Глава 6. Прострация и Саспенс

      Она исчезла. Я вошёл в нашу гостиную и сразу почувствовал — что-то не так. Холод пробежал по спине, словно невидимая рука сжала грудь. Каменные стены, которые обычно согревал огонь в камине, казались теперь ледяными и пустыми. Да, огонь горел, и даже казалось, что он горел ярче, но в воздухе витала странная пустота — словно сама комната потеряла душу. Я бы охарактеризовал это словом «неправильно».       На столе не было пергаментов и книг, которые всегда были разбросаны в хаотичном порядке, словно отражая её мысли. Не было её пера — того самого, с которым она так часто работала, и чугунного котла, что всегда раздражал меня своим видом, — он исчез, словно растворился. Не было ничего, что как-то напоминало о её местонахождении здесь.       Гостиная выглядела так, будто в ней наконец-то навели порядок, выбросили весь хлам, но я знал — это не просто уборка. Интуиция подсказывала мне, что Гермиона не просто разобрала все учебные залежи, в этом скрывалось что-то более значимое.       Грейнджер исчезла.       Её не было утром, когда я встал и отправился на учёбу. Не было её и в Большом зале на завтраке. Я увидел её лишь мельком в обед. Она разговаривала со своей обожаемой МакГонагалл посреди коридора, но даже не поднимала взгляд на проходящих учеников, гипнотизируя стыки каменных плит у себя под ногами. Она не появилась и на ужине.       А сейчас я стою в пустой гостиной в башне старост и понимаю, что вокруг не осталось ничего напоминающего о ней.       Нет её заколки на каминной полке — той, что она никогда не использовала, предпочитая волшебную палочку.       Нет раздражающего, но привычного гриффиндорского шарфа, который Миникс аккуратно сворачивала на спинке кресла.       Нет даже магловского карандаша, который всегда лежал у ножки кофейного столика — потому что, по её словам, «так удобнее» и «это его законное место».       Я замечаю все эти мелочи, будто впервые, хотя знал о них похоже целую вечность. Всегда.       Когда я начал это замечать?       Неделю назад? Две? Месяц?       Когда я перестал просто замечать, а стал искать — искать то, что стоит запомнить?       Началось это в начале марта.       Тогда она и Уизли, я так и не смог привыкнуть, что рыжая девчонка стала Поттер, упорно готовились к экзаменам. Джинни, казалось, окончательно переехала к ней в комнату. Я часто слышал их тихие голоса по вечерам.       Каждый вечер Грейнджер устраивала из башни целую лабораторию-академию. Грейнджер с пергаментами в руках ходила по гостиной, читая лекции, объясняя сложные термины, писала на доске основные слова и как легче их понять.       Мерлин, она даже притащила в башню школьную доску — чёртову доску!       Они варили зелья, и не всегда приятные по запаху — чаще наоборот, но я не мог не привыкнуть к этому хаосу. Хотел бы я знать откуда у двух выпускниц столько ингредиентов, хотя не сомневаюсь, что находила всё нужное именно Гермиона.       Я даже с удовольствием слушал лекции от профессора Грейнджер, хотя и не всегда мог их понять. Золотая девочка была неподражаема в своей любви к знаниям и магии.       А теперь её нет.       И пустота, что осталась, сжала мне грудь. Я стою в пустой гостиной и чувствую, как холод, что я ощутил в первый момент, теперь стал ледяной пустотой внутри меня.       Грейнджер исчезла.       Шла первая неделя весны, и я спускался из своей комнаты на вечернюю тренировку по квиддичу, хотя по правде, особого смысла в этом уже не было. Поттер не приехал на занятия, а рыжая бывшая Уизли, из-за своей беременности, забросила спорт. Единственными достойными соперниками оставались разве что пустые лавочки на трибунах, и интерес к тренировкам медленно угасал. Но полёты всё ещё приносили мне облегчение, хотя с каждым днём, проведённым рядом с Грейнджер, мне этого всё больше не хватало.       