Глава 12 «Разлом»

      Джуди добралась до вершины скалы первой. Её пальцы, поцарапанные и замёрзшие, дрожащими движениями развязала узел на поясе, и верёвка бессильно упала вниз, в темноту. Она даже не обернулась. Не дожидаясь, она шагнула в зияющий чёрный проём, который когда-то был парадным входом отеля «Медовый месяц».       Ник, поднявшись последние метры, обнаружил лишь болтающийся конец верёвки и пустую площадку. Тревога, едва утихшая после ссоры, снова сжала его горло ледяной рукой.       — Морковка? — тихо окликнул он, его голос был хриплым от напряжения и подъёма.              Ответом ему была лишь завывающая на высоте позёмка, гуляющая среди руин.       Он тяжело вздохнул, почувствовав вкус пыли и безнадёжности, и последовал за ней внутрь.       Заброшенный отель был царством теней и скрипящих под ногами обломков. Он зашёл в вестибюль, где когда-то сверкали хрустальные люстры, а теперь с потолка свисали клочья штукатурки.       — Джуди! — позвал он громче, и его голос унёсся эхом по пустым коридорам, но вернулся к нему без ответа. Она исчезла, поглощённая мраком и своей одержимостью.       Тем временем Джуди, двигаясь наощупь и по чутью, нашла то, что искала. На пыльном полу лестничного пролёта блестели, словно рассыпанные самоцветы, сброшенные чешуйки — бирюзовые, изумрудные, медные. Она пошла по этому следу, как по нити Ариадны, ведущей в самое сердце лабиринта. На одном из этажей она наткнулась на импровизированное логово: груду старых, но чистых одеял, сложенных в гнездо, и самодельный светильник из консервной банки рядом. Здесь кто-то жил. Совсем недавно.       Ник, ушедший в противоположное крыло, бродил среди призраков прошлого. Его взгляд скользил по отклеившимся обоям, сломанной мебели. И тогда он увидел её — старую, пожелтевшую картину в раме, висящую криво на одной жилке обоев. На ней была изображена... зебра, обнимающая волка. Они смотрели не на зрителя, а друг на друга. Счастливые. В этом жесте, в этой старой, наивной живописи, было столько тихой, запретной надежды, что его сердце сжалось от внезапной, острой боли. «Межвидовое... Не сказка. Было. Когда-то было...»       И в этот момент пол под его ногами издал предсмертный хруст. Деревянные доски, прогнившие от времени и влаги, не выдержали. С оглушительным треском они провалились, унося с собой облако пыли. Ник инстинктивно рванулся вперёд, его когти впились в уцелевшие края провала. Он повис над чёрной дырой, отчаянно цепляясь.       Задыхаясь от пыли, он посмотрел вниз. И его кровь стыла в жилах. Прямо под ним, аккуратно припаркованный, стоял длинный белый лимузин. Безупречно чистый, с тонированными стёклами. Это был не автомобиль заброшки. Это был их автомобиль. Рысевичей.       Ужас, острый и безошибочный, пронзил его. Это не было совпадением. Их нашли.       — Морковка! — его крик теперь был полон не беспокойства, а чистой, животной паники. Он выкарабкался из провала и побежал, не разбирая дороги, снося плечом гнилые двери, его голос рвал тишину: — МОРКОВКА!       А Джуди в это время стояла в одной из комнат, превращённой в импровизированную комнату связей. На грубом столе из ящиков лежали аккуратные стопки вырезок. Её глаза бегали по заголовкам: «План Рысевича омрачён нападением змеи», «Массовый исход: рептилии покидают Зверополис», «Начало расширения Тундратауна — новый этап развития». Рядом — фотографии незнакомых ей улочек, уютных домов с витринами, заполненными... не млекопитающими. И записка, выведенная нервным почерком: «Где округ рептилий? Кто стёр его с карт?»       — У рептилий здесь был свой район... — прошептала она, и её голос дрогнул от осознания. — Свой дом... — Она взяла в лапы потрёпанную фотографию: семья гадюк стоит на пороге такого дома, улыбаясь. Обычная семья. — Рыси его просто... стёрли. Как же это... подло.       