Глава 9 «Диагноз: любовь»

      Горький комок подступил к горлу. Что ж, раз так…       — Ладно, — произнёс он, и его собственный голос прозвучал ему чужим, плоским, как монета, которую бросают на прилавок. — Встретимся у выхода в конце дня.       Финна вспыхнула торжествующей улыбкой. Она потянулась, будто нечаянно, и провела кончиком хвоста по его руке.       — Не опаздывай, — прошептала она, и её голос стал тёплым и сиплым. Затем она развернулась и ушла, её походка была откровенно победной, каждый взмах хвоста будто выписывал в воздухе: «Он мой».       Тяжёлая тишина, густая от пыли и невысказанного, опустилась на них. Первой её нарушила Джуди. Она не отрывала глаз от бумаги, её голос прозвучал ровно, почти методично:       — Как я и сказала. Детский сад.       — Тебе смешно? — Ник обернулся к ней. Раздражение, которое он пытался подавить, прорвалось наружу, окрасив слова резкими, колючими краями.       Наконец-то она подняла на него взгляд. В её фиолетовых глазах не было ни злорадства, ни обиды. Было холодное, почти аналитическое наблюдение.       — Да, — честно призналась она. — А тебе нет? Сам устроил этот цирк, сам в нём и выступаешь. Теперь — сам и гуляй с дрессировщицей.       В нём что-то ёкнуло — болезненно и гневно. Обида, стыд и та самая, знакомая по детству, ярость от несправедливости («Но я же не для этого!») сплелись в тугой узел. Хорошо. Раз она видит в этом только спектакль, только его лисью уловку… Если она решила занять место зрителя в первом ряду, он устроит такое шоу, что она поверит. Задрожит. Уйдёт с этого ржавого стульчика, на который сама же и уселась.       Он медленно, с преувеличенной небрежностью облокотился о её стол, нарушая её личное пространство. Его ухмылка вернулась — шире, острее, откровеннее.       — А знаешь, Морковка, — начал он, растягивая слова, и в его голосе зазвучали те самые, бархатные, опасные обертоны, которые он давно не использовал, — может, оно и к лучшему. Я, если честно… давненько на свидания не ходил. Засох, как старый кактус в архиве.       Он позволил своему взгляду, томному и оценивающему, скользнуть по ней, будто сравнивая с невидимым идеалом. Это был низкий удар, и он знал это.       — А Финна… — он сделал паузу, прикусив нижнюю губу, изображая раздумье, — …ну, ты же видела. Яркая. Настойчивая. Не скрою, льстит такое внимание. Плюс, понимаешь… — он понизил голос до интимного, конфиденциального шёпота, наклоняясь чуть ближе, чтобы она не пропустила ни слова, — …инстинкты, Морковка. Лисьи инстинкты. Шёрстка блестит, хвостик виляет… Тяжело сопротивляться зову природы. Особенно когда вокруг одна пыль да старые бумаги.       Он наблюдал за ней. Ждал, как она взорвётся, как вспыхнут её глаза, как она назовёт его лицемером или циником. Ждал хоть какой-то искренней реакции — гнева, презрения, чего угодно, кроме этого ледяного спокойствия.       Джуди слушала, и её нос начал подрагивать. Но она не взорвалась. Она откинулась на спинку стула, скрестила лапы на груди и… фыркнула. Звук был коротким, полным такого немого, всепонимающего презрения, что у Ника похолодело внутри. Затем она медленно, преувеличенно закатила глаза, будто наблюдала за особенно глупым трюком в дешёвом цирке.       И в этот момент в её уверенности появилась трещина. Маленькая, почти невидимая. Та самая тень сомнения, которую он хотел увидеть. Она мелькнула в глубине её глаз, прежде чем она отвела взгляд к окну, к грязно-жёлтому небу промзоны.       Может, он и не мстил ей? Может, в этом дурацком флирте с Финной была не только расчётливая игра, не только попытка её задеть? Может… в его словах о «лисьих инстинктах» и тоске по вниманию была капля горькой правды? Та правда, что сидела где-то глубоко в этом одиноком, замкнутом лисёнке, который научился выживать шутками и масками, но так и не научился просто… быть нужным.       Она отвернулась, чтобы он не увидел, как это сомнение разъедает её собственную, такую ясную до этого, картину происходящего. Чтобы не увидел, как её собственная, непрошеная и безумно раздражающая ревность, которую она отрицала даже перед собой, вдруг зашевелилась, уколов её острым, ядовитым жалом.       — Что ж… В любом случае, завтра мы к Рысевичам. Операция. Так что постарайся прийти домой хотя бы к утру. И чтобы голова не болела.       