Я не мог сказать, что тщательно анализировал происходящие в себе изменения, но что-то точно происходило с начала сентября. С того момента, когда я впервые увидел её — хрупкую, напряжённую, с усталой искрой в карих глазах, встретившихся с моим взглядом на входе в Большой зал. Когда в её устах прозвучали первые слова о жизни, о том, как тяжело ей было в нашей башне. Когда она впервые доверилась мне в тёмной и тяжёлой магии. А потом, как пощечину резко и неожиданно, поцеловала меня в отместку своему бывшему рыжему идиоту.       С того дня Гермиона стала для меня не просто знакомой — она стала моим полюсом, моим противоположным, моим беспокойством и моим спокойствием одновременно.       Полёты по-прежнему давали мне возможность почувствовать себя нормальным, хоть и на короткое время — без тяжёлых мыслей и без постоянного ощущения её присутствия рядом.       Я стал чувствовать её кожей — когда она рядом, когда она смотрит на меня. Лёгкие электрические импульсы, как от прикосновения, поднимали каждый волос на моём теле, а в лёгкие проникал её эфемерный, фруктово-ягодный аромат, который я не мог забыть.       Я не знаю, что меня сподвигло в тот вечер остановиться в тени узкой лестницы и осмотреть нашу гостиную.       — Она пахнет маслом для метёл, фланелью и чем-то терпким. Я так и не поняла, что это за нота в его аромате, но точно знаю, что это запах Гарри... — я видел, как Джинни отпрянула от котла, как на её пухлых губах заиграла мягкая улыбка, а рука нежно погладила живот.       Это был слишком интимный момент, пропитанный нежностью и лёгкой тоской, в который я не осмелился вмешиваться — я остался в своём укрытии, наблюдая издали. Ведь определенно поэтому? — А ты что чувствуешь? — спросила она у Грейнджер.       — Земляной мускус, солоноватость, как от морского бриза, ветер в дождливую погоду и... — Грейнджер громко выдохнула и захлопнула котёл крышкой, плюхнувшись на стоящее рядом кресло, потирая переносицу двумя пальцами. — Нет, не могу разобрать. Это всё из-за простуды, нос заложен.       Они варили амортенцию, и в воздухе витали нотки сладкого персика с ванилью, кислинка слив и лёгкая терпкость старых пергаментов.       Я знал, что моя амортенция окутает меня ароматом Грейнджер, потому что во мне просыпался неприкрытый интерес к Золотой девочке.       Но чей же аромат описывала она? Почему так рьяно не хотела произносить оставшиеся ноты своей увлечённости?       Мне было интересно, меня съедало любопытство, хотя с детства я не замечал ничего подобного за собой. Я всегда был дотошным, часто подлавливал Золотое трио, но только ради своей выгоды, а не из-за любопытства.       Но сейчас всё было иначе. После победы над Темным Лордом что-то во мне переключилось. Иногда мне казалось, что меня выбросили в новый, неизвестный мир, который от меня скрывал отец. Мои чувства и эмоции зажили своей собственной жизнью, отдельной от разума и устоев.       Я понимал головой, что Гермиона не та, к кому следовало бы испытывать интерес, но моё тело и эмоции отказывались подчиняться.       — Ага, простуда... Конечно, — с улыбкой произнесла Джинни, потрепав Гермиону по голове и запутав мягкие кудрявые пряди.              Я же решил незаметно отойти и вернуться в свою комнату. Несколько кругов на прохладном весеннем воздухе не смогли бы справиться с маленьким червячком любопытства, поселившимся во мне, а значит и раскрывать, что я вновь оказался не в лучшее время возле девчонок, смысла не было.       Наверное, именно после этого всё и начало меняться ещё стремительнее.       Гермиона постоянно была с Джинни, словно сливаясь с ней в единое целое, штудируя учебники сутками напролёт. Иногда к ним присоединялась насупленная Паркинсон — эта девушка, вместо того чтобы весело проводить время на очередной вечеринке, была вынуждена сидеть рядом на диванчике и слушать нескончаемый поток знаний, льющийся из уст Гермионы. Паркинсон казалась измотанной и раздражённой, словно эта учебная тюрьма была для неё пыткой.       Нотт, напротив, был умнее — после первого такого бесплатного учебного марафона он словно испарился и на глаза Грейнджер больше не попадался.       