Глава 8

Малфой вошёл в зал и сразу остановился. Два тяжёлых мешка висели в воздухе, слегка покачиваясь под незаметным заклинанием. Их назначение он пока не понимал. «Что это, блять, такое? Она собирается меня этим бить? Что вообще происходит?» Он сразу заметил её. Она висела на одном из мешков вверх ногами, ритмично поднимая корпус — раз, ещё раз, снова и снова. Движения такие естественные, будто она проделывала это сотни раз. Драко не знал, как называется это упражнение, но глаз невольно цеплялся за каждую линию её тела. Обтягивающий топ подчёркивал рельеф плеч и груди, а при каждом подъёме корпуса проступали твёрдые, чётко очерченные мышцы пресса. Тонкая талия плавно изгибалась в такт движениям, а спортивные штаны плотно облегали бёдра, подчёркивая силу и гибкость ног. «Блять…Она такая… невероятная. Почему она так чертовски сексуальна, даже просто выполняя упражнения?» Он невольно сглотнул, пытаясь собраться с мыслями, но взгляд снова и снова возвращался к ней — к тому, как она двигалась, как напрягались мышцы при каждом подъёме, как волосы слегка колыхались в такт ритму. В голове не укладывалось: профессор Грейнджер, строгая и неприступная, сейчас выглядела… совсем иначе. — Добрый вечер, профессор, — проговорил Малфой, сглатывая вязкую слюну. — Добрый, — выдохнула она. Прекратила упражнения и ловким, почти кошачьим движением спрыгнула на пол. Её движения были отточенными, полными скрытой силы — ни тени напряжения, ни лишнего жеста. — Сегодня мы с вами займёмся техниками ближнего боя, а именно — боксом, — объявила она, откидывая волосы назад и глядя на него прямо, без тени смущения. — Чем, профессор? — недоуменно переспросил Драко, невольно делая шаг к ней. — Бокс, — повторила она с лёгкой усмешкой, будто наслаждаясь его растерянностью. — Маггловский вид спорта. Помогает развить выносливость и контроль над телом. На прошлой тренировке я заметила, что вы не знаете, куда и как двигаться. Вы не чувствуете самого себя. Руки и ноги будто живут отдельно — отсюда лишние движения, потеря равновесия, уязвимость. Она сделала паузу, окинув его оценивающим взглядом, от которого по спине пробежал мурашки. — В бою, Драко, каждая секунда на счету. Каждое движение должно быть осмысленным. Вы привыкли полагаться на магию, но что, если её не будет? Что, если придётся защищаться голыми руками? Её слова повисли в воздухе, тяжёлые и непривычные. Он хотел возразить, но не нашёл слов. Вместо этого лишь сжал кулаки, пытаясь унять странное волнение. — Начнём с разминки, — скомандовала она, не дожидаясь ответа. — И постарайтесь не отвлекаться. Она подошла к скамейке и достала из сумки — на вид совсем небольшой, но, судя по всему, зачарованной незримым расширением — пару неуклюжих перчаток. Те выглядели массивными на первый взгляд, и явно не сулили удобства. Следом появился чёрный клубок. — Это боксерские перчатки, — пояснила она, положив их на скамейку. — На тренировках они защитят ваши костяшки от повреждений, но имейте в виду, в реальной схватке у вас не будет возможности их надеть. А это — бинты. Они фиксируют кисть и запястье, чтобы вы не повредили сухожилия и суставы при ударе. По её движениям было видно, что она проделывала это не раз. Она размотала один из бинтов, продемонстрировав его эластичность и плотность. — Идите сюда, — позвала она, жестом приглашая его приблизиться. — Сейчас поработаем только с бинтами. Хочу понять, как вы чувствуете свои руки, насколько хорошо контролируете движения. Она взяла один из бинтов и шагнула к нему, глядя прямо в глаза: — Расслабьте кисть. Будем учиться правильно их наматывать. Он протянул ей ту самую руку — ту, что вчера невольно легла на её талию. Воспоминание вспыхнуло ярко: тепло её тела под ладонью, миг безмолвного соприкосновения, от которого внутри всё перевернулось. Он вовремя одёрнул себя, но сердце всё равно сбилось с ритма. Она взяла его руку — спокойно, деловито, без