент в особняке Рысевичей», «Загадочное исчезновение слуги». Ни имён, ни деталей, кроме вида оружия — яда гадюки. Всё было покрыто плотным слоем вековой политкорректности и, вероятно, намеренного замалчивания. Разница между публикациями была лишь в стиле: одни подавали это как светскую трагедию, другие — как криминальную загадку, но суть оставалась одной и той же: «что-то случилось, но мы не скажем что».       — Это не просто замалчивание, — с досадой сказала Джуди, откидываясь на стул. — Это… стирание. Кто-то очень постарался, чтобы от этой истории не осталось ни одной конкретной детали.       — Или всем было просто наплевать, — мрачно предположил Ник, закрывая вкладку с очередной пожелтевшей электронной газетой. — Убили какую-то черепаху-слугу. Кто её запомнит? Город строился, бизнес кипел. Не до того было.       Он сказал это с горьковатым цинизмом, который, как знала Джуди, часто скрывал его собственную боль от того, что мир может быть несправедливым к «маленьким» и незаметным.

***

      Дом Ника в этот вечер был таким же, как и всегда — берлогой, выдолбленной в бетоне жизни. Он валялся на потрёпанном диване, уткнувшись в мерцающий экран телевизора, где беззвучно мелькали кадры какого-то боевика. Он не смотрел по-настоящему — это был просто движущийся фон, белый шум для мозга, уставшего от пыли и бесплодных поисков.       Вокруг царил контролируемый хаос, который можно было описать только как «берлога хронического одиночки». На низком столике перед диваном громоздилась стопка журналов про видеоигры и кино, некоторые раскрыты на рецензиях, другие служили подставками для кружек с давно высохшими остатками кофе. На полу у стены лежала груда DVD-дисков без коробок. Одежда — не грязная, но явно побывавшая в носке — висела на спинках стульев и дверных ручках. На полке пылились несколько сомнительных сувениров из его прошлой жизни: кривая статуэтка, будто бы древняя, и пара билетов на давно отыгравшие концерты.       Заходишь — и сразу чувствуется, что здесь живёт тот, кто давно махнул рукой на внешний лоск и удобства, предназначенные для гостей. Здесь нет «уютного беспорядка творческой личности». Здесь есть только функциональный (или нефункциональный) хаос того, кто возвращается сюда лишь чтобы перезарядиться в одиночестве, отгородившись от мира за дешёвой дверью под грохот слонов.       Но сегодня даже этот привычный хаос не приносил покоя. Ник ворочался, его взгляд скользил по экрану, не цепляясь за сюжет. В голове крутились обрывки: «черепаха-горничная», «первое убийство», пустые газетные статьи… и слова Джуди о стирании. Он знал, что такое — быть стёртым, быть невидимкой, чью историю никто не хочет знать. Его собственное прошлое до встречи с ней было таким же — тёмным пятном, которое удобнее игнорировать.       Он взял с тумбочки пульт, выключил телевизор. Внезапная тишина оглушила, её нарушал только далёкий рокот города. Он уставился в потолок, где трещина образовывала неопределенные очертания, похожие на змею. Он поморщился.       «Чешуйчатые…» — подумал он с привычным отвращением, но теперь к этому чувству примешивалось любопытство. Что если та змея сто лет назад… была не просто вором или убийцей? Что если у неё была своя причина? Он отогнал эту мысль. Но она вернулась.       С тоской он потянулся к телефону, потом остановился. Звонить ей так поздно? Сказать что?       «Привет, я тут в своей конуре думаю о чешуйчатых и стирании истории, как у тебя дела?»       Он фыркнул и отбросил телефон. Вместо этого он встал, прошёлся по комнате, поправил журнал, который вот-вот должен был упасть. Бесполезно. Тихо стало невыносимо. Включив на телефоне какую-то ненавязчивую музыку, он снова плюхнулся на диван, закрыв глаза.       