В этот момент в комнату ворвался Ник, запыхавшийся, с безумием в глазах.       — Нам нужно уходить! Сейчас же!       — Они вытесняют животных из их собственных домов! — выпалила Джуди, даже не оборачиваясь, тряся перед собой вырезкой. — И захватывают земли! Это система! Змея пытается доказать именно это! Она не убийца, она... свидетель!       — За нами приехали! — перекричал он, хватая её за плечо и силой поворачивая к себе. — И это точно не дружеская помощь! Это белый лимузин! Понимаешь? Они здесь!       Её глаза на секунду расширились от понимания, но тут же в них вспыхнуло привычное, яростное упрямство.       — Что? Но нам... нам не поверят без доказательств! — Она начала лихорадочно сгребать вырезки, запихивая их в его беспомощно опущенные лапы, как будто эти бумажки могли остановить пули. — Мы должны взять всё! Всё!       — Брось это! — рявкнул он, вырываясь, и бумаги полетели на пол. — Нас не отогревать пришли, Джуди! Рыси хотят нас убить! Здесь и сейчас!       — Мы должны раскрыть дело... — настаивала она, уже почти машинально, её взгляд был прикован к рассыпанным доказательствам.       — Джуди...       — Мы должны раскрыть дело, Ник!!       И тогда он сказал это. Тихо. Плоско. Без единой нотки иронии или привычного сарказма. Просто констатация самого важного, самого примитивного и самого страшного для него самого факта.       — Мне плевать на это дело.       Тишина.       Она застыла. Все вырезки, все теории, вся ярость и одержимость — всё разом вылетело из неё, оставив после себя ледяную, оглушающую пустоту. Она смотрела на него, и в её фиолетовых глазах медленно угасал огонь фанатизма, сменяясь немым, потрясённым непониманием.       — Джуди, я не готов за это умереть, — вырвалось у него, и это была не просьба, не мольба. Это была исповедь. Признание в самом глубоком, животном страхе, который оказался сильнее любого долга, любой идеи. — Не за старые газеты и не за тайну, которую всё равно похоронят.       Джуди смотрела на него, и в её глазах медленно гасли последние искры праведного гнева, сменяясь холодной, горькой ясностью.       — Наш мир никогда не станет лучше, — сказала она тихо, но каждое слово было отчеканено из стали её убеждений, — если все будут бояться поступать по совести. Бояться сказать правду. Даже когда за это... могут убить.       — Морковка, мир такой, какой он есть, — его голос звучал устало, с обречённой мудростью того, кто слишком долго смотрел в его тёмные углы. — И иногда... даже герои не могут ничего изменить. Они просто... исчезают. И мир забывает о них на следующий день. А те, ради кого они пытались что-то изменить, остаются в той же яме. Только теперь — без них.       Джуди отвела взгляд. Она смотрела не на него, а в пыльный, гнилой пол, как будто ища в нём ответ. Когда она заговорила, её голос был почти беззвучным, полным щемящей грусти от осознания, которое пришло слишком поздно.       — Наверное... наверное, мы и правда с тобой очень разные...       Эти слова ранили Ника глубже, чем любой упрёк, острее, чем страх перед зверями в белом лимузине. Потому что в них не было злости. Была констатация того страшного факта, который он сам пытался отрицать все это время: что пропасть между ними — не просто в методах или происхождении. Она — в самой сути. В том, ради чего стоит жить. И, значит... в том, ради чего можно быть вместе.       Он сделал шаг вперёд, нарушая дистанцию, которую только что создали её слова.       — Разные? — его голос сорвался, потеряв всю ровность.       Выстрел прозвучал не как громкий хлопок, а как резкий, шипящий пффт. Это был не звук пули, а звук сжатого воздуха. В комнату, ломая гнилую дверь, ворвались три силуэта. Рыси. В чёрной тактической экипировке, с короткими пистолетами-дротикометами в лапах.              