Всё свободное время Золотая девочка посвящала учёбе, отрываясь разве что на патрулирование школы два раза в неделю. Даже там, в эти редкие минуты, когда казалось, что можно было бы поговорить, я не мог с ней нормально общаться.       И, честно говоря, о чём нам было говорить?       Наши разговоры никогда не заканчивались ничем хорошим. Даже если начинались с банального светского обмена любезностями, через час в коридорах уже можно было услышать нашу ссору — и это было в то время, когда уже спал весь Хогвартс. Мы не умели говорить спокойно.       Наши взгляды постоянно сталкивались, словно два острия, и Гермиона отстаивала свою точку зрения с такой же яростью, словно это был настоящий бой. Даже если спор был о чём-то незначительном — например, о том, какое мороженое вкуснее.       Наверное, именно поэтому Грейнджер брала с собой плеер и наушники.       Из них я слышал звуки, совершенно не сочетающиеся с образом спокойной и милой зазнайки. Тяжёлые удары барабанов, резкие звуки струнных — это была невообразимо жестокая музыка, рок, который, казалось, отражал её внутренний мир.       И, зная её эмоциональную сторону, я понимал — эта музыка была её отражением. Дерзкая, вспыльчивая, переменчивая.       Она начала говорить со мной только об обязанностях и учёбе, не поддаваясь на мои попытки вывести её из себя.       И я, почему-то, с каждым днём задирал её всё меньше. Хотя наше общение всё ещё было окрашено сарказмом, пренебрежением и несколькими оскорблениями. Но после каждой такой перепалки Гермиона словно расслаблялась, словно выплёскивая усталость и напряжение.       Я обещал ей, что больше не буду вести себя как малолетний идиот, что не стану её обижать. И, что удивительно, я сдержал это обещание.       После того как Джинни досрочно сдала экзамены в конце марта и уехала из Хогвартса, я заметил, как Гермиона изменилась. Несколько дней подряд я видел её сидящей на подоконнике в узком, тупиковом коридоре. Она могла часами сидеть там, уткнувшись в холодное стекло, и смотреть в окно. Что она видела в эти моменты? Были ли это просто опускающиеся сумерки, окрашивавшие небо в серо-голубые оттенки, или её воображение рисовало картины куда ярче и живее, чем пробуждающаяся природа? Я не знаю. Но то, что видел я, — это потерянность и глубокая тоска, отражённые в её карих глазах.       Теодор как-то сказал, что Гермиона призналась ему, что после отъезда Джинни она чувствует себя чужой в этом месте, словно потерянной в лабиринте, и что она одна. После этого она почти прекратила и так зыбкое общение с Ноттом и Паркинсон.       Мои друзья не знали, как помочь ей, и я не был лучше. Я просто наблюдал издалека, словно сторож в тени, надеясь, что время — это лекарство, которое однажды исцелит её душевные раны и иссушит тоску в её взгляде.       Иногда я видел, как Луна Лавгуд тихо подсаживалась к Гермионе в Большом зале и, не говоря ни слова, протягивала ей какое-то странное печенье. В эти моменты в карих глазах Гермионы на мгновение вспыхивал забытый огонь — крошечные крупицы депрессии и одиночества отступали, и она сжимала ладонь Когтевранки. Они сидели так несколько минут, словно отключившись от этого мира, от суеты и шума. Но это наваждение всегда проходило, и Гермиона вновь скрывалась в своём коконе.       В первую неделю апреля мы не обменялись ни единой фразой. Я злился, что с каждым днём в моей жизни становилось всё меньше Грейнджер — гриффиндорской раздражающей заучки. Но я даже не пытался понять, почему это так сильно доставляло мне дискомфорт.       Возможно, просто потому, что я всегда любил внимание — и её игнорирование словно пробивало старые, забытые раны, детские травмы, которые я так старательно пытался скрыть.       Мне было легче обмануть самого себя, не вдаваясь в эти мысли.       В первую субботу апреля я застал её в нашей гостиной. Она сидела за столом и аккуратно собирала пергаменты в тонкие, почти хрупкие стопки, скручивала и перевязывая их тонкими красными жгутами. Я тогда подумал, что она собирает записи, которыми тренировала и учила Уизли.       