Неожиданная вибрация телефона вырвала его из полудрёмы. Он с неохотой потянулся к экрану, ожидая спама или уведомления от банка. Но это было сообщение. От неизвестного номера, но с коротким, знакомым текстом: «Привет, Ник! Это Финна с работы! Как твои дела? 😊 Свободен завтра после смены?»       Ник замер, уставившись на светящиеся буквы. Он почувствовал не всплеск интереса, а тягостное, знакомое раздражение, смешанное с лёгкой брезгливостью. Ну вот, началось.       «Чтож она так прицепилась?» — мысленно взвыл он.       Но тут же сам себе ответил: он всё прекрасно понимал. Понял ещё в архиве, по тому, как она смотрела, как касалась, по этому навязчивому, дешёвому флирту. Он был для неё Ником Уайлдом, новым, экзотичным трофеем в полицейской форме. «Лис-полицейский» — достаточно редкое явление, чтобы привлечь внимание такой, как она. Плюс аура «плохого парня», попавшего в немилость — это всегда добавляло пикантности для определённого типажа.       От этой мысли становилось ещё более стрёмно. Не перед Финной, а перед… Джуди. Перед тем, как она видела эту сцену. Как эта лисичка крутила перед ним хвостом, как на птичьем базаре. Что она подумала? Что он ведётся на эту примитивную игру? Неловкость скрутила его желудок в тугой узел.       «Что за брачные игры? Он что, один лис в Зверополисе?» — с сарказмом подумал он.              Конечно, нет. Но для таких, как Финна, он был самым доступным и «понятным» вариантом на новом месте. Свой среди чужих, чужой среди своих. Идеальная мишень.       Он откинулся на подушки, закрыв глаза. Честно говоря, у Ника относительно давно никого не было. Почти год. Последние отношения… они были такими же поверхностными, как и всё в его жизни до Джуди. Лисичка, похожая на Финну — яркая, амбициозная, помешанная на статусе и деньгах. Он тогда ещё крутился в своих схемах, «мутил дела», как он это называл, а она была просто… красивым аксессуаром. Но для красивой картинки нужны были и красивые рамки — деньги, связи, уровень. И ему в какой-то момент осточертело это. Осточертело притворяться, осточертело выжимать из себя последнее, чтобы соответствовать чужим ожиданиям, осточертела эта пустота, звонкая, как фальшивая монета. Ничего глубокого он не чувствовал, да она, кажется, и не требовала. Они расстались при первой же возможности — без скандала, просто перестав звонить. Легко, как снять пиджак, который жмёт под мышками.       И сейчас, глядя на сообщение Финны, он чувствовал лишь усталую дежавю. Тот же запах, тот же вкус. Тот же путь в никуда.       Он вздохнул и, не открывая глаз, потянулся к телефону. Его палец повис над клавиатурой. Вежливо отказаться? Игнорировать? Написать что-то язвительное?       В итоге он просто стёр сообщение, не отвечая, и отложил телефон. Ответ был ясен без слов. У него уже есть то, что занимает все его мысли — сложное, нервное, безумное, но настоящее.       Он снова открыл глаза и уставился в потолок. Теперь его беспокоило не сообщение, а мысль: а что, если Джуди решит, что он такой же, как все лисы? Что он ведётся на таких, как Финна? Ему вдруг отчаянно захотелось завтра утром как-нибудь, между делом, бросить что-нибудь вроде: «Кстати, эта Финна сегодня спамила. Надоела». Просто чтобы прояснить позицию.       Но потом он передумал. Зачем? Это будет звучать как оправдание. Как будто ему важно её мнение на этот счёт. (А оно было важно. Чёртовски важно). Но показывать это — значит практически напрямую намекнуть на что-то Джуди. Или это он уже надумал? А на что намёк…? «Нет, не хочу об этом думать.»       Он перевернулся на бок, к стене. Завтра. Завтра будет новый день в архиве, новые бесплодные поиски и её сосредоточенное лицо напротив. И это было куда интереснее, чем любое свидание после смены. По крайней мере, для него.

