Глава 5. Инумо

      Вечер этого сумасшедшего дня наступил незаметно, словно тёплый туман, медленно окутывающий древние стены Хогвартса. Сумерки опускались на замок, окрашивая каменные башни в тёмно-серые и фиолетовые оттенки, и тишина, словно мягкая вуаль, окутывала каждый коридор и зал. В гостиной башни главных старост, уютно освещённой мягким светом камина, Гермиона и Джинни, погружённые в разбор заданий по нумерологии, словно забыли о времени и окружающем мире. Пергаменты и книги, аккуратно разложенные на низком столике, были покрыты аккуратными заметками и формулами, а тёплый свет свечей играл на страницах, создавая атмосферу уюта и сосредоточенности.       Внезапно тишина была нарушена тихим, почти бесшумным шагом. Драко Малфой, словно тень, скользнул в гостиную, не издавая ни звука. Его светлые волосы слегка растрепались, а глаза, усталые и напряжённые, быстро обвели комнату. Он не должен был здесь находиться — по расписанию у него была тренировка по квиддичу, но усталость и напряжённость дня заставили его нарушить планы.       — А я-то думал, что заставило тебя забросить полёты… — его голос прозвучал в полумраке, мягко, но с характерной иронией. Он прислонился к подоконнику у камина и пристально посмотрел на Джинни, у которой под белой рубашкой уже заметно округлился живот. Джинни подпрыгнула от неожиданности, а Гермиона, не удержавшись, уронила перо на пергаменты — капли чернил разлетелись по столу, словно звёздочки на ночном небе.       — Да что ж ты так подкрадываешься, Хорёк?! — с лёгкой угрозой в голосе отозвалась Джинни, быстро поправляя рубашку, чтобы прикрыть заметные изменения в фигуре. — Только попробуй кому-нибудь ляпнуть… — глаза её сузились, и она посмотрела на Драко с неприкрытой решимостью.       Гермиона тяжело и театрально вздохнула, перекидывая волосы, всё еще собранные в хвост, с плеч на спину, и достала из кармана палочку, аккуратно покручивая её в пальцах.       — Гермиона, ты же достаточно хорошо пользуешься Обливиэйтом? — спросила Джинни, её голос был полон лёгкой тревоги, словно она боялась, что секрет может вырваться наружу. Сцена была достаточно комичной и наигранной, но почему-то смеяться не хотелось. Девушки не хотели, чтобы сплетни о беременности Джинни заполнили все коридоры школы. Доверять Малфою в подобном вопросе уж точно не хотелось ни одной из них, особенно учитывая поведение Слизеринца. Как показали два учебных дня Грейнджер всё еще была удобной мишенью для выплескивания яда. Однако про произошедший поцелуй так никто и не узнал, что наводило на мысли, о том, что Драко умеет держать язык за зубами.       — Вообще-то да, — медленно и с лёгким сомнением ответила Гермиона, разглядывая палочку, — но могут произойти незначительные оплошности.       Джинни отмахнулась и с грозным видом посмотрела на Драко, который, вздохнув, покачал головой.       — Успокойтесь, — его голос был тихим и усталым, без привычной ядовитой иронии. — Мне совершенно нет дела до твоего положения, Уизлета. Тем более ты замужняя женщина, стоило ожидать такого исхода. Радуйся, что теперь хоть в башне можешь не поддерживать скрывающие чары… — Драко устало оперся о спинку кресла, глаза его были полны изнеможения. Сегодняшний день вымотал его до предела. Двойные занятия с Гриффиндором, так еще и оба факультета не могли заткнуться по поводу Грейнджер в воплощении Слизерина — всё это сливалось в тяжёлую усталость, которую не скроешь. Ему не хотелось выяснять отношения, орать на Золотую девочку о её моральных ценностях и дурости, ему просто хотелось немного тишины. И в желания на вечер не входила ссора с разъяренными Гриффиндорскими кисками. Поэтому голос его прозвучал спокойно и без агрессии, с еле слышными нотками усталости.       — Спасибо? — Джинни, неожиданно опешив, произнесла это с лёгкой улыбкой, и на устах Драко мелькнула тихая усмешка.       Он кивнул в знак примирения и, взмахом палочки, вызвал домовую эльфийку Миникс. Вскоре она тихо вошла, неся на подносе горячий кофейник и несколько аккуратно разложенных эклеров, и поставила их на стол неподалёку от разложенных пергаментов. Драко благодарно кивнул и, наполнив кружку тёмным, горячим кофе, сел за стол. Несмотря на усталость, домашние задания по трансфигурации не напишутся сами, и в такие моменты он с тоской думал о перьях, что сами строчат за него — перьях, о которых он слышал, но которых не было в его распоряжении. Несколько тяжёлых фолиантов, аккуратно разложенных перед ним, напоминали о долгом и нудном вечере, который ему предстоял.       Горячий кофе, хоть и не отличался изысканным вкусом, согревал пальцы и слегка поднимал дух. В тишине гостиной, под тихий треск дров в камине и редкие шаги эльфийки, Драко погрузился в изучение, стараясь сосредоточиться и забыть о суете дня.       Девчонки ещё какое-то время сидели в гостиной башни, погружённые в решение тестов, которые Гермиона тщательно объясняла, словно настоящий профессор, делая акценты на тонких нюансах, способных трактоваться по-разному. Её голос, ровный и уверенный, наполнял комнату, не давая наступить полной тишине, словно мягкая мелодия, сопровождающая их учебу. Иногда в голосе Гермионы проскальзывала лёгкая ирония или тонкая улыбка, когда она подмечала особенно интересные или сложные моменты. Малфой, сидевший в углу, невольно заслушивался, удивляясь глубине и широте её знаний, и втайне понимал, почему её считают самой умной волшебницей в школе.       На столе перед Гермионой лежали аккуратно разложенные пергаменты, на которых тонкими, аккуратными буквами были записаны ответы и пометки. Чернильные пятна и мелкие каракули на полях говорили о её внимательности и тщательности. Время словно растекалось, пока Джинни, полулежащая на мягком диване, устало не потянулась, вытянув ноги под столиком. Её рыжие волосы, слегка растрёпанные от долгого сидения, мягко блестели в свете камина. Вздохнув, она откинула лист бумаги на стол и встала, слегка потирая поясницу, с тихим протяжным стоном.       — Я сегодня останусь, — тихо сказала Джинни, мотая головой в сторону второго этажа, — чувствую себя примерзко…       Её голос звучал устало, и в глазах мелькала лёгкая тревога. Джиневре не нравилось, что тело уставало гораздо быстрее, чем заканчивались её моральные силы, и эта вялость, словно тёмная туча, нависала над её настроением, делая повседневность ещё более серой и холодной. В рыжей голове начали появляться вполне логичные вопросы к женщинам, которые считали беременность высшей степенью радости, и относительно их психического здоровья.       — В тумбочке есть все зелья, которые могут помочь, — мягко сказала Гермиона, не отрываясь от пергаментов. Она аккуратно заправила за ухо локон, который не вошёл в её высокий хвост, и прикусила кончик пера, словно собираясь сделать ещё одну пометку. Она знала, что Джинни прекрасно разберётся в её комнате, в её принадлежностях и одежде.       Джинни подошла, оставив влажный поцелуй на скуле Гермионы, и направилась в комнату за полотенцем, чтобы принять душ. Гермиона тихо хмыкнула — раньше Джинни не была настолько тактильной и нежной. Возможно, отсутствие Гарри вызывало в ней приливы неожиданной любвеобильности, или гормоны делали её сентиментальной и ласковой, словно мартовская кошка. Но это нисколько не портило Джинни — наоборот, Гермиона привыкла к такому поведению подруги и уже автоматически ждала либо тёплых получасовых объятий, либо влажных поцелуев в щёки, лоб и макушку.       Стерев блеск для губ, который ещё оставался на щеке, Гермиона продолжила решать тест, делая аккуратные пометки на полях — пометки, которыми она собиралась поделиться с Джинни утром. Иногда она открывала один из учебников, листая шуршащие страницы, и в зависимости от того, что читала, либо приподнимала уголок губ в лёгкой улыбке, либо хмурилась, прикусывая кончик пера.       Драко, сидя неподалёку, не мог сконцентрироваться на своём реферате по анатомической трансфигурации. Его взгляд постоянно возвращался к Гермионе, словно существовал отдельно от его разума и не поддавался его контролю. Особенно его отвлекало синее перо, которое она время от времени скользила по губам и подбородку, оставляя лёгкие блестящие следы. Малфой невольно следил за его плавными, неумышленными движениями, и в комнате, наполненной тихим шёпотом листов и мягким треском камина, эта мелочь казалась особенно очаровательной.       Драко Малфой, сидя за столом, лениво водил пальцем по ободку своей кружки, наблюдая за Гермионой, которая, не отрываясь, отмечала ответы в тестах, кажется уже по нумерологии. Его голос, чуть насмешливый и в то же время раздражённый, прорезал тишину гостиной:       — Тебе не надоело таскать шмотки ненавистных змей?       Гермиона не обратила внимания, не подняла глаз, продолжая аккуратно водить пером по пергаменту. Такое спокойствие и молчание, словно невозмутимая стена, выводили Малфоя из равновесия. Он не получал ни шипения в ответ, ни язвительной насмешки, ни даже поднятого, вызывающего взгляда — только молчание, холодное и отстранённое.       — Что, даже сказать нечего? — лениво продолжал он, наблюдая, как её тонкие пальцы аккуратно обводят буквы, словно в этом занятии заключён весь её внутренний мир.       После утреннего инцидента в ванной Гермиона ни разу не обратилась к нему словом. Ни в разговорах, ни в мимолётных взглядах. Она просто смотрела — пристально, внимательно — когда он говорил о ней или о её факультете. Она смотрела, когда он, словно шутя, направил на её изумрудный галстук заклинание, и он заиграл радужными оттенками. Она смотрела, когда он говорил с Блейзом, подчёркивая разницу между факультетами. В её карих глазах он видел нечто скрытое, за тонкой коркой грусти и лёгкой тоски — нечто, что Гермиона мастерски прятала от всех.       Эта маска, появившаяся на её лице — холодная, дерзкая — не шла ей. Малфой весь день ловил себя на мысли, что её эмоции всегда были живыми, яркими, искренними. Ей шло быть собой, неважно, что она делала в тот момент. Такой контраст в её поведении выводил его из зоны комфорта. Он думал, что изучил её досконально, знал её слабые и сильные стороны, предугадывал реакции на каждое своё действие. Но сегодня Гермиона словно перевернула его мир с ног на голову.       Вздохнув, она отложила тонкий справочник по нумерологии, аккуратно положив его на стол, и, не спеша, растянула тугой узел на зелёном галстуке. Она откинулась на спинку дивана, её тёмные волосы, чуть растрёпанные, скользнули по плечу. Голова наклонилась с лёгкой, почти театральной заинтересованной тоской, и её карие глаза с лёгкой искоркой взглянули на Малфоя.       — Что ты хочешь услышать, Малфой? — её голос был мягким, но в нём пряталась стальная решимость.       Их взгляды встретились в молчаливом диалоге, наполненном невысказанными словами и эмоциями. Тишина в комнате стала почти осязаемой — словно живое, трепещущее существо, заключённое в точке соприкосновения между ними. Два взгляда говорили больше, чем тысячи слов, и в тот момент обоим хотелось замедлить время, чтобы не упустить что-то поистине важное, настоящее, открытое.       Но не было ни волшебной кнопки, ни заклинания, способных помочь им понять друг друга по-настоящему. В этом молчании и скрывалась вся сложность и красота их отношений — невыраженное, но сильное притяжение, прячущееся за масками и словами.       Драко Малфой сидел напротив Гермионы, его взгляд был необычайно серьёзен и сосредоточен, без привычной иронии и холодной маски, которую он так тщательно носил в повседневной жизни. Его голос прозвучал мягко, без агрессии, с искренним интересом и, возможно, с лёгкой долей уязвимости:       — Почему тебе так важен Тео? Что он такого делает, что с ним ты такая жизнерадостная и открытая, готовая на все его припадочные идеи?       Гермиона молчала. Её пальцы, слегка дрожащие, нежно поглаживали эмблему на зелёном галстуке, ощупывая неровности швов и тончайшую вышивку герба Слизерина. Этот тактильный контакт с тканью был для неё якорем в настоящем, удерживал в реальности и не позволял утонуть в глубинах собственных мыслей.       В её сознании почти физически возникал подтекст в его вопросе — не сказанный, но ощутимый, словно холодный ветер, что пробирается сквозь стены: «Почему не важен я? Почему со мной ты не такая?» Этот скрытый смысл словно обвивал её лёгкие, сжимая и не давая дышать, словно серебристые змеи, нежно, но неумолимо.       