намёка на то, что могло промелькнуть между ними накануне. Пальцы её были прохладными и уверенными, она начала наматывать бинт, двигаясь с привычной точностью, по схеме, известной лишь ей одной. Он не следил за её руками. Вместо этого опустил взгляд — и утонул в чертах её лица. Бледные веснушки, рассыпанные по переносице и щекам, казались едва заметными золотыми искрами. В приглушённом свете зала они выглядели особенно нежными, будто прикосновение солнца. Ему отчаянно захотелось провести кончиками пальцев по этой тёплой карте, проследить каждую точку, а после — соединить их лёгкими поцелуями. Мысль обожгла так внезапно, что он невольно сжал пальцы, сдерживая порыв. Она же, ничего не замечая, или делая вид, что не замечает, продолжала своё дело: обматывала запястье, фиксировала сустав, проверяла натяжение. — Не слишком туго? — спросила она, наконец поднимая глаза. Их взгляды встретились — и на долю секунды ему показалось, что в её зрачках мелькнуло что‑то неуловимое. Но уже в следующий миг она отпустила его руку, шагнула назад и произнесла ровным, почти официальным тоном: — Теперь попробуем удары. Она подошла к одному из мешков и заняла позицию. Развернула корпус, слегка согнула колени, подняла руки в боксёрской стойке — каждое действие выглядело естественным, будто она рождалась с этим умением. — Смотрите, — произнесла она, и в её голосе прозвучала та особая интонация, с которой она обычно объясняла сложные заклинания: чётко, внятно, без лишней суеты. Резким, но плавным движением она выбросила вперёд правую руку — удар вышел хлестким, точным, без лишнего замаха. Мешок едва качнулся от соприкосновения, но Драко понял, что сила была заложена не в размахе, а в мгновенном сосредоточении всего тела. Затем она развернулась чуть боком, сменила стойку и выполнила боковой удар — локоть выше кулака, плечо защищает челюсть, движение идёт от бёдер. Второй удар — снова чёткий, выверенный, словно высеченный из камня. Он невольно залюбовался, ему нравилось то, что он видел. Нравилось, как она владеет своим телом — без показной бравады, но с непоколебимой силой. Нравилось, как свет падает на её сосредоточенное лицо, подчёркивая линию скул, как напрягаются мышцы при каждом ударе, как хвост слегка разлетается в такт движениям. Она остановилась, повернулась к нему и окинула оценивающим взглядом: — Теперь ваша очередь. Попробуйте повторить. Сначала медленно — главное, уловить принцип. Он подошёл к мешку и попытался встать так, как показывала она: ноги на ширине плеч, корпус слегка повёрнут, колени чуть согнуты, но поза вышла неестественной — он чувствовал, как напрягаются мышцы в попытках удержать баланс, как плечи невольно поднимаются, нарушая правильную линию защиты. Сделал первый удар. Движение вышло неловким, угловатым — кулак скользнул по поверхности мешка, а не вошёл в него с чётким импульсом. В запястье тут же отдалось неприятное жжение, но бинты смягчили нагрузку, не дав боли прорваться сквозь азарт. Адреналин ударил в лёгкие, разгоняя кровь быстрее. В ушах застучало, а перед глазами — только мешок и едва уловимый след её движений, которые он пытался повторить. Он сжал и разжал пальцы, настраиваясь. На секунду закрыл глаза, воскрешая в памяти её стойку, как легко она держалась, как плавно перетекала из одного положения в другое. «Сосредоточься.» Второй удар вышел чуть лучше — уже не так размашисто, уже с намёком на контроль. Но всё равно чего‑то не хватало: не было той внутренней собранности, того ощущения, что тело — единое целое, готовое действовать как механизм. Она молча наблюдала, не перебивая, не комментируя. И это молчание давило сильнее любых слов. Ему хотелось доказать — себе, ей, что он способен уловить суть, что не останется вечно неуклюжим новичком в этом новом для него мире ударов и движений. Он сделал глубокий вдох, опустил плечи, расслабил шею. — Ещё раз, — пробормотал он себе под нос и снова