Это был последний, контрольный выстрел. «Операция». «Рабочее состояние». Она ставила всё обратно на профессиональные рельсы, сводя его возможное «свидание» к уровню досадной помехи в графике, как визит к стоматологу.       Ник медленно выпрямился, отходя от её стола. Его усмешка застыла, стала острой и безрадостной, как лезвие бритвы.       — Хорошо, мамочка, — произнёс он, и в этом слове была концентрированная ядрёная смесь сарказма, обиды и горькой насмешки над самим собой. Он кивнул, делая вид, что внимательно её изучает. — Как всегда. За двоих всё порешала. Молодец.       Он сделал паузу, давая этим словам висеть в воздухе, отравляя атмосферу. В его зелёных глазах не было привычного озорства — только плоская, холодная горечь.       — Как знаешь. — это была не уступка, а отстрел. Отказ от дальнейших объяснений, споров, оправданий. Раз она всё уже решила за него — кто он, что он чувствует, что у него на уме — так тому и быть.       — И ещё, — её голос прозвучал непривычно тихо, почти неуверенно, прежде чем она взяла себя в руки и сделала его снова ровным, деловым. — У нас сегодня зверотерапевт. В четыре. Если ты не забыл.       Она не смотрела на него, проводя пальцем по строке в открытой папке, как будто проверяла данные.       Со стороны Ника последовала пауза. Не молчание — именно пауза, намеренная и тягучая, будто он взвешивал, удостоить ли её ответом. Потом раздался короткий, сухой щелчок застёжки его планшета.       — Да. Помню, — произнёс он. Голос был ровным, безжизненным, как голос автоответчика. Ни намёка на обычную иронию по поводу «ламы-зануды».       Его тон, эта ледяная вежливость, заставили её наконец поднять на него взгляд. Он собирал вещи в портфель с методичной медлительностью, его профиль был обращён к ней, но взгляд упорно избегал встречи. Это была не обида — это было отстранение. Полное и бесповоротное. От этого стало по-настоящему страшно. Страшнее, чем от его гнева.       Она почувствовала, как по спине пробежал холодок. Ей снова захотелось всё исправить, вернуть под контроль. Сказать то самое, что могло бы сломать эту ледяную стену.       — Слушай, можешь, пожалуйста, в этот раз… — она начала, и в её голосе прорвалась та самая, сдерживаемая тревога, — …просто не… не срывайся с места?..       Но он перебил её. Резко, почти грубо. Не повышая голоса, а, наоборот, сделав его ещё более плоским и окончательным.       — Сегодня буду спокойнее ленивца на валериане, — заверил он, щёлкнув последним замком на портфеле. Он поднял на неё взгляд, и в его зелёных глазах не было ни вызова, ни обиды. Была пустота. Выжженная пустота профессиональной вежливости. — Не переживай. Будем сидеть, кивать и говорить правильные слова. Всё по протоколу, офицер Хоппс.       Он произнёс её титул не как шутку, а как формальное обращение. Как барьер.       Кабинет доктора Ламиной сегодня пах не только ванилью и травами, но и тяжёлым, невысказанным предчувствием. Мягкие пуфы, казалось, впитали в себя напряжение прошлых встреч, а тихая музыка звучала не успокаивающе, а назойливо, как фон в лифте.       Ник и Джуди сидели рядом, но между ними зияла пропасть. Джуди держалась с привычной, немного натянутой собранностью, но её взгляд то и дело украдкой скользил в сторону напарника. А он… Он был воплощением своего обещания.       Ник сидел на своём пуфе с безупречной, почти неестественной расслабленностью. Его поза не была закрытой — руки лежали на коленях, спина прямая, но не напряжённая. Он смотрел куда-то в пространство перед доктором Ламиной, его взгляд был чистым, внимательным и абсолютно пустым. Ни тени привычной скептической усмешки, ни огонька скрытого раздражения, ни даже намёка на скучающее терпение. Его лицо было спокойной, вежливой маской.       Доктор Ламина, наблюдая за ними, слегка склонила набок свою длинную шею. Её тёмные глаза, обычно полные тёплого внимания, сегодня стали более пристальными, аналитическими.       — Добрый день. Я чувствую, атмосфера сегодня… иная, — начала она мягко. — Николас, я заметила большую перемену в вашей энергии. Вы выглядите очень… сосредоточенным. Хотите поделиться, что происходит?       Ник повернул к ней голову ровно настолько, насколько это было вежливо необходимо.       — Всё в порядке, доктор. Просто готов слушать и работать над нашими… партнёрскими динамиками, — ответил он. Его голос был ровным, приятным, идеально модулированным. В нём не было ни сарказма, ни задора, ни усталости. Это был голос хорошо составленного официального отчёта.       