Глава 13 «Тепло оазиса и холод сомнений»

      Сознание вернулось к Джуди мягко, без резких скачков. Первым делом она почувствовала тепло. Не уютное тепло одеяла, а плотное, влажное, обволакивающее тепло воздуха. Затем — лёгкое покачивание. Она лежала не на кровати, а в гамаке, аккуратно подвешенном внутри просторной, светлой палатки из плотной ткани светлых тонов. Воздух был напоён запахом нагретого песка, сухих трав и чего-то цветочного, сладковатого.       Она попыталась пошевелиться, и тупая боль в плече напомнила о дротике. Он был извлечён — на месте укола аккуратно наложена чистая повязка.       — О! Она проснулась! — раздался знакомый, сипловатый, но теперь лишённый угрозы голос.       Джуди повернула голову. У входа в палатку, свернувшись удобным кольцом, лежал Гарри, голубая гадюка. Его узкие глаза смотрели на неё с явным облегчением.       Почти сразу в проёме палатки возник Пуберт. Он выглядел измождённым, его костюм был помят и в пыли, но в глазах горела искра какой-то новой, нервной решимости.       — Нормально себя чувствуешь? — спросил он, подходя ближе и почтительно останавливаясь на расстоянии.       Джуди медленно кивнула, приподнимаясь на локте. Мир немного поплыл, но затем встал на место.       — Да… Где мы?       — Мы в Оазис-Спрингс, — пояснил Пуберт, делая широкий жест рукой. — Древнее геотермальное озеро и пещеры в пустыне за Тундратауном. Климат здесь… особенный. Тепло, влажно. Идеально для… — он бросил быстрый взгляд на Гарри, — …для тех, кто не переносит холод. Здесь нас точно не найдут. По крайней мере, в ближайшее время.       Оазис. Укрытие. Безопасность. Мысль об этом должна была принести облегчение, но вместо этого в груди сжался холодный комок.       — А Ник.? — выдохнула она, её голос прозвучал тише, чем она хотела.       Лицо Пуберта помрачнело. Он опустил взгляд.       — Его… схватили. Те рыси, что были с моим отцом и дедом. — он сглотнул. — Нам нужно было хоть кого-то спасти. Если бы мы остались, пытаясь вытащить и его… возможно, провалилось бы всё.       Сзади Гарри грустно кивнул, его голова слегка покачивалась в такт.       — Выбор был между плохим и худшим, — прошипел он. — Спасти того, кто был ближе и чьё положение было отчаянным… или потерять всех.       Логика была железной. Тактически — они были правы. Но от этого не стало легче. Джуди представила его — одного, связанного, в лапах у этих… этих… Она сжала край гамака.       — А как вы… вообще нашли друг друга? — спросила она, чтобы отогнать тревожные мысли, и её голос прозвучал слабо. — Просто… это так…       — Странно? — закончил за неё Пуберт с неловкой, почти виноватой улыбкой. — Да… есть немного. История долгая и нелепая.       Он присел на походный стул рядом. Гарри начал:       — Дело в том, — начал он, понизив голос, будто боялся, что его услышат даже здесь, в пустыне, — Что до меня дошли слухи о бале столетия. И о том, что там покажут дневник. Я… я отправил в семейный офис анонимное письмо. От имени «озабоченного историка». Просил предоставить доступ к дневнику для… изучения. Надеялся, что хоть так смогу его увидеть.       — А в тот день, — с лёгкой издёвкой над собой добавил Пуберт, — как и всегда, в общем-то, меня послали забрать почту. Самую неважную, скучную работу. И в этой почте…       Гарри, который слушал, зашипел от смеха — сухого, стрекочущего звука.       — И Пуберт, вместо того чтобы бежать с этим к папочке, решил сыграть в детектива! Нашёл мои старые… контакты в подполье. Оставил намёк.       — Я не был уверен, что ты… что ты существуешь на самом деле, — признался Пуберт, глядя на змея. — Всё это было похоже на бред. Но когда на балу ты появился… и украл дневник… я понял, что ты настоящий. И что нужно действовать.       — Он помог мне добраться сюда контрабандой! — с гордостью вклинился Гарри, его хвост весело подрагивал. — Пуберта, я имею в виду! Я ехал в ящике с «деликатесными тропическими фруктами» три дня! Жарко, душно… — Змей сделал паузу, и его жизнерадостность на мгновение сменилась искренним уважением. — Но, думаю, того стоило.       Джуди смотрела на них — на нервного, неловкого аристократа-изгоя и на жизнерадостного, гонимого рептилию, ставших невероятными союзниками. Это был союз, рождённый от отчаяния, недоверия к своим же кланам и странной, хрупкой надежды. И теперь она была его частью. Без Ника…       Крольчиха смотрела на них, и её сердце сжималось в странном, противоречивом узле. С одной стороны — острая, почти физическая боль от разлуки с Ником, от картины его в заточении. С другой — странное, щемящее тепло, которое разливалось в груди от этой невероятной пары перед ней.       Гарри, с его искренним энтузиазмом и готовностью рисковать всем ради своей семьи (а она уже понимала, что под «семьёй» он подразумевал всех изгнанных рептилий), вызывал у неё глубокое уважение. Но это было профессиональное уважение, смешанное с благодарностью спасителю.       А вот Пуберт…       Она смотрела на него, пока змей говорил. Пуберт стоял чуть в стороне, теребя край своего грязного пиджака, его уши были слегка приспущены, а взгляд то и дело убегал в сторону, будто он не чувствовал себя вправе находиться в центре этого маленького триумфа. Он не был героем в классическом смысле. Он был… сбитым с толку. Испуганным. И при этом — невероятно, до глупости храбрым.       Он рискнул всем. Не ради славы или мести, а потому что увидел несправедливость и… не смог промолчать. Он, вечный «неудачник Пуберт», отвергнутый своей же семьёй, выбрал палатку с изгоем вместо особняка с мраморными полами. И всё ради того, чтобы помочь тем, кого его род методично стирал с лица города.       И когда её лицо, несмотря на все старания, не смогло скрыть тень глубокой печали и тревоги, первым, кто это заметил и отреагировал, был именно Гарри. Но первым, чьё лицо отразило искреннее, немое сочувствие, был Пуберт. Он не нашёл слов. Он просто смотрел на неё, и в его глазах читалось не просто понимание её боли за напарника. Читалось что-то более личное — как будто он и сам знал, каково это, беспомощно наблюдать, как кого-то, кто тебе дорог, уводят в неизвестность.       И когда Пуберт ободряюще положил ей лапу на плечо, Джуди почувствовала не только его поддержку. Она почувствовала, что может доверять. Не абстрактно «им». Ему. Пуберту.       Доверие это было новым, хрупким, как первый ледок на лужице. Оно не было слепым. Оно было основано на действиях. На этом безумном, саморазрушительном, благородном выборе, который он сделал. Он был Рысевичем по крови, но в душе… он был тем, кем всегда хотела быть она сама: тем, кто видит зло и действует, даже если для этого нужно выпрыгнуть из своей удобной, предопределённой жизни.       Тёплые чувства к нему были не романтическими — не такими, что щекочут живот и заставляют сердце биться чаще. Это было что-то более глубокое, более спокойное. Это была солидарность. Признание родственной души в самой неожиданной упаковке. Это было чувство, что она наконец-то не одна в своём упрямом стремлении всё исправить. Что есть ещё кто-то, кто, несмотря на всю свою неловкость и страх, готов идти до конца. И что этот «кто-то» оказался не супер-копом или гениальным сыщиком, а просто… хорошим. По-настоящему, несмотря ни на что, хорошим существом.       Она медленно улыбнулась — слабо, но искренне — сначала Гарри, а затем, задержав взгляд, Пуберту.       — Спасибо, — тихо сказала она, и это «спасибо» относилось не только к спасению. Оно относилось к выбору. К доверию, которое они ей оказали, приведя сюда.       — Мы поможем ему, — добавила она уже твёрже, глядя прямо в глаза Пуберту, как будто заключая договор. — Всем поможем. И нам нужен план.       — Зажигай костёр, — кивнул Пуберт Гарри.       Они вышли из палатки в небольшую, скрытую скалами нишу, где уже лежала аккуратная пирамидка из сухих веток. Гарри, не используя спичек, просто выдохнул на них — не огонь, а едкое, быстроиспаряющееся вещество, и от контакта с воздухом сухое дерево вспыхнуло ровным, жарким пламенем. Огонь заиграл на бирюзовой чешуе и выхватил из темноты серьёзные лица.       Пуберт уселся на песок рядом с Джуди, поджав ноги. Его тень от костра была большой и трепещущей.       — Что ты уже выяснила? — спросил он тихо, глядя на огонь.       — Ну… — начала Джуди, собирая мысли. — Что Рысевичи медленно и верно лишали дома всех рептилий. И выжили их из Зверополиса. И что обложка этого дневника не просто так из железа. Послание на ней могут видеть только змеи.       — Не все змеи, — мягко поправил Пуберт, глядя на неё. — Только гадюки. Их терморецепторы… Нужно немного нагреть металл, и… вуаля.       В это время Гарри, сидя по другую сторону костра, осторожно поднёс дневник к теплу. Он достал из бирюзовой сумочки (той самой, что Джуди нашла и с тех пор хранила как улику) фломастер и чистый лист плотной бумаги. Пристально вглядываясь в металлическую обложку, которую мягкое тепло огня делало для него «читаемой», он начал быстро и точно что-то переносить на бумагу — явно карту или схему.       — Только вот не могу понять, — тихо, почти для себя, проговорила Джуди, наблюдая за змеем, — Зачем твой прадед оставил тайное послание для змеи… Всё равно его потомки не смогли бы его прочесть. Это же бессмысленно.       — Не он это сделал, — так же тихо ответил Пуберт. Он не смотрел на неё, его взгляд был прикован к танцующим языкам пламени. — Это был не его дневник.       Джуди медленно повернула к нему голову.       «Не его?»       Пуберт глубоко вздохнул, как будто готовясь вынести на свет что-то очень тяжёлое, что он долго носил в себе.       — Это и есть главная тайна, которую моя семья столетие скрывала, — начал он, и его голос звучал ровно, без обычной дрожи. — Зверополис… Он был основан не млекопитающими. Его основала… змея. Прабабушка Гарри. Серафина.       Джуди застыла, не в силах вымолвить слово.       — Она была не просто змеёй, — продолжил Пуберт, и в его голосе прозвучала странная смесь стыда за свой род и восхищения. — Она была инженером, визионером. Она мечтала создать город, где всем будет комфортно, независимо от их биологии. И она придумала эти стены — не просто перегородки, а сложнейшую климатическую инженерию, «стены стихий». Чтобы помочь всем животным жить вместе. Но для такого грандиозного проекта… ей нужен был инвестор. Партнёр. Таким партнёром стал мой прадед, Леонардо Рысевич.       Он сделал паузу, давая словам повиснуть в треске костра.       — Но Леонардо увидел в её идее не утопию, а золотую жилу. Источник невероятной власти и богатства. И он задумал присвоить авторство себе. Чтобы стать единоличным основателем, отцом города. Для этого… он совершил убийство. Своей же верной горничной-черепахи, которая что-то заподозрила и пыталась спасти оригинальные чертежи Серафины. И всё это повесил на прабабушку Гарри. — Пуберт горько усмехнулся. — Кто поверит змее? Против слова уважаемого предпринимателя? Все поверили его лжи. Поднялась паника. И вскоре всех рептилий, под предлогом «обеспечения безопасности», изгнали. А потом… прадед просто похоронил бывший, процветающий район рептилий под слоем снега и льда. Он умер в полной уверенности, что его преступление навсегда сокрыто под вековой толщей льда и лжи.       