Однако голос разума шептал, что это всего лишь её собственная фантазия, что она сама привнесла в вопрос Малфоя этот подтекст, сама захотела увидеть в его словах нечто большее.       Гермиона ощутила, как уголки её глаз защипало от жгучей соли — слёзы, что не решались пролиться, но уже неумолимо накапливались. Малфой для неё не значил ничего, но почему же тогда так нестерпимо хотелось заплакать, обхватив себя за плечи, словно пытаясь защититься от всего мира — и от самой себя?       Между ними повисла молчаливая пауза, наполненная напряжением и безмолвной искренностью. Драко не отводил глаз, он видел, как за доли секунды веки Гермионы покраснели, как тонкая вуаль влаги собралась в уголках её глаз.       Гермиона видела, как потемнели светлые глаза, как напряглись плечи и острая линия челюсти, словно он сдерживал собственные эмоции, не давая им вырваться наружу.       Игра в гляделки, которую они вели весь день, выжала из неё все силы. Гермиона не была прирождённым игроком в тонкие человеческие отношения, и в этот момент она это осознавала с болезненной ясностью.       Медленно, словно с трудом, она моргнула и встала, ослабляя галстук до конца, который теперь свободно свисал изумрудной лентой на шее. Её движения были плавными, но наполненными скрытой решимостью.       Сделав шаг в сторону лестницы, она обернулась, вновь встретив взгляд, словно из пасмурного неба, без масок и защитных стен, открывая то, что сама не до конца осознавала.       — Он никогда не обижал меня, — её голос был тихим, но наполненным глубокой искренностью и, возможно, лёгкой грустью.       Ноты рока рвались из наушников, ударяясь о холодные каменные стены древних коридоров Хогвартса, отскакивая от них и разносясь в ночной тишине громче, чем обычно. Один тонкий белый проводок, словно тонкая нить, свисал с плеча Гермионы, излучая музыку в прохладное, пропитанное древностью пространство школы. Малфой, шагая на полшага впереди, крутил в пальцах золотой галеон, на который слабо падал бледный, приглушённый свет заклинания Люмус, освещая путь перед ними. Его свет казался холодным и таинственным, словно отражая настроение ночи и самого Драко.       Он привык к такой музыке во время ночных обходов, и если бы полгода назад кто-то сказал бы ему, что он будет подпевать магловским песням, доносящимся из наушников Гермионы, он бы лишь усмехнулся и, возможно, сдал бы такого глупца в Мунго. Но теперь это казалось ему не смешным, а удивительным, почти трогательным. Он тихо повторял про себя слова очередной песни из плейлиста старосты девочек — песни, слова которой уже слишком хорошо знал.       — Малфой, что-то случилось? — голос Гермионы прозвучал осторожно, словно она боялась, что в любой момент от него может последовать выпад. Она поравнялась с ним, её тёмные, распущенные волосы слегка колыхались от движения, мягко скрывая её пристальный, но осторожный взгляд.       — Нет. Всё в порядке. А что? — Драко не обернулся, продолжая внимательно осматривать коридор, заглядывая в тёмные закоулки и ниши, где могли прятаться нарушители режима.       В наушниках заиграла новая композиция — голос певца, мягкий и тёплый, пел о том, что он лучше самого супермена и если девушке понадобится друг, поддержка или помощь, он всегда будет рядом — стоит лишь позвонить. Драко не слышал раньше эту песню, и она показалась ему слишком сентиментальной и романтичной для вкуса Гермионы. Эта мысль вызвала в нём тихую усмешку — когда он, Драко Малфой, начал разбираться в её музыкальных предпочтениях?       Тем временем голос из плеера продолжал рассказывать о том, что она не одна и не должна быть слишком сильной в одиночку. Гермиона молчала, словно подбирая слова, боясь нарушить повисшее между ними недопонимание или вызвать его реакцию. Драко уже знал, что она не умеет чётко расставлять приоритеты в своих страхах, и это казалось ему забавным. Но почему бы ей бояться его?       — Ты слишком нормальный. Это как затишье перед бурей… — нарушая плавные ноты музыки, тихо произнесла Гермиона. Её голос был мягким, но в нём слышалась та самая ирония, к которой он привык.       Драко остановился, повернулся к ней корпусом, и на его бледных тонких губах заиграла полуулыбка — та самая, малфоевская, что была полусмешком, полуухмылкой.       — Бури не будет, — его голос прозвучал мягко, почти покладисто, с лёгкой хрипотцой. Он коротко хмыкнул и, не отводя взгляда от её встревоженных карих глаз, добавил: — Обещаю.       В морозных, тёмных коридорах, в разгар января, многовековой камень словно проглотил это тихое обещание, храня его в своих недрах на память. Портреты, висящие по стенам, словно прикрыли глаза, делая вид, что глубоко спят и не видят, как на щеках маглорожденной волшебницы вспыхнул румянец.       Впервые в этом холодном январе Гермиона Грейнджер почувствовала, как её охватывает лёгкая неловкость под прямым взглядом светлых глаз. Она спешно поправила наушник, глубоко зарылась руками в карманы тёплой толстовки и помчалась по темным коридорам, не сдерживая улыбки, крикнула, обернувшись:       — Ну ты идёшь или нет?       Мягкий, бархатистый голос из плеера отражался от каменных стен, обещая быть лучше самого супергероя для таинственной девушки, и холодный свет Люмуса мягко освещал путь, по которому они вместе устремились в ночное волшебное пространство замка.       Февраль ворвался в Хогвартс с мощью снежных бурь, неся с собой громкие, завывающие серенады ветра, которые, казалось, проникали в самые отдаленные уголки замка. Холодный воздух срывался с крыш, обрушиваясь на окна и стены, и только заклинания, заглушающие шум и обогревающие окна, спасали учеников от ледяных порывов. В замке царила особая зимняя стужа: даже на территории, казалось, воздух сковывался морозом, и ученики неустанно поддерживали согревающие чары, чтобы не замёрзнуть. Камины в каждой гостиной и коридоре горели на пределе, отбрасывая тёплый, мерцающий свет и наполняя воздух ароматом горящих дров, но леденящий ветер, пронзающий многочисленные коридоры и переходы, сводил все усилия по обогреву на нет, заставляя замок казаться одновременно уютным и враждебным.       