***

      Следующая встреча с доктором Ламиной началась в той же удушливой атмосфере надушенного спокойствия. Мягкие пуфы, травяной чай, другие проблемные пары, копающиеся в своих немых конфликтах. Но на этот раз в воздухе между Ником и Джуди висело не просто напряжение от принуждения — висело нечто общее. Общая тайна, общее расследование, пусть и пока бесплодное. Это создавало странную связь, которую было трудно игнорировать.       Доктор Ламина, как всегда, была невозмутима. Её тёмные глаза мягко скользнули по ним, отмечая изменения. Ник не сидел в позе полного отстранения, а слегка наклонился вперёд, локти на коленях. Джуди не была столь же жёстко собранной, её взгляд иногда отвлекался, будто она обдумывала что-то постороннее.       — Добрый день, — начала лама своим тихим, ровным голосом. — На прошлой встрече мы едва начали. Сегодня я предлагаю немного изменить формат. Вместо того чтобы говорить о проблемах, давайте попробуем поговорить о… ресурсах. Что помогает вам оставаться напарниками, несмотря на трудности? Николас, может, вы начнёте?       Она обратилась к нему напрямую, и Ник почувствовал, как внутри всё съёживается. Говорить о чувствах? Вслух? Его первым импульсом было отшутиться. Но он сдержался.       — Ресурсы… — он медленно повторил, покупая время. Его взгляд встретился с взглядом Джуди. В её глазах не было ожидания чего-то грандиозного, лишь обычное, привычное внимание. Это немного помогло. — Наверное… то, что мы можем молчать вместе. Не так, как вот тут, — он кивнул на комнату, — а так, чтобы это не было неловко. Ну, почти не неловко. И… то, что мы дополняем друг друга. Я вижу то, чего не видит она. Она видит то, чего не вижу я. Даже в куче старых бумаг.       Он сказал это просто, без прикрас. И это была чистая правда. Доктор Ламина слегка кивнула, делая пометку.       — «Дополняем друг друга». Это важное осознание. Джуди, что вы думаете по этому поводу? Что для вас является ресурсом в этом партнёрстве?       Джуди подумала. Она хотела сказать «доверие» или «преданность делу», но это звучало бы слишком громко и официально.       — То, что он… непредсказуем, — наконец сказала она, и Ник поднял бровь. — В хорошем смысле. Он думает не так, как учат в академии. И это… вытаскивает меня из шаблона. Заставляет смотреть на вещи под другим углом. Даже если этот угол иногда вызывает желание схватиться за голову.       На её губе дрогнула улыбка. Ник в ответ позволил себе лёгкую усмешку.       — Это ценно, — заметила терапевт. — Признание силы различий. А теперь давайте поговорим о том, что эти «ресурсы» испытывают на прочность. Что произошло за последние дни, что вызвало напряжение? Даже небольшое.       Наступила пауза. И вот она, развилка. Можно было говорить об архиве, о скуке. Но Джуди, чья прямость иногда перевешивала осторожность, не выдержала. Тайна дневника и бесплодные поиски давили на неё.       — Мы… наткнулись на одну историю. Старую. Которая может быть связана с нашим… с текущей городской жизнью, — осторожно начала она.       Ник посмотрел на неё, предупреждающе. Не здесь, — пытался сказать его взгляд. Но было поздно.       — О, — мягко сказала доктор Ламина. — Это звучит интересно. И, судя по вашим позам, эта история вас обоих задела. Вы обсуждали её? Или каждый переживал её в одиночку?       — Обсуждали, — быстро сказал Ник, понимая, что отступать некуда. Лучше контролировать повестку. — Но это… не по делу. Просто любопытство.       — Любопытство, которое вас объединяет и одновременно беспокоит, — уточнила терапевт. — Николас, я вижу, вы напряглись, когда Джуди начала говорить. Вы боитесь, что об этом заговорят здесь? Или боитесь самой этой истории?       Лама попадала в самую точку с пугающей проницательностью. Ник почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он ненавидел, когда его читали как открытую книгу.       — История… про вещи, которые лучше оставить в прошлом, — пробормотал он. — И про предубеждения. В том числе мои собственные.       — Вы можете рассказать об этих предубеждениях? — спросила Ламина, и в её голосе не было осуждения, только интерес.       Ник колебался. Он посмотрел на Джуди.       — В этой истории фигурируют… змеи. А я… — он замялся, снова чувствуя ту детскую, иррациональную брезгливость, — …я их недолюбливаю. И Джуди указала мне, что это предубеждение. Как и у неё когда-то были предубеждения… против лисов.       Он выдохнул. Сказал. Вслух. Признал свою слабость не в узком кругу за обедом, а здесь, перед посторонним. И мир не рухнул. Странно.       Доктор Ламина кивнула, и в её глазах вспыхнуло что-то похожее на одобрение.       — Это очень честно. И очень важно — видеть свои собственные фильтры. А вы, Джуди, как отреагировали на это признание?       — Я… вспомнила, что когда-то сама была не лучше. И поняла, что мы можем ошибаться вместе. И искать правду вместе, несмотря на эти ошибки, — сказала Джуди твёрдо.       Терапевт улыбнулась — впервые за две встречи это была настоящая, тёплая улыбка.       — Кажется, вы сами только что назвали ваш самый главный ресурс. Не «молчание» или «дополнение», а способность видеть свои ошибки и продолжать движение вместе. Это основа любого здорового партнёрства. Личного или рабочего.       Слова терапевта повисли в воздухе, наполненные тихим, неумолимым смыслом. Они отозвались в Нике странным эхом, и прежде чем он успел обдумать, с его губ сорвалась нервная, отрывистая усмешка:       — Ха! Какого ещё личного?       Фраза вылетела громче, чем он планировал, и прозвучала не как вопрос, а как саркастичный вызов самой идее. И в тот же миг внутри у него всё сжалось в ледяной комок паники. «Что?! Что я несу?!» — пронеслось в голове со скоростью мысли. Он почувствовал, как его уши прижимаются к голове, а по щекам разливается предательский жар. Он бросил быстрый, испуганный взгляд на Джуди.       Джуди, услышав его реплику, слегка вздрогнула. Она повернула к нему голову, и на её лице застыло выражение не столько обиды, сколько полнейшего, немого изумления. Её брови взлетели. Она словно ждала, что он сейчас рассмеётся и скажет что-то вроде «шучу, конечно», переводя всё в привычную плоскость иронии. Но он не сказал. Он просто сидел, слегка вытаращившись, пойманный на месте преступления собственной глупостью.       Доктор Ламина не изменилась в лице. Она лишь слегка наклонила голову, изучая его реакцию, как энтомолог — редкое насекомое.       — Я использовала общепринятый термин, — мягко пояснила она. — «Личное партнёрство» может означать дружбу, близкие отношения вне работы. Что в этом вопросе задело вас, Николас?       «Всё!» — кричало внутри него. «То, что ты подглядела то, о чём я даже думать боюсь! То, что это прозвучало так… естественно. Как будто это вообще вариант».       — Ни-ничего не задело, — выдавил он, пытаясь вернуть контроль над голосом, но он звучал неестественно высоко. — Просто… мы же коллеги. Напарники. Зачем смешивать? И так проблем хватает.       Он сказал это, глядя в пол, на свои собственные лапы, сжатые в кулаки. Он чувствовал на себе взгляд Джуди — тяжёлый, вопрошающий. Ей было не до изумления теперь. Ей было интересно. Опасно интересно.       — Я не смешиваю, — всё так же спокойно продолжала терапевт. — Я лишь констатирую, что принципы здорового взаимодействия универсальны. Но ваша реакция, Николас, очень показательна. Она говорит о том, что сама возможность рассмотрения ваших отношений в каком-либо ином ключе, кроме строго профессионального, вызывает у вас сильное сопротивление. Или, возможно, страх.       