Миникс тихо принесла ей чай и пузырёк с зельем — по цвету и консистенции я понял, что это было зелье «сна без сновидений».       Пока я писал реферат, Грейнджер пила чай маленькими глотками, не отрываясь от пламени в камине. Её взгляд был немигающим и глубоким, словно она видела не пламя, а совсем другую картину — картину, скрытую за пределами этого мира.       Последние несколько недель для неё это было нормальное состояние.       В тот вечер она положила передо мной тонкую магловскую тетрадь, аккуратно и почти каллиграфически заполненную. В ней был распланирован каждый школьный день и мероприятие до самого конца учебного года.       Я подумал, что она хочет, чтобы я ознакомился с этим и, возможно, дал рецензию.       Я не стал задавать лишних вопросов и просто пролистал несколько страниц, замечая, как старательно она всё записала, как каждый изгиб её почерка отражал её стремление к порядку и контролю в этом хаотичном мире. В тот вечер я понял, что Гермиона пыталась удержаться за что-то — за учебу, за рутину, за хоть какую-то опору, чтобы не потеряться совсем.       — На следующей неделе я не смогу патрулировать школу с тобой. Ты можешь сделать это самостоятельно или профессор МакГонагалл даст тебе напарника из старост факультетов. Подойди и скажи ей о своём решении, — сказала она, не поднимая взгляда, аккуратно убирая свитки пергаментов в расшитую бисером сумку. Она сказала это так спокойно, будто это было обычным делом, и я почувствовал, как внутри меня что-то сжалось.       Её голос был отрешённым, как будто она говорила о чём-то далёком и неважном.       — Почему? — спросил я, пытаясь уловить хоть что-то в её тоне.       — У меня появились непредвиденные обстоятельства, — ответила она, не вглядываясь в меня.       Тогда, наверное, я должен был понять. По её голосу, по пузырьку со снотворным зельем, по тому, как она избегала моего взгляда. Но я был слишком погружён в собственный эгоизм, чтобы заметить все эти подсказки.       Грейнджер больше не смотрела на меня.       Гермиона больше не смеялась.       Её улыбка, когда она общалась с однокурсниками, была мягкой, но в её карих глазах была усталость и печаль.       За восемь месяцев, что мы провели бок о бок, Гермиона Грейнджер стала для меня не просто знакомой девчонкой с Гриффиндора. Её жизнерадостность, остроумие, сарказм и самоотдача любому делу неосознанно притягивали людей. Она как будто отложилась в моём сознании, как отпечаток на сетчатке глаза, как тёплое воспоминание под коркой моего разума.       Нельзя прожить с человеком столько дней и остаться чужими.       Нельзя провести сотни вечеров за распитием чая и обсуждением каких-то мелочей, даже учебных, и остаться чужими.       Нельзя стирать её слёзы и капли крови, целовать её так, что в лёгких ломит, и остаться чужими.       Но можно не заметить, как она медленно исчезает.       Мой разум словно специально запоминал мелочи, связанные с Грейнджер и нашей башней, пытаясь заполнить пустоту.       Её перо на столе — значит, она здесь, значит, что-то ещё в порядке.       Карандаш, не поднятый с пола — значит, она будет делать домашку, сидя на холодном каменном полу.       Бордово-золотой шарф, небрежно сваленный на спинку кресла — значит, она была в совятне и недавно вернулась.       Сейчас меня окружали лишь — её запах и пустота. Так странно, пустота в заставленной комнате.       Шестнадцатого апреля, перед завтраком, МакГонагалл тихо, но с твёрдостью в голосе сказала, что я остаюсь единственным старостой, потому что Грейнджер сдала экзамены досрочно и покинула Хогвартс. Просто так, без лишних слов и объяснений. Мне казалось, что мы, хоть и не были друзьями, но были коллегами, знакомыми, людьми, которые разделяли ответственность и хоть что-то понимали друг в друге.       А теперь я узнаю от декана её факультета, что Золотая девочка больше не вернётся.       