В этой зимней атмосфере, на удивление многих, самым тёплым и уютным уголком оказались Слизеринские подземелья. Влажный, но тёплый воздух, мерцающие в полумраке факелы и стены, отражающие отголоски заклинаний, создавали особенное ощущение защищённости и покоя. Именно туда, в это укрытие от зимней стужи, решила направиться Джиневра Уизли после очередного, изнурительного вечера, посвящённого изучению школьной программы.       Собрав со стола все свои разложенные заметки, пронумерованные и украшенные аккуратными пометками, Джинни с лёгким вздохом закинула их в небольшую, но вместительную сумку из тёмной кожи, украшенную тонкой вышивкой. Рыжие пряди её волос, слегка растрёпанные от долгого сидения за книгами, мягко свисали на плечи, отражая в свете камина тёплый, огненный оттенок.       Она дотронулась до щеки Гермионы, мягко и нежно, оставляя на ней блестящее пятно от нежно-розовой помады. В её прикосновении чувствовалась забота и лёгкая игривость, а на губах заиграла тёплая, искренняя улыбка. Гермиона, слегка улыбаясь в ответ, откинула на плечо тёмный локон волос, и её карие глаза наполнились мягким светом.       — Я пошла к Пэнс, — заявила Джинни, собрав свои вещи с небольшого стола, где ещё остались лежать учебники и заметки. — В твоей комнате совершенно невозможно спать, и я уже стучу зубами.       Гермиона, укутанная в тёплый вязаный свитер, закатила глаза, её тёплые ладони сжимали кружку с горячим чаем, из которой поднимался тонкий пар. Она и сама подумывала о дополнительном одеяле, а ещё — о монтаже камина прямо возле кровати. Такой злой и пронизывающий холод зимой в стенах Хогвартса ей ещё не приходилось переживать.       — Ты же в курсе, что я — главная староста, и могу сделать тебе выговор за провождение ночи вне своей башни? — с лёгкой усмешкой напомнила Гермиона, поднимая бровь и смотря на подругу.       — Боюсь, — не моргнув и не смутившись, ответила Поттер, растрёпывая по пути волнистые каштановые волосы подруги, — сначала тебе придётся сделать себе около тридцати выговоров за то, что я почти живу у тебя.       Гермиона не смогла сдержать лёгкий смех, а Малфой, наблюдая за этой сценой из угла, кашлянул, сдерживая смешок. Джинни, заметив это, подмигнула ему с игривой улыбкой.       — Иди уже, чтобы не попасться Филчу после отбоя! — улыбнулась Гермиона, получив в ответ ещё один поцелуй в щёку, и почувствовала, как липкая помада неприятно стягивает кожу.       Пэнси, каким-то образом, отвоевала одну из комнат в спальне девочек, где ночевали только она и две сестры Гринграсс. Поэтому, когда девчонки хотели укрыться от мужской компании, Паркинсон уверенно хватала двух Гриффиндорок под руки, и эта удивительная для всей школы троица направлялась в тёплые и уютные Слизеринские покои.       — Как только этот катаклизм прекратится, — Джинни махнула рукой в сторону окна, за которым бушевала уже неделю снежная буря, из-за которой даже совы не высовывали клювы из совятни, — я обязательно вернусь к своей малышке.       Гермиона, почувствовав, как её передернуло от слова «малышка», сдержала раздражение, но Малфой не смог не вставить свои пять копеек:       — Уизли, уходи по-английски.       Он заметил, что Гермиона не выносила, когда нарушали правила без её личного участия, и это её раздражало даже на пустом месте. Даже это было забавно в исполнении Грейнджер и Малфой никак не хотел не мог понять, почему он так реагирует на эту симпатичную заучку.       Джинни, хихикая, наколдовала на живот лёгкие чары маскировки, чтобы скрыть округлость, и направилась к выходу из башни.       Старосты остались одни, не считая Миникс — домовой эльфийки, что суетливо наводила вечерний порядок, меняя напитки двум волшебникам. В комнате повисла уютная тишина, нарушаемая только лёгким треском дров в камине и тихим шелестом страниц учебников.       — Миникс, принеси что-нибудь к чаю, пожалуйста, — мягко попросила Гермиона, уютно укутываясь в тёплое шерстяное одеяло, которое мягко обвивало её плечи, оставляя на свободе только руки и голову. Ткань была немного шероховатой, но уютной, и в её тёплых объятиях Гермиона чувствовала себя немного защищённой от зимней прохлады, что проникала в стены замка.       На этой неделе ей предстояло сдать Минерве МакГонагалл список предметов, выбранных учениками для сдачи экзаменов. Поскольку списки от старост она получила только сегодня, времени оставался всего один вечер, чтобы выполнить поручение. Тяжёлая ответственность и сжатые сроки немного давили на плечи, но Гермиона, стиснув зубы, была полна решимости.       Вскоре на столике возле дивана появился свежий, горячий чай с имбирём и мёдом — ароматный, с лёгкой пряной ноткой, что наполнял комнату уютом и теплом. Гермиона с благодарной улыбкой кивнула Миникс, которая, улыбнувшись в ответ, направилась к Драко, чтобы поставить и ему чайничек.       Следом перед каждым старостой появились аккуратно сервированные тарелки с ароматным яблочным пирогом, свежим хрустящим печеньем и сочными сливами — вечер обещал быть вкусным, хоть и слегка прохладным. Тёплый свет камина мягко отражался в хрустальной посуде, отбрасывая тёплые блики на стены.       В редкие вечера, когда Гермиона оставалась наедине с Драко в их гостиной, ей казалось, что на её плечи кто-то невидимый укладывает тяжёлую бетонную плиту. Несмотря на то, что Драко сдерживал своё обещание — быть мягче и терпимее — уже почти месяц, она всё ещё боялась, что это всего лишь очередная игра расчётливого Слизеринца.       Почти всегда она была с кем-то — Пэнси, Джинни — словно отгораживалась от Драко невидимым щитом из их присутствия. Вечера, проведённые в компании, наполненные шутками, лёгкими подколами и тёплыми улыбками, словно грели её холодные пальцы электрическими импульсами, наполняя комнату светом и жизнью.       Малфой мог быть не только сволочью, кретином и саркастичной задницей. Гермиона теперь точно знала, что он умел вовремя перевести неудобную тему, остроумно подколоть кого-то и при этом не обидеть. Драко открывался ей с лучших сторон, и это придавало ей силы.       