поднял руки в боксёрской стойке. Он не заметил, как она встала за его спиной. Лишь внезапное тепло — её руки легли на талию, заставив его вздрогнуть. Она не обхватила, не сжала — просто мягко удержала, корректируя положение корпуса. — Не торопитесь, — её голос прозвучал чуть ниже, чем обычно, но всё так же чётко. — Держите корпус под правильным углом. Не напрягайте плечи. Её ладони плавно скользнули вверх по рёбрам, чуть задержавшись на мышцах груди, будто проверяя, правильно ли он держит осанку. Каждое прикосновение обжигало, пробивало тонкую броню самоконтроля. Дыхание Драко сбилось. В голове вспыхнули запретные образы, её пальцы блуждают по его спине, скользят ниже, царапают кожу, оставляя невидимые следы… Он сжал кулаки, пытаясь сосредоточиться на её словах, но тело уже жило отдельно от разума. Он невольно наклонил голову, и тогда ощутил её дыхание у основания шеи — тёплое, размеренное, контрастирующее с бешеным ритмом его сердца. Разница в росте делала это прикосновение ещё более ощутимым, что ему пришлось слегка склониться, чтобы она могла корректно показать позицию, и оттого каждое её движение казалось пронзительно‑близким. «Блять.» Он попытался сделать вдох, но воздух застрял в лёгких. Время растянулось, превратилось в тягучую патоку, где существовали только её руки, её голос и это мучительное, невыносимое ощущение близости. Наконец она отступила — так же незаметно, как приблизилась. — Теперь попробуйте снова, — сказала она обычным тоном, будто ничего не произошло. Но он знал, что между ними ничего уже не будет «как обычно». Лишь позже, когда он наконец смог сосредоточиться на ударах, до него дошло, что это была её маленькая месть. За вчерашнее. За ту секунду, когда его рука невольно легла на её талию, за миг, который он не смог удержать. Она не стала устраивать сцен, не стала резко обрывать — она просто вернула ему то же самое чувство, растерянность, жар, невозможность сосредоточиться. Уголок его рта дрогнул в горькой усмешке. «Хорошо сыграно, профессор», — мысленно признал он, сжимая и разжимая кулаки перед следующим ударом. Но в груди всё ещё пульсировало то самое ощущение — её рук, её дыхания, её тихой, беспощадной победы. — Уже лучше, — услышал он её голос. — Давайте сейчас попробуем то же самое, но на живом объекте. Он резко развернулся к ней — и замер. На её губах играла едва заметная, но отчётливо дразнящая ухмылка. В глазах — искра, которую он слишком хорошо знал, что она наслаждалась моментом, точно рассчитала реакцию, добилась своего. «Чертовка. Просто чертовка.» Она знала. Знала, что он почувствует, как внутри всё снова натянется, как мысли начнут спотыкаться о её взгляд, о её близость. Она не просто учила его — она вела свою игру, методично, с холодным расчётом, и это только сильнее будоражило. Драко сделал шаг вперёд, стараясь удержать лицо бесстрастным. Она тут же приняла стойку — лёгкая, собранная, готовая к любому движению. Плечи опущены, корпус чуть повёрнут, руки полусогнуты, пальцы расслаблены, но в любой момент могут стать оружием. — Ваша задача — уловить ритм, почувствовать дистанцию, — произнесла она ровным тоном, но в голосе всё ещё звенела та самая нотка, от которой по спине пробегал жар. — Не атакуйте напролом. Ищите бреши. Реагируйте на движения. Он кивнул, не в силах оторвать взгляда от её лица. Теперь всё стало ещё сложнее: не мешок, не бездушная мишень, а она — живая, внимательная, опасная. Каждое её движение было вызовом, каждое дыхание — провокацией. — Начинайте, — скомандовала она, слегка наклонив голову. — И помните, что в реальном бою нет второго шанса. Он сжал кулаки, сделал глубокий вдох и шагнул вперёд. Руки слушались — пусть не идеально, но уже лучше. Он уклонялся, чувствуя, как мышцы горят от напряжения, как каждый поворот корпуса отзывается лёгкой дрожью. Она не атаковала — лишь принимала его движения, мягко, но настойчиво корректировала, если он