Она не проведёт оставшиеся два месяца в стенах этой школы.       Она сделала всю работу старостата наперёд, потому что уже тогда решила, что её здесь не будет.       Решила и не решилась сказать мне это в лицо. А должна была. Потому что как минимум я второй староста школы.       По коридору, казалось, бежали ученики, но для меня это был лишь белый шум, нечто далёкое и неважное.       Всё вокруг стало пустым и не важным. Усталость и безнадёга легли на мои плечи, словно ажурная мамина шаль, тяжёлая и холодная.       У Грейнджер всегда были неправильно расставлены приоритеты.       Она струсила.       И это осознание бьёт меня в самое сердце, словно удар под дых, когда я смотрю на удаляющуюся фигуру МакГонагалл.       Всё, что казалось важным, теперь растворяется в пустоте.       Гермиона Грейнджер — героиня войны, Золотая девочка, та, что смотрела на меня с вызовом в глазах, та, что без слов протягивала мне руку, сидя на холодном полу ванной — струсила.       Что же могло так напугать тебя, Грейнджер?       Этот вопрос так и останется без ответа, потому что больше она не влетит в нашу гостиную, опаздывая на патрулирование и закрепляя небрежный пучок каштановых волос палочкой.       Она не будет пить чай с молоком и корицей, укутавшись в плед на нашем маленьком диване.       Потому что Грейнджер уехала.       А я остался.       Остался, осознавая, что она была не просто прохожей на моём жизненном пути. Но это уже не имеет значения.       И почему-то, крутя в руках зелёное яблоко на завтраке, я вспомнил её слова Джинни — «Земляной мускус, солоноватость, как от морского бриза, ветер в дождливую погоду и...».       Я стояла на пороге родного дома, не в силах поднять руку и нажать на дверной звонок. Это было похоже на Империус — разум понимал, что нужно действовать, а тело словно подчинялось чужим, чуждым командам. Тревога и беспокойство сжимали мои лёгкие, и даже вдох казался невозможным. Рука, сжатая в кулак, дрожала, а холодные капли весеннего дождя, разбиваясь о голые участки кожи, казались словно маленькими ожогами, оставляя на теле болезненные следы.       Я стояла, словно в оцепенении, не в силах сделать даже малейшего движения, окутанная тревожным ожиданием того, что ждёт меня за дверью. Там, за стенами, были мои родители — мои самые близкие и родные люди.       Я не хотела даже думать о том, что они сейчас чувствуют, о том, как они переживают воспоминания, что вновь оживают в их сердцах, о том, что они узнали.       Я знала, что поступила ужасно, оставив их в неведении, в боли и страхе.       Внезапно дверь распахнулась, и хрипловатый голос отца, строгий и в то же время наполненный тревогой, прорезал оцепенение:       — И долго ты еще будешь тут просто так стоять?       Его голос словно остановил капли дождя, падавшие с неба. Мои губы задрожали, и я хотела завыть, заскулить, вымаливать прощения за всё, что сделала, но не могла произнести ни слова.       Парализующий ужас сковал меня — даже перед лицом смерти я не чувствовала такой беспомощности. Я стояла, боясь поднять глаза, боясь встретить в них ненависть. Но вместо этого, отец резко, но бережно, сгреб меня в объятия.       Я выронила сумку из ослабевшей руки, и всё, что оставалось — это дрожать в его крепких объятиях.       — Папа, папочка, прости меня, — шептала я, сквозь рыдания, вжимаясь в его тёплую, знакомую шерстяную ткань.       Он гладил меня по спине, целуя в макушку, и шептал что-то, что я не могла расслышать, но слова были наполнены любовью и прощением.       Он называл меня самой глупой дочерью, но при этом самой умной ведьмой, и я рыдала, сжимая его колючий свитер, боясь поверить, что он действительно рядом.       Я оказалась дома. Здесь всё было по-прежнему — словно время остановилось, сохранив каждый звук, каждый запах, каждый светлый уголок. В фоторамках, словно по мановению волшебства, вновь появились мои фотографии — они вернулись вместе с памятью родителей, словно оживляя прошлое, которое казалось утерянным.       