Взгляд Гермионы на блондина был мягче, а в душе она чувствовала, что он умеет держать своё слово — и это давало ей хоть немного, но уверенности.       — Я закончил со списками для Хогсмида на следующую вылазку. Как у тебя дела с экзаменационкой? — произнёс Драко, демонстрируя аккуратно сложенный пергамент, исписанный ровным, островатым почерком с обеих сторон. Его пальцы, тонкие и изящные, слегка сжимали лист, будто оберегая каждую букву. Затем он дотянулся до темно-фиолетовой сливы, лежащей на столике, и с блаженством вонзил ровные белые зубы в мягкий, сочный бок фрукта. Грейнджер сдержала стон удовольствия от увиденной картины и подняла глаза от маленькой счастливицы, не забыв мысленно отвесить себе звонкую пощечину.       — Как в подземном тоннеле, — ответила Гермиона, показывая на свой лист с таблицами, заполненными меньше, чем наполовину. — Темно и безнадёжно.       Её пальцы, слегка дрожа, аккуратно сжали перо, будто пытаясь удержать концентрацию. Вечно слетающие согревающие заклинания с чайника и собственного тела начинали действовать на нервы, вызывая зудящую, словно осиный рой, мигрень в мозжечке.       — Могу предложить помощь, — с лёгкой иронией произнёс Драко, — или сразу идти к себе, ведь ты, конечно, можешь всё сама?       Гермиона могла поклясться Мерлину, что слышала, как под зубами у Драко разрываются сочные мягкие ткани её любимой сливы. Горечь сока, насыщенная и яркая, разливалась по кончику её языка, вызывая онемение в ротовой полости. В мыслях промелькнуло, как всё могло бы сложиться, если бы они с самого начала были на одной стороне, если бы она знала такого Малфоя, если бы он не вел себя как урод и попытался быть собой раньше. Она улыбнулась, осознавая, что сейчас их общение, вероятно, было бы без натянутых стальных тросов, без страхов и этой пресловутой горечи.       — Возьмёшь на себя своих и Пуффендуй? — с улыбкой поинтересовалась она.       В ответ на её маленькую слабость Драко бросил на неё шокированный взгляд, который она восприняла как награду. Он хмыкнул и, подойдя к дивану, протянул руку.       — Самое сложное решила переложить на меня, староста девочек?       — Как ты мог распознать мой коварный план, староста мальчиков? — в тон ответила Гермиона, протягивая листы с записями по двум факультетам и подготовленные для них чистые таблицы.       Их пальцы на мгновение соприкоснулись — короткая, молниеносная, но в то же время бесконечная искра.       — Ты решила окоченеть? — с лёгкой насмешкой поинтересовался Драко, разглядывая записи, где только что были её тонкие пальцы. Он и сам ощущал лёгкую прохладу, но для квиддичного ловца такая температура была вполне комфортной. Он не понимал, почему половина школы устраивала такую трагедию из-за непогоды, но, почувствовав холод её ладоней, задумался, насколько тяжело многим школьникам бороться с морозом.       — Не могу концентрироваться на этих закорючках и одновременно поддерживать заклинания, — призналась Гермиона, отхлёбывая горячий чай и закидывая в рот маленький шоколадный крекер. Она снова вернулась к заполнению отчёта.       Шерстяное клетчатое одеяло, мягко согревая, комком собралось у неё на талии, а толстовка с завернутыми рукавами мешковато болталась на тонких плечах. Драко лишь многозначительно дернул бровью, наблюдая за этой картиной.       Теплый кокон чужой магии окутал Гермиону, как и все пространство башни старост.       — Так будет продуктивнее, — поясняя свои действия, сказал Малфой и сделал вид, что не заметил, спрятанную за кружку с чаем улыбку Грейнджер.       В башне старост стало не просто комфортно — воздух наполнился теплом, и Гермиона, чувствуя, как шерстяное одеяло, ранее уютно облегавшее её плечи, превратилось в бесформенный комок, отодвинула его в сторону. Толстовка, которую она накинула на плечи, тоже оказалась не нужна, и спустя некоторое время оказалась аккуратно сброшенной на кресло. Она никогда бы не подумала, что так истосковалась по стабильному теплу, особенно в эти холодные февральские вечера.       Старосты, удобно устроившись в мягком кресле за столом и на диване, перекидывались лёгкими, почти незначительными комментариями о экзаменационных предметах, пытаясь на время отвлечься от напряжённой подготовки.       — Серьёзно? — с лёгким смешком в голосе произнёс Драко, сидя за учебным столом. — Прикинь, Блейзи решил сдавать Прорицания.       Гермиона вздрогнула от неожиданности и, оторвав взгляд от пергаментов, подняла на него глаза с лёгким удивлением.       — Это ещё что! — с иронией ответила она. — У нас Невилл на Трансфигурацию замахнулся и на Зелья…       Годрик знает, каких сил ей стоило сдержаться и не рассмеяться первой. Возможно, это и не совсем этично — смеяться над своими сокурсниками, но, видя, какой абсурд они выписали себе на экзамены, сдержаться было почти невозможно.       — Твоя обожаемая МакГонагалл уволится, увидев эти списки… — с лёгким сарказмом заметил Драко.       — Я бы тоже уволилась… — в ответ раздался звонкий смех Гермионы, который наполнил тёплую гостиную, отскакивая эхом от каменных ступеней двух лестниц. К смеху примешался мягкий, бархатистый раскат голоса Драко, и золотая девочка не была уверена, что это тепло исходило всего лишь от магии Слизеринца.       — Знаешь, всезнайка, — с лёгкой усмешкой произнёс Драко, — мне жаль, что ты со своим маховиком не исследовала прошлое и будущее. Было бы круто, помимо сломанного носа, получить информацию о том, что будущее может быть таким прекрасным.       Он аккуратно сложил готовые таблицы, подравняв края пергаментов, и лёгким взмахом отправил их по воздуху к Гермионе, которая, не отрываясь от своего яблочного пирога и согревающего имбирного чая, уже закончила свою часть работы.       Гермиона, с лёгким вопросительным поднятием бровей, пережёвывала очередной тающий кусок десерта, и её взгляд встретился с Драко.       — Мне жаль, что в прошлом у меня не было понимания, как сложится будущее, — тихо произнёс он.       — Инумо, — ответила Гермиона, словно читая лекцию, но в её голосе звучала искренность и глубокое понимание. — Это ощущение называется — инумо. В последнее время я часто испытываю эту эмоцию. Горько от того, что не можешь вернуться назад и рассказать самой себе, что будет дальше, и как было бы лучше поступать тогда.       Драко внимательно смотрел на неё, видя, что она точно знает, о чём говорит. Её тоже тревожило и прошлое, и настоящее — это ощущение было им обоим близко.       — Интересное название, — тихо произнёс он, и Гермиона только согласно кивнула в ответ.       В тишине, которая не давила, а мягко обволакивала их, словно лёгкая тёплая дымка согревающих чар, они продолжали наслаждаться своим спокойным совместным вечером.       В эту ночь, как и в последующие, когда непогода не утихала, Гермиона засыпала в уютном, согревающем куполе магии старосты мальчиков — в месте, где холод и тревоги казались далекими, а тепло и спокойствие — близкими и надёжными.       Лютые морозы зимы постепенно отступали, уступая место робкой, но настойчивой весне. Солнечные лучи, робко пробиваясь сквозь редкие облака, нежно касались сугробов, заставляя их медленно таять, словно пробуждая замерший мир. Воздух наполнялся свежестью и лёгкой тревогой, а голубое небо, словно огромное полотно, растягивалось над замком, обещая новые надежды и перемены. В коридорах и дворах Хогвартса звучали весёлые голоса учеников, их смех и шёпоты, перемежающиеся с нервозными вздохами выпускников, готовящихся к грядущим экзаменам.       Башня главных старост превратилась в настоящий полигон для испытаний учебных пособий. В уютных, но переполненных учебниками и пергаментами комнатах, две неутомимые Гриффиндорки — Гермиона и Джинни — проводили каждую свободную минуту, погружённые в подготовку к экзаменам. В их личной крепости царила атмосфера напряжённой сосредоточенности и лёгкой усталости. Даже Забини, Нотт и Паркинсон, известные своей настойчивостью, не могли вытащить их на свежий воздух даже на десять минут.       — У нас и так не осталось времени на подготовку, — отмахивались девушки, — мы слишком много потеряли на вечеринках, которые так обожает Пэнс.       Однако подготовка осложнялась третьим триместром Джинни. Рыжеволосую волшебницу почти постоянно тошнило, и ей хотелось спать даже в самые неподходящие моменты. Долго сидеть за учебниками становилось всё тяжелее, а растущий живот, который в начале беременности рос медленно, словно решил наверстать упущенное, постепенно превращал Джинни в маленького бегемота.       В итоге Джинни окончательно перебралась в комнату Гермионы, чтобы меньше использовать магию, которая становилась слишком нестабильной и непредсказуемой. Когда приходилось ходить на занятия, маскирующие чары на Джинни накладывала сама Гермиона, постоянно находясь рядом, чтобы успевать устранять последствия магических всплесков.       Однажды на занятии по зельеварению, в кабинете профессора Слизнорта, Джинни, в порыве усталости и нервозности, случайно разбила почти все склянки. Хрупкий стеклянный звон разлетелся по комнате, заставляя учеников вздрогнуть. В этот момент, словно по волшебству, рядом оказался Драко Малфой.       Драко оказался рядом с девушками и начал ругаться с Грейнджер, что сбило её с толку, ведь их общение стало более стабильно и доверительно по его инициативе, а когда профессор подошел к злющей парочке, Малфой сказал, что Гермиона его взбесила настолько, что он случайно выплеснул магию, забыв о контроле.       Драко Малфой умел удивлять — и не раз доказывал это в последние месяцы. Он держал своё обещание. После того памятного патрулирования в середине января — буря между ними так и не наступила. Слизеринец не позволял себе задирать Гермиону — их периодические словесные перепалки были скорее изюминкой, чем поводом для ссоры. В их взаимодействии появилась новая, удивительная лёгкость, и это не могло не радовать.       Драко с головой окунулся в обязанности старосты, проявляя редкую для себя ответственность. Он принимал участие во всех административных вопросах, тщательно организовывал походы первокурсников в Хогсмид, разрабатывал планы полётов и составлял расписания дополнительных занятий и семинаров. Его руки, обычно так умело владеющие волшебной палочкой, теперь неустанно работали над бумагами и расписаниями, а взгляд — внимательный и сосредоточенный — следил за каждым мелким нюансом.       Незаметно для всех он стал присматривать за двумя подругами — Гермионой и Джинни. Особенно за Джинни, у которой с каждым днём проявлялись всё более заметные колебания в магии — неустойчивые, порой бурные, словно внутренние бури. Именно Малфой провёл для них «ликбез» — объяснил, что с волшебницами, у которых ребёнок с большим магическим потенциалом, происходит нечто особенное. Чем ближе роды, тем сильнее и чаще сталкиваются две магии в одном теле, вызывая нестабильность и порой непредсказуемые всплески.       Девушки, поглощённые подготовкой к экзаменам, даже не подумали обратиться к специальной литературе о беременности волшебниц, не говоря уже о консультациях с более опытными женщинами. Гермиона, привыкшая полагаться на знания из своего мира, теперь с удивлением понимала, насколько их оказалось мало в магическом.       Блейз и Драко, словно невидимые стражники, всегда подстраховывали Гермиону и Джинни, готовые прийти на помощь в любую минуту. Джинни, в свою очередь, с благодарностью принимала помощь Пэнси и Теодора, которые, словно настоящие контрабандисты, ежедневно приносили ей разнообразные вкусности — всё то, что требовал её беременный организм. В их руках оказывались сладости, фрукты и даже редкие магические лакомства, которые помогали Джинни справляться с тошнотой и усталостью.       Слизеринцы не только разнообразили вечера девушек, но и стали для них моральной и физической опорой. В их присутствии Гермиона и Джинни чувствовали себя защищёнными и уверенными, что даже в самые трудные моменты не останутся одни.       Время летело, словно стремительная река, унося с собой дни и недели. Жизнь постепенно ставила всё на свои места, а судьба, словно невидимый кукловод, вносила свои, понятные только ей, корректировки.       