запинался или терял баланс. Её ладони касались его плеч, спины, запястий — не жёстко, но достаточно ощутимо, чтобы он понял ошибку. Каждое прикосновение вспыхивало на коже, смешиваясь с жаром от тренировки, с бешеным ритмом сердца. Пот стекал по вискам, катился по шее, впитывался в ткань футболки. Он чувствовал, как влага холодит разгорячённую кожу, но не мог отвлечься — ни на усталость, ни на жжение в мышцах. Всё его внимание было приковано к ней, к её сосредоточенному взгляду, к тому, как она двигалась рядом, словно тень, всегда на шаг впереди. Адреналин пульсировал в венах, разгоняя кровь, обостряя ощущения. Он понимал, что борется не только с техникой, не только с собственным телом — он боролся с тем, что поднималось изнутри, с тем, как её близость выбивала его из равновесия сильнее любого удара. Она сделала шаг назад, оценивая его состояние. — Хорошо, — произнесла она, и в её голосе прозвучало нечто, похожее на одобрение. — Вы учитесь чувствовать пространство. Но помните, что в бою важна не только сила. Важна выдержка. Он хотел ответить, но слова застряли в горле. Вместо этого он кивнул, вытер ладонью пот со лба и снова занял позицию. «Ещё один раунд», — мысленно приказал он себе. — «Только, блять, не потеряй контроль». Он двигался почти на автомате — уклоны, шаги, попытки предугадать её реакцию. Но с каждой секундой сосредоточиться становилось всё труднее. Её близость, тепло, исходящее от её тела, прерывистое дыхание — всё это сбивало с ритма, размывало границы между тренировкой и чем‑то куда более опасным. — На сегодня всё, — произнесла Гермиона, опуская руки и делая глубокий вдох, чтобы восстановить дыхание. — Хорошо, — отозвался Драко, снимая бинты. Тело ныло от непривычной нагрузки, мышцы горели, но в груди разливалось странное чувство удовлетворения. — Когда будем заниматься архивом? Гермиона подошла к скамейке, собрала разбросанные вещи, перчатки, оставшиеся бинты, небольшую флягу с водой. Её движения оставались плавными, несмотря на усталость. — Завтра у нас что? Суббота, — она ненадолго задумалась, глядя в окно, где уже сгущались вечерние тени. — Если вы не собираетесь в Хогсмид, тогда предлагаю завтра разобрать оставшиеся бумаги. Драко кивнул, пытаясь унять дрожь в пальцах. Он провёл ладонью по влажным от пота волосам, затем стянул перчатки, ощущая, как прохладный воздух зала касается разгорячённой кожи. — Договорились, — сказал он, стараясь говорить ровно, хотя голос чуть дрогнул. — Во сколько? — В десять утра, — ответила она, застёгивая сумку. — Не опаздывайте. — Значит, сегодня я неплохо потрудился? — Он усмехнулся. Она остановилась в дверях, обернулась через плечо. В полумраке зала её глаза казались темнее обычного, а на губах играла едва заметная улыбка. — Я не говорю «плохо», — ответила она. — А это уже прогресс. И вышла, оставив его одного среди затихших мешков, разбросанных бинтов и тяжёлого запаха пота и усилий. Драко медленно опустился на скамейку, оперся локтями о колени и опустил голову. Мышцы ныли, в висках стучало, но внутри разгоралось странное, почти забытое чувство — азарта. Не от победы, нет. От того, что он смог. Смог не отступить, не сдаться, не потерять лицо перед ней. «Завтра архив, скучная бумажная работа, но если она будет рядом… если снова будет этот взгляд, этот голос, эта усмешка…» Он резко поднялся, собрал свои вещи и направился к выходу. В голове уже крутились мысли о завтрашнем дне — не о документах, не о пыльных свитках, а о ней. О том, как она склонится над столом, как сдвинет брови, сосредоточившись на тексте, как её пальцы будут перелистывать страницы… «Сосредоточься, это просто работа. Просто тренировка. Просто…» Но слово «просто» уже не клеилось к тому, что происходило между ними. Выйдя в коридор, он на мгновение остановился, вдохнул прохладный вечерний воздух и улыбнулся — едва заметно, почти про себя. «Хорошо. Завтра архив. Посмотрим, кто кого.»