Джуди почувствовала, как по её спине пробежали мурашки. Это было ужасающе. Хуже, чем если бы он взорвался.       — Рада это слышать, — сказала Ламина, но в её голосе прозвучала лёгкая, профессиональная настороженность. Она умела различать искреннее участие и ритуальное выполнение долга. — Джуди, а что чувствуете вы, глядя на эту… новую собранность вашего напарника?       Джуди замерла. Она не могла выдать свою тревогу, не могла сказать: «Мне страшно, потому что его нет здесь». Это прозвучало бы как слабость, как нарушение его «протокола».       — Я… — она запнулась, что с ней случалось редко. — Я замечаю перемену. И стараюсь её уважать.       — «Уважать перемену», — повторила терапевт, делая пометку. — Интересная формулировка. Это звучит так, будто вы видите стену и решаете не пытаться её обойти, а просто признать её существование. Николас, эта «стена» — часть вашего сегодняшнего подхода к работе над отношениями?       Ник мягко улыбнулся. Улыбка была вежливой, ровно настолько, чтобы быть социально приемлемой, и абсолютно не достигающей глаз.       — Я бы назвал это не стеной, а… соблюдением дистанции для эффективного взаимодействия, — сказал он, и каждое слово было выверено, как бухгалтерский отчёт. — Иногда эмоции мешают ясности. Сегодня я сосредоточен на ясности.       Он сказал это, и в комнате словно похолодало. «Соблюдение дистанции». Он не просто отстранился — он оформил это отстранение в философию. И озвучил её спокойным, разумным тоном, против которого невозможно было возразить, не показавшись истеричным.       Джуди сжала пальцы на коленях. Он выигрывал. Он играл по её же правилам — правилам холодного профессионализма, контроля и «протокола» — и делал это безупречно, выставляя её собственную тревогу в дурном свете.       Доктор Ламина смотрела на него долгим, проницательным взглядом. Она видела не «ясность», а глубокую эмоциональную диссоциацию. Защитный механизм, доведённый до совершенства. Он не сопротивлялся терапии. Он просто… вышел из игры, оставив вместо себя говорящую куклу.       — Ясность — ценная цель, — наконец произнесла она, и в её голосе впервые зазвучала едва уловимая грусть. — Но иногда то, что мы принимаем за ясность, на самом деле является… эмоциональным отключением. И это может быть ещё более разрушительным для связи, чем открытый конфликт.       Ник кивнул, как кивает студент, принимающий к сведению мнение преподавателя. Ни согласия, ни возражения. Просто кивок.       — Благодарю за проницательность, доктор. Мы обязательно это обдумаем.       Он произнёс это «мы», но было ясно, что под этим «мы» он подразумевал не себя и Джуди, а себя и некую внутреннюю инструкцию. Сеанс продолжался, но его суть свелась к монологам Джуди и доктора Ламиной. Ник изредка вставлял корректные, неуловимо формальные реплики: «Это интересная точка зрения», «Я понимаю, о чём вы», «Мы можем попробовать этот подход».       К концу часа Джуди чувствовала себя так, будто час просидела в комнате с очень вежливым, очень компетентным голограммным помощником. Всё было правильно. И всё было совершенно невыносимо.       Когда Ламина объявила об окончании сеанса, Ник встал первым, поправил пиджак и кивнул терапевту.       Первой из кабинета выскочила Джуди, едва сдерживая рывок, чтобы не побежать. Ей нужно было воздух, нужно было пространство, нужно было уйти от этого ледяного призрака в теле Ника. За ней, перешёптываясь и бросая любопытные взгляды, потянулись и остальные «коллеги» по несчастью — дикобраз, газель, лев с капибарой.       Ник уже сделал шаг к выходу, его мысли уже были на вечернем «свидании» с Финной — на этой идеальной отмычке, чтобы окончательно захлопнуть дверь перед собственными чувствами.       — Николас, — мягкий, но неотступный голос Ламиной остановил его в дверном проёме. — Можно вас на минуту?       Он обернулся, сохраняя маску вежливого интереса.       — Боюсь, меня ждут, доктор. Личные дела. — Он сделал ударение на последних словах, давая понять, что это не отговорка, а факт, граничащий с вызовом: «Видите? У меня есть жизнь вне этих стен. И она не про вас».       Доктор Ламина не моргнула. Она смотрела на него тем проницательным, безжалостно-добрым взглядом, который видел сквозь все брони.       — Я понимаю. Именно поэтому я не хотела озвучивать свои наблюдения при всех, — сказала она тихо. — Но теперь, когда мы наедине… Я вижу, что происходит. И это не про «соблюдение дистанции для ясности».       