Гермиона сидела на краю кровати, прижав колени к груди, и тихо вздыхала, словно пытаясь унять вихрь мыслей, кружащих в голове. Они только что закончили с амортенцией и, уставшие после насыщенного дня, поднялись в комнату, чтобы попытаться выспаться. Отдыха катастрофически не хватало, а с приходом весны, казалось, что время ускорило свой бег, словно нарушая все законы мироздания.       — Джин… я, кажется, влюбилась в Малфоя, — тихо произнесла Гермиона, и её голос, обычно такой уверенный и твёрдый, на мгновение дрогнул. Джинни, стоявшая у зеркала, не оборачиваясь, хмыкнула с лёгкой улыбкой, пытаясь не звучать слишком саркастично:       — Да я поняла по твоему описанию запаха, ага. И что думаешь делать с этим?       Она медленно втирала в свой округлившийся живот тёмный, густой экстракт бадьяна — запах заживляющего зелья, который, казалось, с каждым днём становился все насыщеннее и неотделимее от её кожи. Растяжки появлялись быстрее, чем Джинни успевала отдохнуть от их зуда и лёгкой боли.       Гермиона, забравшись под тёплое хлопковое одеяло на своей стороне кровати, обняла подушку, словно пытаясь унять волнение. В этом маленьком мирке из мягкой ткани она чувствовала себя умиротворённой и в безопасности, словно все проблемы отступали, а решения, способные изменить её жизнь, могли подождать.       — Ничего, — тихо ответила Гермиона, не отрывая взгляда от подруги. — Сейчас главное, чтобы у тебя хорошо прошла сдача экзаменов. Потом мы с Минервой хотим съездить к родителям и попытаться отменить моё заклинание… А потом… не знаю…       Поттер мягко устроилась на своей стороне и, не отрывая взгляда, медленно погладила Гермиону по руке, словно передавая ей уверенность и поддержку. В её взгляде горела нежность и мягкость, что казалось почти невозможным — ведь Джинни всегда была бойкой и дерзкой.       Беременность словно придавала ей новые черты — черты прекрасной матери, и Грейнджер улыбнулась, ощущая в груди тёплое волнение и радость за подругу. Это было нечто непередаваемое, что иногда поглощало её с головой.       Она смотрела на Джинни и видела в ней не только дерзкую подругу, но и кроткость, и нежность — истинную мать. Тёплая волна прошла по её телу от кончиков пальцев ног до макушки, и Гермиона сдержала порыв сжать подругу в крепких объятиях.       «Похоже, эти гормональные флюиды беременной Поттер влияют на всех вокруг, — с улыбкой подумала она, — превращая в сентиментальных и плаксивых.»       — Хорошо, — тихо произнесла Джинни, — дай вам время. Малфой начал меняться по отношению к нам. Ты же сама это видишь?       Гермиона кивнула, устроилась поудобнее под одеялом и, ощущая лёгкость и умиротворённость, мгновенно погрузилась в глубокий сон.       До экзаменов Джинни оставалось меньше трёх недель — совершенно коротких недель.       Без Джиневры Поттер Гермиона ощущала себя совершенно одинокой в многовековых стенах любимой школы. Каменные своды Хогвартса, обычно наполненные жизнью и смехом, казались теперь холодными и пустыми, словно отражая её внутреннее состояние. Конечно, рядом была Пэнси, настойчивая и энергичная, которая неустанно пыталась вытащить Гермиону на вечеринки, где музыка и смех должны были заглушить её тоску. Теодор, с его нескончаемыми интересными фактами, сладостями и книгами из Нотт-Мэнора, старался поддержать её, словно свет в тёмном коридоре. Но никто не мог заменить Гермионе её любимых друзей.       Она не искала замен. Ей нравилось проводить время со Слизеринцами, но между ними не было той глубокой, устоявшейся связи, которая связывала её с Гарри и Роном, не было общих переживаний и тайн, как с Джинни. Поттер была не просто лучшей подругой, но и главным связующим звеном между Золотым трио. Джинни сдала экзамены и уехала к мужу, а Гермиона осталась одна.       Ежедневные письма с Площади Гриммо, наполненные заботой и любовью, не приносили нужного ощущения, что всё хорошо. Депрессивное чувство одиночества медленно, но неотвратимо захватывало её маленький, но такой хрупкий мир. И то хрупкое общение со Слизеринцами, что ещё оставалось, постепенно сошло на нет. Её состояние становилось всё более шатким с каждым часом, приближая её к одному из самых главных и в то же время самых страшных моментов в её жизни.       Минерва МакГонагалл со дня на день должна была вызвать её к себе, как только Министерство передаст в Хогвартс порт-ключ на отправку в Австралию.       В первую пятницу апреля Гермиона и Минерва оказались в далёкой, но тёплой и солнечной Австралии. Мягкое дневное солнце нежно пригревало кожу, а лёгкий морской бриз приносил с собой солёный привкус, оставляя на губах лёгкую свежесть. Осень в Австралии была непередаваемо великолепной — золотисто-рыжие листья акаций медленно опадали, устилая тропинки в парке мягким ковром.       Две волшебницы расположились на низких деревянных скамьях, утопая в тени раскидистых акаций. Гермиона, в лёгком светло-голубом платье, с нежно развевающимися на ветру волосами, наблюдала за парой, которая медленно прогуливалась по парку — мужчина и женщина, идущие рука об руку, с лёгкой улыбкой и нежностью в глазах.       Гермиона знала, что этот момент будет болезненным. Видеть родителей, но не иметь возможности подойти к ним, обнять и просто сказать, как сильно она скучала, — было словно пытка. Но сейчас они были здесь не для тёплых встреч и разговоров. Их первоочередное задание — наложить на родителей Грейнджер контрзаклинание, которое снимет наложенное ранее заклинание.       В лёгком шелесте акаций, в мягком свете солнца и солёном морском воздухе, Гермиона ощущала одновременно и тоску, и решимость. Её руки не дрожали, а сердце, хоть и тяжело, было наполнено непоколебимой волей. Мягкий шелест листьев и далёкий крик птиц казались звуками надежды, которая ещё не угасла.       Минерва, с её строгим, но заботливым взглядом, положила руку на плечо Гермионы, словно передавая ей силу и поддержку. Вместе они были готовы к тому, что предстояло, к тому, что могло изменить всё.       В этот момент, под сенью акаций, в далёкой солнечной Австралии, Гермиона Грейнджер сделала ещё один шаг на пути к свободе и к себе самой.       