***

Когда Драко шёл в гостиную Слизерина, он мечтал только об одном — помыться и лечь. После изнурительной тренировки мышцы ныли, а в голове пульсировала единственная мысль: «Тишина. Кровать. Сон». Но его планам было не суждено сбыться. — Драко, милый! — голос Астории всплыл как будто из ниоткуда. Она возникла перед ним словно из‑за кулисы, изящно поправив локон. Драко едва сдержал вздох. В висках стучало, а каждый шаг отдавался тупой болью в натруженных мышцах. Он просто хотел тишины — но вместо этого получил очередной раунд неловкого диалога. — Тори, как дела? — спросил он без эмоционально, стараясь не смотреть ей в глаза. Взгляд невольно скользил по каменным стенам коридора, будто ища пути к отступлению. Где‑то вдали глухо простучал портрет рыцаря, словно подчёркивая неловкость момента. Старый гобелен на стене чуть шевельнулся от сквозняка, будто вздыхая вместе с Драко. — Ой, Драко, столько всего произошло! — проворковала она и подошла ближе, ловко взяв его под руку. — Может, мы с тобой уединимся, и я тебе всё расскажу? — Она подмигнула и прикусила нижнюю губу, явно намекая не на дружеский разговор. Драко почувствовал, как внутри поднимается волна усталости — не физической, а какой‑то глубинной, душевной. Он понимал, что к Астории его ничего не тянет. Ни искры, ни трепета, ни даже лёгкого любопытства. Только груз неизбежного разговора, которого он так старался избежать. — Знаешь, Тори, — он мягко, но уверенно высвободил руку, — сейчас не самый подходящий момент. Я только с тренировки, весь в поту и… в общем, мне бы сперва в душ. Астория на секунду замерла. Её улыбка дрогнула, но тут же вернулась — ещё более лучезарная, будто он просто пошутил. В этот момент откуда‑то из глубины замка донёсся приглушённый звон старинных часов — размеренный, равнодушный к человеческим переживаниям. — Драко, но я соскучилась по тебе, — протянула она, делая шаг ближе. — Пойдём вместе в душ, милый! Драко сдержал очередной вздох. Терпение истончалось, как перетянутая струна. Каменные стены коридора словно сузились, усиливая ощущение замкнутости. — Астория, между нами ничего нет, ты же знаешь. — Драко, ты же знаешь, что произошло между нами… — её голос стал тише, в нём зазвучали едва уловимые нотки упрёка. — Астория, — он посмотрел ей прямо в глаза, — я не люблю и не хочу тебя. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и окончательные. Астория побледнела, пальцы судорожно сжали край мантии. На мгновение в её взгляде вспыхнула обида, почти боль, но уже через секунду лицо снова стало непроницаемым — маска светской воспитанницы вернулась на место. Он знал, что его сердце принадлежит только одной — той, кто сегодня выбила из него всю дурь на тренировке. Той, кто преподавала ему ЗОТИ. Той, что была старше, недоступнее… и отчего‑то — единственно важной. «Блять», — мысленно выругался Драко, отгоняя непрошеные мысли. Сейчас не время. Сейчас — только душ и сон. Остальное — потом. — Прости, Тори, — произнёс он наконец, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает его плечи. — Мне правда нужно в душ. Хорошего вечера. Не дожидаясь ответа, он развернулся и пошёл по коридору. Шаги звучали глухо, но с каждым шагом тяжесть на плечах становилась легче. Где‑то наверху скрипнула оконная рама, пропуская прохладный вечерний воздух. «Тишина. Душ. Сон», — повторил он про себя, словно мантру. И всё же где‑то на краю сознания продолжал маячить её образ — строгий, собранный, с этим особенным взглядом, в котором читалась и насмешка, и вызов. Но это уже другая история. Сейчас — только отдых.