Их движения были синхронными, безмолвными и смертельно эффективными.       Первые два дротика со снотворным просвистели в воздухе. Ник инстинктивно отскочил в сторону, укрывшись за массивным деревянным каркасом кровати. Джуди же, пытаясь рвануться к выходу, споткнулась о запутанную красную нитку, которой на стене были соединены газетные вырезки, словно паутиной улик. Нитка обвила её ноги, повалив на пол.       — Джуди!       Ник, забыв об осторожности, ринулся к ней. Он упал рядом, его когти порвали тонкие красные волокна, освобождая её. В этот момент один из рысей, делая резкий выпад, не рассчитал движение и всем своим весом ударился плечом в несущий деревянный столб, поддерживающий потолок комнаты.       Раздался оглушительный, скрипучий стон древней древесины. Потолок над ними прогнулся, посыпалась штукатурка, а затем с грохотом, похожим на падение горы, центральная балка рухнула, увлекая за собой половину перекрытия. Пол под ними задрожал и стал уходить из-под ног. Громадная трещина с ревом прошла прямо посередине комнаты, раскалывая её на две части и поднимая между ними стену из пыли, обломков и зияющей пустоты, где внизу виднелись обломки следующего этажа.       — ДЖУДИ! — закричал Ник, уже стоя на своей, ещё устойчивой половине. Он изо всех сил потянулся через пропасть, его лапа вытянулась в пустоту, но расстояние было слишком велико. В этот момент сильные лапы схватили его сзади, прижали лицом к пыльному полу, и холодная сталь наручников щёлкнула на его запястьях.       — Не двигайся, лис, — прошипел голос над ним.       На другой стороне пропасти, среди клубов пыли, Джуди пыталась подняться. И тут из хаоса материализовался ещё один рысь — тот, что был третьим. Он с ходу схватил её за длинные уши, грубо дёрнув на себя, чтобы обездвижить. Боль пронзила её, и мир поплыл.       — Извините, сер, — раздался вдруг тихий, нервный, но твёрдый голос. И тот самый рысь, что держал Джуди, с глухим стоном отлетел в сторону, сбитый с ног ударом в бок. Он кубарем покатился к краю обрыва и, не удержавшись, исчез в пыльной бездне с коротким вскриком.       Перед изумлённой Джуди, откашливаясь от пыли, стоял Пуберт Рысевич. Его костюм был в пыли, шерсть растрёпана, а в лапах он сжимал огнетушитель, очевидно, использованный как дубинка.       — Пуберт...? — выдохнула Джуди, не веря своим глазам.       — Э-э... да. Мы, если что, хорошие, — пробормотал он, больше похожий на провинившегося школьника, чем на спасителя.       И тут из-за его спины, плавно извиваясь, выполз тот самый голубой змей — Гарри. Его узкие глаза встретились с взглядом Джуди. В них не было угрозы. Было... усталое понимание.       Но драма не была закончена. Пол под ногами Джуди, и без того ослабленный, с грохотом провалился окончательно. Она не упала сразу — её лапа в последний момент вцепилась в торчащую из обрыва деревянную балку. Она повисла над пропастью, её пальцы белели от напряжения, а ноги болтались в пустоте.       — ДЖУДИ!       Ник, увидев это, с рыком вырвался из ослабевшей хватки ошеломлённых рысей (один был в шоке от предательства Пуберта, другой — от падения напарника). Он, всё ещё в наручниках, бросился к краю своей половины пропасти, его лицо исказил чистый, немой ужас.       На другой стороне Пуберт, бросив огнетушитель, упал на колени и отчаянно протянул лапу к висящей Джуди.       — Держитесь! Я... я вас вытащу!       Но расстояние было слишком велико. Джуди, собрав последние силы, потянулась к его лапе. Их пальцы почти соприкоснулись.       И в этот миг из дыма и пыли, с уцелевшей части комнаты Ника, прилетел дротик. Не в Пуберта. Не в змея. Он с тихим шлёпком вонзился в плечо Джуди.       