Единственное, что оставалось после скрупулёзно выполненного контрзаклинания профессора МакГонагалл, — это ждать. В комнате, наполненной мягким светом настольной лампы, Гермиона сидела, обхватив колени, чувствуя, как дрожь пробегает по её плечам. Заклинания памяти — это тонкая, опасная материя, тоньше хрупкого стекла, и восполнять стертые воспоминания следовало аккуратно, дозированно, как лекарство, чтобы не навредить. На восстановление хотя бы части воспоминаний могли уйти годы — годы, наполненные неизвестностью и надеждой.       Сила её заклинания была поистине ужасающей — она стерла родителям почти половину их жизни, заменив одни воспоминания другими, словно переписала их прошлое. МакГонагалл, сидя рядом, мягко удерживала дрожащие плечи Гермионы, успокаивая её тихим, уверенным голосом.       — Я сделала всё, что могла, — говорила она, — и приложила максимум сил и собранности для отмены твоего заклинания.       Но Гермиона всё равно не могла избавиться от тряски — от неизвестности, от страха, от чувства, что всё может пойти не так.       С той поездки она не могла засыпать без зелья «Сна без сновидений». Маленькая голубая выдра, её верный посланец, принесла Джиневре послание с просьбой приобрести сотовый телефон и сим-карту, передав Гермионе номер. Если родители начнут вспоминать её и обратятся в Хогвартс, директор могла дать им нужный набор цифр для связи с дочерью.       Гермиона продумала каждую деталь, каждую возможную ветвь исхода, но нахождение в стенах школы душило её всё сильнее. Бездействие убивало, словно тихая, неумолимая болезнь.       Она не разговаривала с Малфоем ни о чём, кроме рабочих и учебных моментов, но осторожно наблюдала за ним издалека. Аромат её амортенции становился с каждым днём всё ярче и насыщеннее — густой шлейф амбры и сырости подземелий тянулся за ней несколько часов после вдыхания зелья, словно невидимая вуаль, окутывающая их общение.       Гермиона понимала — такой Драко Малфой её волновал.       Кружка с её любимым чаем появлялась на кофейном столике за несколько мгновений до её прихода, либо он осторожно накладывал на напиток согревающие чары, чтобы она могла согреться после долгого дня. Его шутки, с саркастическими комментариями по поводу очередных заданий для старост, вызывали в ней непередаваемый восторг, хотя она и скрывала рвущийся смех — чтобы не дать разрастись и без того раздувающемуся самомнению Слизеринца.       Драко был умен, трудолюбив и обладал тонким, острым чувством юмора. Гермиона не могла этого отрицать, даже если бы захотела — он был красив.       Его невзначай оказанная забота давала надежду её юному сердцу. Она всё чаще взвешивала «за» и «против» — сделать ли шаг навстречу, открыть дверь, за которой могла скрываться новая глава её жизни.       Последняя капля на весах её размышлений появилась восьмого апреля, когда после обеда МакГонагалл вызвала Гермиону в свой кабинет.       Сердце забилось чаще, когда она, собрав волю в кулак, направилась по знакомым коридорам — в воздухе витал тонкий аромат старой бумаги и пыли, смешанный с лёгким шёпотом заклинаний, словно сам Хогвартс затаил дыхание перед тем, что должно было произойти.       В кабинете директора стояла тишина, нарушаемая лишь тихим шорохом пергамента и приглушённым светом, льющимся из старинной лампы на столе. Гермиона, сжав пальцы, почувствовала, как голос МакГонагалл, мягкий и одновременно твёрдый, словно холодный ветер, коснулся самых глубин её души.       — Присядь, милая, — произнесла профессор, и Гермиона, словно под гипнозом, опустилась на край дивана.       Взгляд её невольно скользнул к портрету Альбуса Дамблдора, где седовласый мужчина с мягкой улыбкой и подмигиванием словно подбадривал её, но это лишь усилило внутреннее напряжение. Гермиона не могла привыкнуть к мысли, что Дамблдор теперь лишь тень на холсте, голос прошлого, что звучал из глубин замка.       — Твои родители прислали письмо, — произнесла МакГонагалл, её голос был полон заботы и лёгкой грусти. — У них много вопросов к тебе и ко мне, как к твоему декану.       В горле Гермионы словно застрял ком, дыхание перехватило, и нос заложило. Слёзы, тёплые и горькие, сорвались с пушистых ресниц и скатились по щекам, неся с собой всю глубину её переживаний.       — Они вспомнили о тебе, — тихо сказала МакГонагалл, словно пытаясь утешить. — Возможно, они в ярости, в панике, но они знают, что у них есть дочь.       Гермиона почувствовала, как в её груди загорается маленький огонёк надежды — крохотный, но яркий.       — Я… могу я отправиться к ним? — голос её был тихим, но полным решимости.       МакГонагалл покачала головой, но на её лице заиграл мягкий намёк на улыбку, и в уголках глаз заиграли морщинки.       — Пока нет, — сказала она, — но письмо я тебе передам.       С лёгким взмахом палочки профессор отлевитировала в руки Гермионы простой магловский конверт, на котором был аккуратно написан знакомый почерк её матери. А так же ей в руки опустился лист пергамента с перечнем экзаменов и дат.       Гермиона осторожно пробежалась глазами по аккуратно написанным строкам. Список был чётким и ясным, словно карта к её будущему.       В её душе что-то щёлкнуло — она уверенно кивнула.       В стенах Хогвартса её уже ничего не держало.       Не обучение — она уже знала гораздо больше, чем требовала школьная программа.       Не экзамены — к ним она была готова, и её подруга, её верная ученица, была лучшим подтверждением.       Не друзья — они остались за стенами замка, в прошлом, в воспоминаниях, пока она здесь.       Был лишь Малфой — и, хотя он был рядом, Гермиона знала, что между ними никогда не будет ничего больше, чем осторожная дружба и взаимное уважение.       Её глупая влюблённость — лишь спасательная соломинка, от которой нужно было отдалиться, занять себя другими делами и перестать прятать за ней свои настоящие чувства и страхи.       В первые дни апреля она ещё сомневалась, но теперь, сжимая в руке белый конверт с почтовой маркой, она чувствовала, как чаша весов наклонилась безвозвратно.       Её путь был ясен.