Она сделала паузу, давая словам просочиться сквозь его защиту.       — Межвидовая привязанность, — она поправилась, — а тем более — любовь, это невероятно сложная территория. Социальное давление, внутренние предубеждения, страх быть непонятым… или отвергнутым. Я это понимаю.       Слово «любовь» прозвучало в тишине кабинета, как выстрел. Ник вздрогнул, будто его ударили током. Всё его выстроенное равновесие, вся ледяная броня дала трещину. Его вежливая маска дрогнула, обнажив на миг чистое, животное потрясение. Он даже отступил на полшага назад.       — Я… не знаю, о чём вы, — выдавил он, но его голос уже был не таким ровным. В нём слышалась хрипотца, попытка загнать обратно вырвавшийся наружу испуг.       — Прошу, присядьте, — сказала Ламина не как терапевт, а почти как уставший, но неравнодушный свидетель. Её жесту к пуфу не было приказа — это была просьба.       Ник колебался. Каждая клетка его тела кричала бежать. Но что-то в её взгляде, в этой неожиданной, безоценочной прямоточности, пригвоздило его к месту. Словно она одним предложением назвала болезнь, от которой он годами лечился шутками и сарказмом.              Медленно, почти против своей воли, он отступил от двери и уселся на ещё тёплый пуф, сгорбившись, на этот раз по-настоящему.       — Как давно? — спросила она просто, когда он устроился. Не «испытываете ли вы чувства», а именно — «как давно». Она исходила из того, что факт уже установлен. Оставались лишь детали.       — Доктор, вы что-то неправильно… — начал он, снова пытаясь отгородиться, но его голос сорвался. Он провёл лапой по лицу, смывая остатки холодной маски. — Это не… Мы просто напарники. Хорошая команда. И да, мы близки, но это…       — …но это «просто» дружба? Рабочая химия? — мягко закончила за него Ламина. — Николас, сегодня вы продемонстрировали один из самых изощрённых механизмов бегства от эмоций, которые я видела. Полную диссоциацию. Звери так себя ведут не когда им всё равно, а когда им слишком не всё равно. Когда чувства настолько сильны и пугающи, что единственный способ сохранить рассудок — отрицать их существование. Вы не отстранились от Джуди сегодня. Вы отстранились от себя.       Он сидел, уставившись в узор на ковре, его уши были прижаты. Каждое её слово било точно в цель, разбивая в щепки все его хлипкие оправдания.       — Вы боитесь, — продолжила она, и её голос стал ещё тише, — что если признаете это, даже перед собой, то разрушите то хрупкое равновесие, которое у вас есть. Боитесь её реакции. Боитесь насмешек мира. Боитесь, что это сделает вас уязвимым. И поэтому… вы выбираете уязвить её первым. Холодностью. Потому что если вы станете причиной её боли первым, то её возможный отказ уже не сможет ранить вас так сильно. Это старая, детская логика раненого сердца.       — Что вы этим хотите мне сказать? — его голос прозвучал хрипло, почти шёпотом. Это не был вопрос. Это был выдох, последняя попытка ухватиться за что-то твёрдое в этом внезапном эмоциональном обвале.       Доктор Ламина не отвечала сразу. Она дала ему время, позволила этому вопросу, этой боли, зазвучать в тишине. Потом она наклонилась чуть вперёд, её движения были плавными, не нарушающими хрупкое пространство между ними.       — Я не знаю, за что вы так наказываете свою напарницу, Николас, — сказала она мягко, но безжалостно точно. — Может, за то, что она видит вас настоящего? За то, что своим упрямым, ярким существованием она заставила вас снова чувствовать, а это страшно для того, кто привык жить за броней. Но одно я знаю точно.       Она сделала паузу, глядя ему прямо в глаза.       — Издеваться над собой — у вас точно не должно быть причин. Вы не заслуживаете этого наказания. Ни за своё прошлое, ни за свои чувства, ни за то, кем вы являетесь.       Ник отвел взгляд, его челюсть напряглась. Слышать такое было… невыносимо. Потому что это шло вразрез со всем, во что он верил о себе долгие годы.       — А что касается межвидовых отношений… — Ламина продолжила, и в её голосе впервые прозвучала лёгкая, тёплая нота, почти улыбка. — Это совершенно не такая редкость, как принято считать в публичном поле. Просто о них не кричат с газетных полос. В этом городе, в этом самом здании, может, есть пары, о которых вы и не подозреваете. Волк и овца? Были случаи. И требует работы, но возможно. — Она слегка пожала плечами. — Общество любит простые ярлыки и пугающие сказки. Но реальность… реальность всегда сложнее и разнообразнее. «Лис и крольчиха» — в глазах предрассудков звучит как шутка или кошмар. Но в жизни двух конкретных, взрослых, упрямых и храбрых существ, которые нашли друг в друге опору… это просто их история. И только они решают, какой ей быть.       