Её глаза, полные боли и усилия, встретились с взглядом Ника через пропасть. В них промелькнуло удивление, потом сожаление... и затем сознание начало стремительно угасать под действием мощного транквилизатора. Её пальцы разжались.       — Нет, нет, НЕТ!!! — крик Ника разорвал воздух. Это был не просто крик. Это был вопль разрывающейся души, полный такого отчаяния и ярости, что даже оставшиеся рыси на секунду застыли.       И в этот миг, когда её тело уже исчезло из вида в клубах обвала, что-то мелькнуло в пыльной бездне. Длинное, гибкое, бирюзовое. Хвост Гарри. Он метнулся вниз с молниеносной точностью змеиного рефлекса и обвил её падающую фигуру, смягчив падение, а затем, упругим движением, выбросил её обратно на уцелевший край обрыва, прямо в растерянно раскрытые лапы Пуберта.       Джуди была без сознания, бледная, с торчащим из плеча дротиком, но... дышала. Живая.       Ник увидел это. За долю секунды его мир, который только что рухнул в пропасть вместе с ней, совершил немыслимую, мучительную петлю. Агония сменялась шоком, шок — леденящим, оглушающим облегчением, которое было почти так же болезненно, как и сам страх. Его дыхание перехватило. Он видел, как Пуберт, с испуганным и решительным видом, подхватывает её на руки, как нечто ценное и хрупкое. Он видел, как голубая гадюка быстро что-то шепчет рысёнку, указывая головой в сторону чёрного хода. Он видел, как они — предатель из клана и загадочный рептилия — исчезают в пыльном полумраке, унося с собой самое важное, что у него было.       Облегчение не принесло покоя. Оно сменилось новой, жгучей волной. Куда они её повели? Что они с ней сделают? Но вместе с тревогой пришла и тень жгучей, неблагодарной надежды. Она жива. Они её увели отсюда. От пуль, от обвала, от этих рысей. Возможно, это было спасение. Уродливое, непонятное, но спасение.       А он оставался здесь. Связанный. Бессильный.       Оставшиеся двое рысей, оправившись от шока, снова двинулись к нему, их дротикометы наведены. Ирония ситуации была горькой, как полынь. Он, Николас Уайлд, всегда находивший выход, всегда оставлявший себе путь к отступлению, теперь был в ловушке. И единственное, что его волновало, уже исчезло в потайном ходе. Он медленно поднял голову. Его глаза, ещё секунду назад полные немой агонии, теперь стали плоскими, холодными, как лезвие. Вся боль, весь страх, вся ярость схлопнулись в одну плотную, опасную точку. Он встретил взгляд ближайшего рыся.       — Ну что ж, — произнёс он на удивление спокойным, даже расслабленным тоном, разминая плечи, словно наручники на его запястьях были просто неудобными браслетами. — Раз уж дама покинула общество... — Он сложил сцепленные лапы в кулаки перед собой, как боксёр на ринге, и слегка присел, приняв глупую, но вызывающую стойку. — ...может, пободаемся? А то я сегодня как-то мало получал по морде.       Рыси переглянулись. В их глазах мелькнуло недоумение, смешанное с раздражением. Один из них, тот что побольше, вздохнул и резким движением направил ствол дротикомета прямо в грудь Ника.       Лис даже не дрогнул. Он продолжал смотреть на них с этой безумной, оскаленной улыбкой, как будто говорил: «Ну давайте же. Сделайте это.»       Прозвучал тихий пффт. Острый укол в грудь. Мир для Ника начал мгновенно терять чёткость, краски, звуки. Но прежде чем тьма окончательно поглотила его сознание, последнее, что он увидел, была не злорадная физиономия рыси, а пыльный проём в стене, в который исчезли Пуберт и Гарри с её безвольной фигуркой на руках.       И его последней мыслью, уплывающей в наркотический туман, была не ярость и не страх. А странное, тихое упрямство: «Держись, Морковка. Я найду тебя. Во что бы то ни стало.»       Затем наступила чёрная, беззвёздная пустота.