Большой плазменный телевизор тихо рассказывал о погоде и новостях спорта, его свет мягко отражался на стенах, наполняя комнату уютом. Мягкие, маленькие подушки, расставленные по всему дивану, манили сесть и забыться, свернувшись клубочком.       С кухни доносился аромат мясного пирога и куриного бульона — запахи, которые словно возвращали меня в беззаботное детство. Воспоминания о том, как я подхватывала простуду, о шерстяных носках, о разогретых обедах, которые оставлялись на столе, пока родители были на работе. Воспоминания о первых неудачах и победах, которые были запечатлены в этих стенах.       Я стояла на пороге кухни, не в силах оторвать взгляд от мамы, которая с любовью и заботой доставала из духовки горячий, румяный пирог. Папа мягко придерживал меня за плечи, словно не давая раствориться в этих воспоминаниях.       — Гермиона Джин Грейнджер, — раздался мамин голос, строгий, но с нотками нежности, — сейчас ты мне подробно всё объяснишь. Что это за несносные выходки, маленькая мисс?       Она сняла прихватку и обернулась к нам с папой. В её голосе звучала грозность, но мои губы не сдержали счастливую улыбку — я действительно была дома.       Весь день мы говорили. Мама украдкой утирала слёзы кухонным полотенцем, её голос порой дрожал, а в словах звучала и горечь, и любовь. Она бурчала на меня, словно строгая учительница, но в её глазах горела забота. Каждые несколько минут она подливала мне чай, и хотя я уже не могла его пить, я продолжала делать маленькие, отрывистые глотки, видя, как её улыбка наполняет комнату светом.       Мы обсуждали всё, что произошло. Я рассказывала о том, что случилось, объясняла, почему не могла поступить иначе. Мама продолжала утирать редкие слёзы, а папа сдержанно выражал недовольство, но в его взгляде я видела заботу и поддержку. Мама пыталась вбить мне в голову простую, но важную истину — что они мои родители и обязаны защищать меня, а не я их.       Я сдержанно улыбалась, объясняя, что против магии они вряд ли что-то смогут сделать. Но мама безапелляционно возразила на все мои доводы:       — Я бы взяла пулемёт и посмотрела, у кого «волшебная палочка» круче.       И я знала — это не просто слова. Джин Грейнджер действительно могла бы пойти на армию пожирателей с магловским оружием и без капли страха. Моя мама была готова убить за свою единственную дочь. Папа молча бросил взгляд на оружейный сейф, и в этот момент мне стало одновременно смешно и тепло. Я никогда не была одна.       Просто почему-то решила нести всё на своих плечах.       Между нами висело прошлое — тяжёлое и тягучее, но каждый из нас был готов восстанавливать то, что мы пропустили.       В этот день я поняла, что дом — это не просто стены и воспоминания.       Дом — это любовь, которая выдерживает всё.       Мама с тревогой спрашивала меня о планах на будущее, её голос дрожал, а глаза искали уверенности, что я не собираюсь исчезать снова, что не собираюсь уходить в магический мир, оставив их в неведении и боли. Но мы все негласно знали, что я, конечно, вернусь.       Самое сложное оказалось заставить поверить мне вновь, понять, что там меня ждут хорошие и родные люди, что я не исчезну больше и не посмею выкинуть подобный номер со стиранием памяти.       Я видела в глазах родителей обиду, словно тёмные тучи, нависшие над нашим домом, и знала, что смогу смыть её яркими, тёплыми моментами.       Пусть это займёт много времени и сил, но я была готова снова и снова прикладывать все усилия, чтобы больше не видеть боли в их глазах.       Поздним вечером я покинула родительский дом. Улица была тёмной и тихой, лишь фонари мягко освещали мокрый асфальт, оставляя на нём блестящие следы.       Шестнадцатое апреля стало для меня точкой невозврата, стартом в новую, неизвестную жизнь.       