Тишина вокруг костра стала густой, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев и далёким шелестом песка.       — Но… он ошибался, — тихо сказал Гарри, не отрываясь от своего рисунка. Его голос потерял всю жизнерадостность, став древним и печальным. — Её оригинальный патент, документ, доказывающий её авторство и его подлость… был спасён. Она успела его спрятать перед тем, как её изгнали.       Джуди смотрела то на Пуберта, то на Гарри, и все разрозненные кусочки пазла — дневник, убийство, изгнание, металлическая обложка — с громким щелчком сложились в одну, ясную и ужасающую картину.       — Вот что вы ищете… — прошептала она, её ум работал на пределе. — Она спрятала его в доме. В своём настоящем доме. Том, что похоронен под снегом. Найдём её дом — найдём и настоящий патент. Доказательство.       Пуберт наконец поднял на неё взгляд и кивнул. В его глазах не было торжества. Была лишь твёрдая, печальная решимость.       — Да. И мы знаем, где искать. Гарри почти закончил карту. Карту, которую его прабабушка Серафина оставила для своих потомков на обложке дневника, который прадед украл и выдал за свой. Она вела их… домой.

***

             Дверь погреба снова открылась, впуская не свет, а скорее, холодное сияние — отражённый свет коридора, в котором стоял Милтон Рысевич. Он вошёл один. Его шаги были бесшумными по каменному полу, но каждый из них отдавался в тишине тяжёлым, неумолимым эхом. Он не принёс с собой ни шокер, ни стул.       Он остановился в паре шагов от Ника, не опускаясь до его уровня, и смотрел сверху вниз. Его взгляд был не злым, а аналитическим, как у хирурга, оценивающего бесперспективного пациента.       — Мистер Уайлд, — начал он, и его голос был ровным, лишённым угрозы, отчего становилось только страшнее. — Вы провели в одиночестве несколько часов. Надеюсь, это время пошло вам на пользу и позволило оценить ситуацию более… трезво. Готовы ли вы к сотрудничеству?       Ник, лежавший на боку, медленно поднял голову. Боль в предплечье была тлеющим углём под кожей, а сухость во рту напоминала наждак. Он выдавил хриплый, сдавленный смешок.       — Сотрудничеству? Ох, да, конечно. Я тут как раз составлял список потенциальных убежищ для беглого наследника и его чешуйчатого приятеля. — Он потянулся к миске, звон цепи наручников нарушил тишину. — Только вот проблема, сэр-с. Мой нюх, хоть и лисьий, не настолько хорош, чтобы учуять крольчиху за километр. Вы, кажется, разделили нас. Так что мои источники информации несколько… иссякли.       Он сказал это с привычной язвительной небрежностью, стараясь, чтобы голос не дрожал от усталости и боли. Но в этих словах — «разделили нас», «мои источники» — прозвучала не просто профессиональная досада. Звучало что-то личное, болезненное, почти собственническое.       Милтон Рысевич не дрогнул. Но в его ледяных глазах что-то мелькнуло — не удивление, а скорее удовлетворённое понимание. Как будто он наконец-то нашёл ту самую, правильную трещину в броне.       — «Разделили нас», — медленно повторил он, растягивая слова. — Интересный выбор местоимения. «Нас». Не «меня и моего напарника». Не «меня и офицера Хоппс». Просто — «нас».       Ник почувствовал, как по его спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с сыростью погреба. Он попытался отшутиться:       — Что, грамматику теперь тоже проверяете? Винный погреб и кафедра языкознания в одном флаконе. Удобно.       Но Рысевич проигнорировал его слова. Он сделал лёгкий шаг ближе, и его тень накрыла Ника целиком.       — Вы знаете, мистер Уайлд, — заговорил он задумчиво, словно размышляя вслух, — я всегда находил вашу… пару, несколько неестественной. Крольчиха и лис. Полицейские. История, достойная дешёвой газетной утки. Но сейчас, глядя на вас… я начинаю понимать, что ошибался. Это не просто неестественно. Это… патологично.       