***

      Сознание возвращалось к Нику не волной, а противной, липкой каплей, медленно просачивающейся сквозь вату транквилизатора. Первым пришло ощущение — не место, а состояние. Холод. Влажный, пронизывающий до костей холод каменного пола. Тупая, разлитая по всему телу ломота. И странная, оглушающая тишина, нарушаемая лишь редкими, отдалёнными каплями воды.       Он открыл глаза. Темнота была не абсолютной. Где-то сверху, сквозь решётку или щель, пробивался тусклый, пыльный лучик света, которого едва хватало, чтобы выхватить из мрака ближайшие очертания. Полки. Бочки. Бутылки, пылящиеся в деревянных гнёздах. Запах — влажного камня, старого дерева и едва уловимого, давно выдохшегося аромата винного уксуса.       Погреб. Винный погреб. Вероятно, в поместье Рысевичей.       Он попытался пошевелиться. Металл холодно щёлкнул и впился в запястья. Наручники. Не полицейские — массивные, грубые, вероятно, хозяйственные. Руки за спиной. Та же история с ногами — скобы соединяли лодыжки короткой, неудобной цепью. Он был прикован, как дикий зверь.       Его взгляд, привыкший к темноте, выхватил ещё одну деталь: в полуметре от него стояла жестяная миска, уже начинавшая покрываться рыжими подтёками ржавчины. В ней плескалась мутная вода. Унизительный знак того, что его пока что не собирались убивать от жажды. Пока что.       Но мысли Ника не были о воде, о наручниках или о своём собственном положении. Они немедленно, с болезненной чёткостью, рванулись туда, куда он больше всего боялся отпустить.       Джуди.       Он снова увидел её — бледную, безвольную, с торчащим дротиком, падающую в пыльную бездну. А затем — хвост Гарри, молниеносное движение, и её тело в руках Пуберта. Этот кадр прокручивался в голове снова и снова, каждый раз вызывая новый виток леденящей тревоги.       Где она? Не вопрос «жива ли», потому что в этом он отчаянно пытался убедить себя. Она дышала. Её подхватили. Вопрос был в другом.       Пуберт. Рысёнок. Неудачник из клана. Тот, кто извинялся за пролитый коктейль и выглядел так, будто его вот-вот сдует ветром. Он её спас. Или... забрал? В голове Ника сталкивались две правды. Правда жеста: Пуберт сбил с ног наёмника, рискнул, поймал её, унёс из-под огня. Это говорило о... чём? О благородстве? О внезапной храбрости? Или это был просто более изощрённый ход в игре его семьи? Забрать ключевого свидетеля живым, чтобы выведать у неё всё, что она знает, а потом тихо избавиться?       Доверять Пуберту было всё равно что доверять зыбучим пескам. Он был Рысевичем. Кровь есть кровь. И даже если в нём было что-то доброе, слабое, сочувствующее... его окружали стены семейного влияния, долга, страха. Выдержит ли он это давление? Или в решающий момент отец или сестра просто прикажут, и он, запинаясь и извиняясь, передаст Джуди в другие, менее щепетильные лапы?       И Гарри. Змей. Враг. Свидетель. Союзник? Зачем ему спасать крольчиху-полицейского? Чтобы использовать её как разменную монету? Или... в его действиях была какая-то другая логика, та самая, что заставила его украсть дневник не для наживы, а чтобы что-то доказать? Могла ли Джуди быть ему полезна живой?       Ник потянулся к миске, преодолевая скованность мышц, и приник к ржавому жестью. Вода была тёплой и затхлой, но он сделал несколько глотков, чтобы прочистить пересохшее от наркоза горло. Каждый глоток отдавался в тишине гулким звуком.       Он откинулся на холодный камень, закрыл глаза, но от этого картинки в голове стали только ярче. Он представлял её проснувшейся в незнакомом месте, раненой, напуганной. С Пубертом, который будет заикаться и ёрзать. Со змеёй, чьи намерения были неясны.       Его лапы, сжатые в кулаки за спиной, дрожали не от холода, а от бессильной ярости и страха. Он должен был быть там. Он должен был быть рядом, чтобы прикрыть её спину, чтобы расшифровать игру Пуберта одним язвительным комментарием, чтобы смерить змея оценивающим взглядом и понять, можно ли ему верить на миллиметр. Он был её щитом. И щит был сломан и брошен в сыром подвале.       «Держись, Морковка,» — мысленно прошептал он в темноту, обращаясь к ней через неизвестное расстояние. «Не доверяй им. Не верь его жалким глазам. Думай. Выживай. Я найду тебя. Я выберусь отсюда и найду тебя, даже если мне придётся разобрать этот проклятый особняк по кирпичику.»       Но пока всё, что он мог делать, — это лежать в цепях, слушать капли воды и перемалывать в голове единственную мысль, которая была и утешением, и пыткой: она жива. И пока она жива, у него есть причина сражаться. Даже если сражаться пока нечем.       Прошло несколько часов. Время в подвале текло иначе — не минутами, а тяжелыми каплями, падающими в ржавую миску, и мучительными кругами мыслей. Усталость и остаточное действие транквилизатора взяли своё — Ник впал в тревожную, поверхностную дрему, где образы Джуди, падающей и спасённой, смешивались в кошмарный калейдоскоп.       Его разбудили шаги. Не тихие, крадущиеся, а уверенные, отмеряющие пространство каблуки по каменным ступеням. Звук был тяжёлым, властным. Дверь в погреб с скрипом отворилась, впуская резкую полосу света, от которой Ник зажмурился.       В проёме, залитые светом сзади, стояли три силуэта. Когда глаза привыкли, перед ним предстало само воплощение власти и холодной ярости.       Впереди — Милтон Рысевич. Его седая грива была безупречно уложена, а в глазах, цвета старого льда, не было ни тени сомнения или жалости. Он смотрел на связанного лиса, как на неприятное, но необходимое насекомое под лупой.       Справа от него — его старший сын, Кэттрик. Молодой, подтянутый, с высокомерно поднятой головой и взглядом, который сканировал Ника с откровенным презрением. В его позе читалась не просто уверенность, а агрессивная готовность к действию, к силовому решению любой проблемы. Он был тем, кто не разговаривает, а давит.       И слева — Кэли Рысевич. Жена Кэттрика, мать Пуберта. Её осанка была безупречной, лицо — маской светской дамы, но в уголках рта и в слишком спокойном взгляде таилась стальная, безжалостная твёрдость. Мать, чей сын предал семью, и она явно пришла не для сентиментальных разговоров.       Они вошли, и атмосфера в погребе мгновенно сменилась. Сырость и отчаяние были вытеснены ледяным, давящим авторитетом.       Заговорил первым Милтон. Его голос был негромким, но каждое слово падало, как отточенная глыба льда, наполняя пространство невысказанной угрозой.       — Мистер Уайлд, — начал он, не предлагая сесть, разумеется. — Вы оказались в весьма... неудобном положении. Давайте сделаем это кратким. Мой внук, Пуберт. И крольчиха-полицейский, с которой вы, судя по всему, состоите в сомнительном партнёрстве. Где они?       Ник молчал. Он медленно поднял голову, встретив взгляд Милтона. В его собственных глазах не было страха — только усталое, стойкое упрямство. Он перевёл взгляд на Кэттрика, чья челюсть уже напряглась от раздражения, затем на Кэли, чьё лицо оставалось непроницаемым.       — Дневник, — продолжил Милтон, не дожидаясь ответа. — Историческая реликвия нашей семьи. Куда они его дели? Куда они направились?       Ник знал бы ответы, если бы мог. Но он не знал. И даже если бы знал... Мысль о том, чтобы выдать Джуди, даже под угрозой, вызвала в нём тихую, ясную волну отвращения к самому себе. Нет. Ни за что.       Он лишь слегка пожал плечами, насколько позволяли наручники, и выдавил хриплое:       — Не в курсе. Ваш внук, видимо, решил прогуляться. С новыми друзьями.       Кэттрик не выдержал. Он сделал резкий шаг вперёд, его тень накрыла Ника.       — Не умничай, лис, — прорычал он, и его голос был полон неконтролируемой злобы, столь отличной от холодного контроля отца. — Ты знаешь. Ты всё видел. Или тебе помочь вспомнить?       Его жена, Кэли, мягко, но властно положила лапу ему на руку, останавливая. Её глаза были прикованы к Нику.       — Вы понимаете, — заговорила она, и её голос был сладким, как сироп, и острым, как бритва, — что эта... авантюра окончена. Ваша напарница ранена, дезориентирована. Мой сын... не в себе. Они в опасности. Скажите, где они, и мы сможем им помочь. А вы... сможете избежать гораздо более серьёзных последствий.       