Она откинулась на спинку кресла, её тёмные глаза смотрели на него с бездонным пониманием.       — Страх — это нормально. Боль прошлого — реальна. Но прятаться за холодностью и причинять боль той, кто, как мне кажется, вовсе не хочет вас ранить… это не защита, Николас. Это саморазрушение. И саботаж того хорошего, что у вас уже есть.       — И что вы мне советуете? — спросил он тихо. Вопрос был лишён вызова. Это была просьба о карте для территории, на которую он боялся ступить.       Доктор Ламина улыбнулась — не широко, а с лёгкой, ободряющей теплотой.       — Во-первых, отпустить самокопания. Прекратить бесконечно копаться в себе, выискивая причины, по которым это «неправильно», «невозможно» или «глупо». Чувства — не логическая задача. Их не нужно доказывать или обосновывать. Их нужно просто признать фактом вашего внутреннего ландшафта.       Она сделала паузу, давая этому устаканиться.       — Во-вторых, дать вашим отношениям идти своим чередом. Перестать их гиперконтролировать, пытаясь либо задушить в зародыше, либо искусственно подстегнуть. Позвольте им быть тем, что они есть сейчас: партнёрством, дружбой, связью, в которой уже есть доверие и забота. Это прочный фундамент. Не пытайтесь снести его, потому что мечтаете о другом здании. Позвольте ему просто быть опорой.       Ник слушал, не отрывая взгляда. Его поза постепенно расслаблялась, плечи опустились, будто с них сняли невидимый груз постоянной бдительности.       — И в-третьих, — Ламина произнесла следующее особенно мягко, но чётко, — сказать о своих мыслях и чувствах вслух… но лишь тогда, когда вы сами поймёте, что готовы это произнести. Не как оружие, не как исповедь под давлением, не как попытку манипулировать. А как простой, честный обмен. Когда слова перестанут быть рискованным прыжком в пропасть, а станут… следующим естественным шагом на пути, который вы уже идёте вместе.       Она наклонилась чуть вперёд, и её голос приобрёл оттенок личной, почти дружеской откровенности.       — Мне кажется, если быть совершенно честной… Джуди не совсем понимает вашу игру. Для неё всё выглядит так, будто вы пытаетесь усложнить ваши отношения из чистой прихоти или упрямства. Она может видеть в вашей холодности или флирте с другими… обиду на неё саму, каприз или даже скуку. Но никак не признак того, что вы чувствуете к ней нечто настолько глубокое, что это вас пугает. Она считывает симптомы, но не видит болезни. И от этого ей ещё больнее.       Лама замолчала, давая ему осознать всю горькую иронию ситуации: его попытки защитить себя от боли отвержения выглядели как безразличие или жестокость, отталкивая как раз того, кого он так боялся потерять.              — Не давите, — тихо, но настойчиво попросила она в заключение. — Ни на неё, заставляя её разгадывать ваши ребусы. Ни на себя, требуя немедленных решений и ясности. Дайте время. И пространство. В том числе — пространство для ошибок. Ваших и её.       Ник медленно кивнул. Это был не кивок согласия с абстрактной идеей, а кивок человека, который принял к сведению конкретные инструкции. Тяжёлые, пугающие, но хотя бы понятные.       — Спасибо, — сказал он снова, и на этот раз в этом слове было больше облегчения, чем горечи. Он встал, и в его движениях появилась новая, чуть менее скованная плавность. — Я… попробую.       — Этого и достаточно, — улыбнулась Ламина. — До следующей недели, Николас.       Он вышел, и дверь закрылась за ним уже не как ловушка, а просто как дверь. В коридоре его ждала пустота и тишина, но теперь они не давили. И с этим покоем пришло первое, тихое решение. Свидание с Финной теперь казалось не оружием или побегом, а просто… дурным, ненужным жестом. Жестом, который причинит боль не только Джуди, но и, как теперь стало ясно, ему самому. Он достал телефон. Предстояло сделать первый, маленький шаг. Не к Джуди. К самому себе.       Он шёл по коридору к лифтам, ощущая странную, новую тишину внутри себя. Не пустоту, а затишье после бури. В одной руке он сжимал телефон, большим пальцем другой строчил короткое сообщение:

«Буду не поздно. Не переживай.»