Ник замер. Слово повисло в воздухе, тяжёлое и ядовитое.       — Вы смотрите на неё не как на коллегу, — продолжил Рысевич, и его голос приобрёл оттенок холодного, академического отвращения. — Вы говорите о ней с таким… беспокойством. С таким страхом потери. Как будто она вам… дорога. Не просто как напарница. Дорога лично.       — Заткнитесь, — вырвалось у Ника, но это прозвучало слабо, почти по-детски.       — О, нет, я только начинаю, — почти мягко возразил Милтон. Он скрестил лапы на груди, глядя на лиса, как на редкий и неприятный экспонат. — Вы, лисы, всегда были… амбивалентны. Хищники, но мелкие. Хитрые, но не достаточно сильные, чтобы править. Вечные спутники на периферии общества. И в глубине души, я уверен, вы это понимаете. Что есть естественный порядок вещей. Порядок, в котором межвидовые… связи… являются извращением. Болезнью.       Каждое слово било точно в цель, не оставляя ран, но отравляя изнутри. Ник пытался найти в себе насмешку, сарказм, но находил только ледяную пустоту и нарастающую тошноту.       — Вы думали об этом? — настаивал Рысевич, наклоняясь чуть ближе. — О том, что будет, если ваши… чувства… станут достоянием общественности? Это ведь уже не просто скандал с крольчихой-полицейским. Это нечто иное. Более грязное. Более отталкивающее. Для всех.       Он сделал паузу, давая словам просочиться в самое нутро.       — Её карьера? Разумеется, конец. Её репутация? Превратится в посмешище. Её семья в Кроличьей норе? Их будут травить. А вы… — он усмехнулся беззвучно, — …вас просто растерзают. Физически или морально — не важно. Общество поспешит избавиться от такого… отклонения.       Ник отвернулся, уткнувшись лицом в холодный камень. Он не хотел, чтобы этот старый рысь видел, как дрожит его нижняя челюсть. Но Рысевич не остановился.       — Я видел такое, знаете ли, — продолжил он, и в его голосе появились нотки чего-то почти ностальгического, отчего становилось в тысячу раз хуже. — В молодости. Случаи. Редкие, уродливые. Рождались… существа. Неудачные попытки природы. Их не афишировали, конечно. Семейная трагедия, несчастный случай… — Он вздохнул, притворно-печально. — Мир жесток к тем, кто не вписывается в рамки, мистер Уайлд. И он особенно безжалостен к плодам такой… противоестественной связи. Природа сама стремится очистить генофонд.       Ложь. Это должна быть ложь. Пропаганда. Но сказанное звучало с такой леденящей уверенностью, таким спокойным знанием «как устроен мир», что сомнения, как черви, начали точить изнутри. А что, если он прав? Что, если то, что Ник чувствовал — эта странная, болезненная привязанность, это желание быть рядом, защищать, это невыносимое чувство потери, когда её нет, — что, если это и есть та самая «патология»? То, что общество, его общество, сочтёт мерзостью и постарается стереть с лица земли? И не только его. Её.       — Представьте её, — тихим, гипнотическим шёпотом произнёс Милтон, как будто читая его мысли. — Не героем. Не офицером. А объектом насмешек. Жертвой. Из-за вас. Из-за вашего… недостатка самоконтроля. Вашей хищной природы, которая, видимо, потянулась к чему-то беззащитному.       «Нет, — хотелось крикнуть Нику. — Она не беззащитна. Она сильнее всех нас». Но слова застревали в горле, парализованные ядом этих речей.       — Так что, видите ли, — заключил Милтон, выпрямляясь, — даже если вы откажетесь сотрудничать, даже если ваша упрямая крольчиха что-то найдёт… вы всё равно проиграли. Потому что сама мысль о том, что вы для неё что-то большее, чем напарник, уже делает её уязвимой. А вас — её палачом. Вы своими… чувствами… подписываете ей приговор.       