Страх. Да, это было то самое слово. Ледяной, тошнотворный страх. Не перед Джуди. А перед тем, что может произойти, если эти едва уловимые, тщательно скрываемые чувства вырвутся наруху и разрушат хрупкое равновесие, которое они с таким трудом выстроили. Он боялся потерять её. Не как напарника, а как…       — Может, хватит на сегодня копаться в головах? — резко, почти грубо предложил он, вставая. Его движения были скованными. — У нас, знаете ли, архив ждёт. Городские тайны сам себя не раскроют.       Он не смотрел на Джуди, но чувствовал, как она медленно поднимается следом. Доктор Ламина не стала его удерживать.       — Как знаете. Приятного вам вечера, Николас.       Они вышли в коридор. Дверь закрылась, отсекая запах трав и спокойные интонации терапевта. Тишина в пустом холле давила на уши.       Ник шёл быстро, почти бежал, но Джуди легко догнала его, поравнявшись.       — Эй, — тихо сказала она.       Он не ответил, глядя прямо перед собой.       — Ник, — она дотронулась до его локтя, и он вздрогнул, как от удара током, остановившись.       Он наконец посмотрел на неё. Её лицо было серьёзным, без намёка на насмешку.       — Что там было? — спросила она прямо. Не «что с тобой?», а именно — «что там было?». Как будто она понимала, что в его вспышке был смысл, который ей нужно расшифровать.       Он открыл рот, чтобы отшутиться, сказать что-то про «дурацких психологов», но слова застряли. Он видел её глаза — тёмно-фиолетовые, внимательные, ждущие честности.       — Извини, просто мне показалось, что она… не так поняла наши взаимоотношения. — Ник произнёс это быстро, глядя куда-то мимо её плеча, на потрескавшуюся штукатурку стены. — И что-то там психологически надумала. Так ещё и ляпнула при всех. Я её не так понял, вот и всё.       Он сделал жест, будто отмахиваясь от назойливой мухи, пытаясь придать своим словам лёгкость, которой не было в его голосе. Это была ложь. Не злая, не корыстная, а защитная — хлипкий частокол, который он спешно возвёл на месте рухнувшей стены своей откровенности.       Джуди не ответила сразу. Она смотрела на него, и в её фиолетовых глазах не было прежнего простодушного принятия. Был анализ. Она слышала разницу между тем, что он сказал сейчас, и тем, что вырвалось у него в кабинете — тем raw, испуганным «я испугался». Тогда это было искренне. Сейчас — нет. Это был привычный Ник, мастер уверток и полутонов.       Молчание затянулось, стало неудобным. Ник почувствовал, как под её взглядом его самодельная броня начинает трещать.       — Что? — выдавил он, наконец встретившись с её глазами, и в его собственном голосе прозвучала оборонительная нотка.       — Ничего, — тихо ответила Джуди.       И развернулась. Не резко, не со скандалом, а просто — конец разговора. Она направилась к выходу со здания, чётким, быстрым шагом, каким всегда шла на задание или от неловкой ситуации. Её спина была прямой, уши слегка опущены, но не поникшие — собранные.       — Джу… — имя сорвалось с губ Ника, но застряло в горле, не став полнозвучным зовом. Его лапа непроизвольно дёрнулась вперёд, но он сжал её в кулак и опустил. Что он мог сказать? Попросить прощения? Объясниться? Он только что сам всё испортил своим враньём. Любое слово сейчас прозвучало бы как оправдание или, что хуже, как давление.       Он стоял, как идиот, в пустом холле, провожая её взглядом, пока стеклянная дверь не закрылась за ней, отрезав её фигуру от него. Чувство было отвратительным — смесь стыда, досады и той самой паники, которую он только что пытался скрыть. Она ушла. И он её отпустил.       «Чёрт. Ненавижу мозгопрова,» — прошипел он про себя, шаря в кармане за сигаретой, которой не было уже год. Рука дрожала. Эта мысль была не оскорблением в её адрес, а горьким самоедством. «Где твоя хвалёная изворотливость, Уайлд? Где твои слова, которые всегда находились? Сливной бачок. Просто слил всё в никуда одним дурацким враньём.»