Маленькая арендованная квартира, не далеко от дома Гарри и Джинни, уже ждала меня. Вещи, аккуратно сложенные в чемоданах, лежали на кровати, о них позаботились мальчики, как только я сообщила о своём намерении поступать на службу в Министерство магии. Я чувствовала, как сердце сжимается от волнения и надежды.       Именно на встречу с друзьями я и направлялась после долгой и сложной беседы с родителями. Нам было нужно провести время, как в старые добрые времена, без тревог и воспоминаний о войне.       Моя жизнь уже набирала обороты, и я знала, что на горизонте маячат стремительные перемены. Я должна была набраться сил и поддержки у тех, кто всегда был рядом.       Ветер тихо шуршал в ветвях деревьев, а я шла по освещённым улицам, вдыхая свежий весенний воздух, ощущая, что с каждым шагом я оставляю позади прошлое и иду навстречу будущему.       В тот момент, когда я решилась сдать экзамены досрочно, я отправила письмо напрямую к Кингсли. В глубине души я понимала, что, хоть раз в жизни, я могу воспользоваться своим званием героини войны. Его ответ не заставил себя ждать. Бруствер, занявший пост Министра, был рад, что я решилась связать свою жизнь с работой в Министерстве, и сразу же предложил несколько вакансий.       Завтра у меня должна была начаться новая жизнь — испытательный срок в роли заместителя главы Отдела регулирования магических популяций и контроля над ними.       В тот момент, когда я вошла в маленькое уютное кафе на углу Косого переулка, сомнения и тревоги, что копились во мне несколько месяцев, словно пепел, разлетелись в прах.       Четыре сильные руки обняли меня, и я почувствовала, что не одна. Мои друзья были рядом.       Вся опустошённость, тревога и боль, что преследовали меня, наконец, отступили.       Впереди меня ждала карьера офисного работника — и, хотя я сомневалась, что на этом остановлюсь, это был мой новый старт.       Дома меня ждали любящие и любимые родители.       По соседству — несносная, но любимая семья Поттеров.       Рон, кажется, простил и отпустил обиды, что были между нами.       Взрослая жизнь начиналась заново — для нас, рано повзрослевших детей.       Мы сели за дальний столик, уютно устроилась на мягком диванчике и, с кружкой тёплого сливочного пива в руках, дала себе слово — больше не повторять глупых ошибок.       Вокруг меня были звуки тихого разговора и запах свежеиспечённого хлеба, смешанный с ароматом травяного чая.       Я слушала, как мальчишки рассказывали о том, что происходило у них, пока меня не было рядом.       В глубине души я понимала, что должна написать Пэнси и Тео — двум Слизеринцам, что наполняли мою жизнь тёплыми красками.       Я сбежала, не попрощавшись, и сейчас мне не хватало духу даже написать пару строк.       Нужно было обдумать всё, решить насущные проблемы и, когда настанет момент, на чистую, свежую голову расставить все знаки препинания в наших странных, но важных взаимоотношениях.       Но сейчас я была счастлива.       Я была дома.       Второй раз за день.       Малфой сдержанно сжал в руке тонкую бумагу, ощущая на кончиках пальцев лёгкую шершавость и едва уловимый запах свежей типографской краски, смешанный с лёгким ароматом пыли и старого камня, который витал в башне.       Утренний выпуск «Ежедневного пророка» с тихим шуршанием полетел в камин башни старост, языки пламени нежно покусывали тонкие листы бумаги, заставляя их трепетать и издавать едва слышимый треск. Драко Малфой, стоя в полумраке комнаты, в последний раз задержал взгляд на фотографии, на которой были запечатлены трое знакомых волшебников — Гермиона Грейнджер, Рональд Уизли и Гарри Поттер.       Под жирным, броским шрифтом заголовка, который словно кричал с листа, красовалась надпись:

«Воссоединение «Золотого трио»? Гермиона Грейнджер и Рональд Уизли вновь вместе?»

      В комнате тихо, лишь изредка слышался треск поленьев в камине и едва слышимый шёпот ветра, заглядывающего в окно.       На столе, покрытом тонким слоем пыли и разбросанными пергаментами, стояла чашка с остывающим чаем, из которой ещё едва поднимался аромат корицы и молока.