Это была игра в доброго и злого полицейского, доведённая до аристократического совершенства. Угроза Кэттрика и «забота» Кэли. Но Ник видел сквозь это. Он видел одно: страх. Страх семьи потерять контроль. Страх, что Пуберт сбежал с уликой и ключевым свидетелем. И этот страх делал их опасными, но и предсказуемыми.       — Видите ли, — медленно произнёс Ник, глядя прямо на Кэли, — я тут лежу, прикованный, в вашем вине... погребе. Моя осведомлённость несколько ограничена. Но если уж ваш мальчик сбежал от такой замечательной семьи... может, вопрос не ко мне, а к вам? Что вы такого сделали, что он предпочёл компанию крольчихи-полицейского и... чешуйчатого?       — Очень жаль, — ледяным тоном заключил Милтон. — Вы упускаете возможность. Кэттрик?       Старший сын, с торжествующим и жестоким блеском в глазах, достал из внутреннего кармана не пистолет, а небольшой, похожий на авторучку, электрошокер. Щёлчок — и между контактами запрыгали синие, зловещие искры.       — Думаю, мистеру Уайлду нужна небольшая помощь, чтобы освежить память, — произнёс Кэттрик, и в его голосе звучало почти сладострастное предвкушение.       Он не стал бить кулаком или пинать. Его метод был более холодным, более «цивилизованным». Он просто присел на корточки рядом с лежащим лисом и, почти не глядя, прислонил работающие контакты к его обнажённому предплечью.       Мир для Ника сузился до одной точки — белого, жгучего укола, который пронзил кожу, мышцы, впился в кость. Всё его тело вздрогнуло в неконтролируемом, дуговом спазме. Мышцы, скованные наручниками, напряглись до предела, пытаясь выгнуться против воли. Зубы сомкнулись так, что затрещало в висках. Из горла вырвался сдавленный, хриплый звук — не крик, а скорее удивлённый, болезненный выдох.       Кэттрик не убирал шокер. Он водил им по шерсти, словно выжигая невидимый узор, секунду, две, три... Казалось, это длится вечность. Воздух наполнился запахом палёной шерсти и озона.       Боль была острой, пронизывающей, унизительной. Но... на удивление терпимой. Хуже было чувство беспомощности, полной потери контроля над собственным телом. Однако где-то в глубине сознания, за стеной боли, работала чёткая, холодная мысль: «Это не пытки. Это демонстрация. Они не хотят меня калечить. Пока. Они хотят сломать дух. Испугать.»       Наконец Кэттрик убрал шокер. Искры погасли. Тело Ника обмякло, его грудь тяжело вздымалась, а по меху, где был контакт, шёл лёгкий, едва заметный дымок. Боль сменилась глухой, пульсирующей ломотой.       — Ну что? Вспомнил? — спросил Кэттрик, его голос прозвучал разочарованно, будто он ожидал более драматичной реакции.       Ник лежал, пытаясь перевести дыхание, капли пота смешивались с пылью на морде. Он медленно открыл глаза и посмотрел на Кэттрика. В его взгляде не было ни страха, ни покорности. Была усталая, презрительная насмешка.       — Знаешь... — прохрипел он, его голос был сдавленным, но слова выходили чёткими, — ...в «Слонобус-фитнесе»... надо мной... слоны топают гантелями... каждое утро. — Он сделал паузу, собирая воздух в лёгкие. — После этого... твоя игрушка... как щекотка.       Это была неправда. Это адски больно.       Кэттрик нахмурился, его торжество сменилось раздражением. Он снова поднял шокер.       — Пожалуйста, Кэттрик, — раздался спокойный голос Милтона с порога. Он наблюдал за всем с видом учёного, ставящего эксперимент. — Не стоит тратить время. У мистера Уайлда, кажется, высокий болевой порог. Или... просто неразвитая нервная система, что характерно для его вида.       Он сделал паузу, его взгляд скользнул по Нику.       — Оставьте его. Тёмнота и одиночество — куда более искусные следователи. Они найдут все страхи, все сомнения и размоют любую решимость. Дадим им поработать.       Кэттрик, всё ещё фыркая от злости, встал, спрятал шокер и, бросив на Ника последний гневный взгляд, последовал за отцом и женой. Дверь захлопнулась, оставив его снова в почти полной темноте, теперь уже с новой, жгучей болью в лапе и со странным, горьким чувством мелкой победы. Он их разозлил.