      Он нажал «отправить» Джуди, и это действие, такое простое, казалось первым честным поступком за последние сутки. Ни издёвки, ни холодности.       Лифты вот-вот прибыли, когда из-за угла служебной лестницы, почти на полном ходу, вылетела Финна. Они столкнулись почти лоб в лоб, и Ник инстинктивно отшатнулся, чтобы не наступить ей на лапы.       — Ой! Ник, вот ты где! — её лицо сразу же расплылось в ослепительной, оживлённой улыбке. Она выглядела возбуждённой, её глаза блестели. — Я уже думала, ты решил от меня спрятаться в этом бумажном склепе навсегда! Готов к нашему маленькому приключению?       Она игриво толкнула его плечом, и в её голосе звенело предвкушение. Она уже представляла, как они будут пить коктейли, как она будет смеяться его колкостям, как все увидят их вместе — яркую, эффектную пару, которая не боится быть на виду.       Ник отступил ещё на полшага, создавая дистанцию. Его первым импульсом было натянуть старую, удобную маску — сорвать с губ лёгкую, ничего не значащую ухмылку, бросить что-нибудь двусмысленное. Но слова доктора Ламиной висели в воздухе вокруг него, как щит: «Не давите. И не саботируйте то хорошее, что у вас уже есть».       Он не улыбнулся. Его выражение оставалось спокойным, даже серьёзным.       — Финна, слушай, — начал он, и его голос звучал не грубо, но твёрдо, без привычных игривых обертонов. — Насчёт сегодня…       Она сразу же почуяла неладное. Её улыбка не исчезла, но стала более натянутой, внимательной. Она сделала шаг вперёд, сокращая дистанцию, которую он только что создал.       — Что «насчёт сегодня»? Ничего страшного, мы же просто поболтаем, расслабимся после этой дурацкой терапии, — затараторила она, пытаясь легкомысленным тоном сгладить нарастающую напряжённость.       — Именно поэтому, — мягко, но неумолимо парировал Ник. — После терапии… я понял, что мне нужно другое. Не расслабление в баре. Мне нужно… разобраться с некоторыми вещами. Самому.       Финна замерла. Её хвост, который только что вилял в предвкушении, застыл, а затем медленно опустился.       — «Разобраться», — повторила она, и её голос потерял весь свой блеск, стал плоским. — Самому. Понятно. Это про ту крольчиху, да?       Она не спросила. Она констатировала. Её глаза, такие яркие и открытые секунду назад, сузились, стали оценивающими и холодными. В них не было обиды влюблённой — было раздражение профессионала, чей расчётливый ход был неожиданно переигран.       Ник не стал ни подтверждать, ни отрицать. Он просто стоял, выдерживая её взгляд.       — Это про меня, Финна. И про те вещи, которые я пытался не замечать. Использовать кого-то, даже в таком приятном деле, как выпить вместе, чтобы не думать о другом… это нечестно. По отношению к тебе. И по отношению ко мне.       Он сказал «использовать». И это было правдой, которую они оба понимали. Их «флирт» с самого начала был игрой в одни ворота — она видела в нём трофей и развлечение, он видел в ней отмычку от собственных чувств.       Финна фыркнула, скрестила лапы на груди. Её поза стала закрытой, защитной.       — Ну что ж, благородно, — процедила она, и в её голосе зазвучала язвительность. — Нашёлся полицейский с совестью. Ну ладно. Твое дело. Только не жалей потом, когда эта твоя «разборка» закончится ничем, а я буду уже занята.       Она бросила это как последнюю, мелкую стрелу, развернулась и зашагала прочь, её каблуки отчётливо стучали по кафелю. Её уход был не драматическим, а деловым. Карта бита, время не тратить.