Он повернулся, чтобы уйти, но бросил через плечо последнюю фразу, тихую и смертоносную:       — Подумайте об этом. Возможно, лучший способ защитить её — это исчезнуть. И никогда не позволять ей испытывать к вам ничего, кроме профессионального презрения. Это будет милосерднее.       Дверь закрылась. Темнота поглотила Ника снова, но теперь она была другой. Она была наполнена не страхом за себя, а липким, всепоглощающим ужасом за неё. И отвращением. К себе. К своим мыслям. К тому тёплому, колючему чувству, которое он так тщательно прятал и которое теперь, под холодным взглядом Рысевича, предстало перед ним в самом уродливом, самом опасном свете.       Он сжался в комок на холодном полу, цепляясь за остатки здравого смысла. «Это манипуляция. Он лжёт, чтобы сломать». Но семя было посажено. И оно прорастало корнями страха и сомнения, заглушая всё остальное.       «Защитить её… исчезнуть…»       Эти слова эхом отдавались в его черепе, становясь навязчивой, кошмарной мелодией. И самый страшный удар заключался в том, что в этой чудовищной логике была своя, извращённая правда. Мир, который он знал, мир Зверополиса, мог быть именно таким. И он, Николас Уайлд, своим существованием рядом с ней, мог стать для Джуди Хоппс самым большим проклятием.       Впервые за долгие годы он почувствовал не просто боль или страх. Он почувствовал настоящую, глубинную грязь. И желание стереть себя самого, лишь бы её не коснулось это пятно.

***

      Ветер, гулявший по пустынному каньону, выл чуть тише, будто притих, чтобы не помешать историческому моменту. Гарри отложил фломастер, его тонкий язык на мгновение мелькнул в воздухе, ощущая завершённость работы.       — Готово, — прошипел он, и в его голосе впервые зазвучала не только усталость, но и торжественность. Он протянул лист Джуди.       На бумаге, под трепещущим светом костра, проступила не просто схема. Это была карта-призрак. Чёткие, геометричные улицы, площади, каналы — очертания района, которого нет. Района, погребённого под вековыми наслоениями льда, бетона и лжи. В самом его центре, подобно сердцу, была изображена башня с огромным циферблатом.       Пуберт, не отрывая широко раскрытых глаз от рисунка, лихорадочно полез в карман своего помятого пиджака. Он достал телефон, экран которого был рассечён паутиной трещин, и открыл современную карту Зверополиса.       — Подождите… — он наложил телефон на бумажную карту, пытаясь совместить очертания. Его палец дрожал. — Получается… Логово змей… их дом… был прямо здесь? Рядом с нашим… с особняком Рысевичей? — Он поднял взгляд на Джуди, и в его глазах читался не столько ужас, сколько потрясение от наглости, от чудовищной близости преступления. — Они жили… буквально по соседству. А мы… мы построили свой мир прямо на их могилах.       Горечь в его голосе была густой и тёмной, как дёготь. Он не просто узнал факт. Он осознал, на каком фундаменте стоит благополучие его семьи.       — Но как под этой толщей снега и льда что-то найти? — пробормотал он, уже почти в отчаянии, водя пальцем по экрану, где сейчас красовались склады Тундратауна и промзона. — Это же… сотни тонн. Целый район просто стёрли с лица земли.       Джуди, не отрывая взгляда от карты Гарри, вдруг выпрямилась. Её фиолетовые глаза, отражавшие прыжки пламени, сузились, выхватывая деталь.       — Погоди… — она протянула лапу и аккуратно ткнула коготком в рисунок башни. — Часовая башня. В районе рептилий была своя часовая башня. Смотрите — высокий шпиль, массивные стены… Такое сооружение не могли разрушить до основания. Его могли засыпать, но не уничтожить.       Она подняла взгляд, и в нём вспыхнул тот самый, знакомый огонёк — огонёк охотника, напавшего на след.       — Она может светить как маяк! Если циферблат был с внутренней подсветкой… — её голос зазвучал быстрее, увереннее. — Может, её не полностью засыпало! Может, шпиль или верхние этажи торчат! Её могли просто… законсервировать льдом, но не сровнять с землёй. Она будет нашим ориентиром!       Идея висела в воздухе, хрупкая и невероятная, как мыльный пузырь. Но она была ихн. Первым лучик практичности бросил Пуберт, его энтузиазм мгновенно сменился знакомой унылой реальностью.       — Только вот мой прадед, когда «перестраивал» территорию, — он произнёс это слово с такой язвительной горечью, что оно прозвучало как плевок, — Он не просто заморозил район. Он его обесточил. Отключил от всех городских сетей. Там темно, как в могиле. Даже если башня цела, она не загорится. У неё нет питания.       Наступило короткое, разочарованное молчание. Казалось, стена непостижимого снова выросла перед ними. Но Джуди уже не смотрела на карту. Её взгляд упал на кожаный переплёт дневника, который лежал рядом, всё ещё тёплый от близости костра. Она потянулась к нему, и в этот момент её палец слегка коснулся нагретой металлической окантовки обложки. Резкая, но несильная боль заставила её дёрнуться.       — Ай!       Она инстинктивно отдернула лапу, но уже в следующее мгновение её глаза загорелись новым пониманием. А что, если в самом дневнике…       — Подожди, — прошептала она, больше себе, чем им. Быстрыми, уверенными движениями она открыла тяжёлый фолиант и начала листать страницы, покрытые выцветшими чернилами и схемами Леонардо Рысевича — или теми, что он украл. Её взгляд скользил по чертежам стен, трубопроводов, вентиляции… И там, на одной из поздних страниц, в уголке, почти как случайная пометка, она нашла то, что искала.       — Вот! — воскликнула она, поворачивая книгу к костру, чтобы свет падал на страницу. На рисунке была изображена не климатическая стена, а мощная, архаичная распределительная подстанция. Рядом — схематичное изображение нескольких огромных рубильников. И подпись: «Резервный узел питания. Сектор 7-Г. Обеспечение аварийного освещения ключевых объектов.»       — Рубильники, — торжествующе произнесла Джуди, водя пальцем по схеме. — Резервные рубильники для всего района! Твой прадед, Пуберт, возможно, отключил основной щит, но чтобы полностью убить такой сложный район, нужны были недели. Он просто заблокировал главные вводы. А эти… — она ткнула в рисунок, — …они могли остаться. Автономный узел. Если мы сможем их включить…       — Сууупер… — протянул Гарри, его голова склонилась над страницей, узкие зрачки впивались в схему. — А это «супер» где, собственно, находится? В каком «Секторе 7-Г»?       Джуди оторвала взгляд от книги. Её голова медленно повернулась. Взгляд метнулся через костёр, через тёмный каньон, туда, где на фоне звёздного неба угадывался гигантский, тёмный силуэт. Не просто стена. А самая первая, самая старая стена города, монументальная граница между ледяным царством Тундратауна и раскалёнными песками пустыни.       — В самой старой стене города, — тихо, но чётко ответила она. — Между Тундратауном и пустыней. Там, где всё начиналось. Где проходили первые коммуникации. — Она посмотрела на своих товарищей, и в её глазах горел холодный, стальной огонь плана, рождённого из отчаяния. — Проберёмся внутрь. Найдём этот узел. Включим рубильники. Зажжём маяк на башне… И найдём дом твоей прабабушки, Гарри.       — И настоящий патент, — вдохновлённо, словно подхватывая эстафету, закончил её мысль Пуберт. В его голосе впервые зазвучала не надежда неудачника, а решимость соучастника, готового искупить вину.       — И моя семья… — добавил Гарри, и его голос, обычно такой стрекочущий и ироничный, на мгновение дрогнул, став тихим и бесконечно уставшим, — …вернётся домой.