***

Тренировки с ним выходили противоречивыми, с одной стороны — лёгкими, с другой — мучительно сложными. Он схватывал на лету, чутко реагировал на замечания, не спорил, не упирался. Но за две недели ежедневных вечерних занятий — где они чередовали магию и ближний бой — она ни разу не смогла полностью сосредоточиться. Его внимательность выводила из себя. Он не просто отрабатывал приёмы — изучал их, будто разгадывал загадку. Каждое движение, каждый жест были пронизаны сосредоточенностью, которая одновременно восхищала и раздражала. Ещё сильнее бесило, что её взгляд то и дело сбивался. Вместо того чтобы следить за техникой — положением рук, переносом веса, углом удара, она невольно задерживалась на его плечах, напряжённых мышцах спины, на футболке, прилипшей к влажной от пота коже. «Дура. Ты преподаватель. Он — студент. Это тренировка, а не смотрины.» Мысли неизменно возвращались к ритуалу. «Интересный способ найти пару, устроить это в замке среди подростков. Кто решил, что это сработает?» Близилось Рождество, и Хогвартс сходил с ума. Одни студенты украшали ёлки самодельными гирляндами, другие репетировали рождественские песни в заброшенных классах, третьи, прячась за статуями, обменивались тайными записками и слишком взрослыми поцелуями. Воздух пропитался запахом хвои, горячего шоколада и предвкушения, но для неё это лишь усиливало напряжение. Малфой же менялся на глазах. Ещё пару месяцев назад он казался типичным слизеринцем, надменным, самоуверенным, привыкшим к лёгким победам. Теперь он работал — упорно, сосредоточенно, без жалоб и позёрства. Она замечала новые штрихи, точность удара, уверенность жеста, способность мгновенно уловить и исправить ошибку. Он рос не по дням, а по часам — и это пугало не меньше, чем притягивало. Замок трещал от предпраздничной суеты, эхо смеха, звон колокольчиков, шумные перебежки младшекурсников с пакетами подарков, но в тренировочном зале всё замирало. Стены, обычно отзывчивые к любым эмоциям, хранили молчание, будто понимая, что здесь разворачивается нечто, требующее тишины. Даже портреты приглушали разговоры, а сквозняки обходили площадку стороной. И самое тревожное — её тянуло к нему. Не как к ученику или перспективному студенту, а как к мужчине. Это было неправильно. Недопустимо. Опасно. А он продолжал смотреть так, будто видел что‑то скрытое от других. И это одновременно раздражало, тревожило и неотвратимо отвлекало. — Джеймс, ну пожалуйста, отправь меня куда‑нибудь! Ты же знаешь, что я тут потухаю, — скулила она, сидя напротив Джеймса и Сириуса в «Трёх Метлах». Джеймс ухмыльнулся. Сириус отпил сливочное пиво. — Ми, знал бы я, что ты скучаешь по мне, приехал бы к тебе когда угодно, — сказал Сириус со смехом. — Блэк, — прошипела она, — отвянь. — Гермиона, я обещаю, что если будет что‑то интересное в этот период, я обязательно позову тебя, но пока разбирайся с аномалиями, — твёрдо произнёс Джеймс. — Как дела у Гарри? — поинтересовался Сириус, непринуждённо откидываясь на спинку стула. — Всё хорошо, оценки отличные. Только он устраивает тусовки чуть ли не каждую пятницу, — ответила Гермиона, слегка приподняв бровь. — Откуда знаешь? — удивился Сириус, делая глоток из бутылки. — Малфой уже вторую субботу приходит ко мне помятым, с ароматом похмелья, — пояснила она с лёгкой усмешкой. — Не трудно догадаться. Сириус громко рассмеялся, хлопнув ладонью по столу: — Ну надо же! Маленький кузен теперь за компанию с Гарри гуляет. Кто бы мог подумать. — Если вы не знали, — Гермиона укоризненно посмотрела на Джеймса, — то Гарри встречается с Пэнси с прошлого года, если я не ошибаюсь. И, соответственно, вся эта компания общается между собой. Она сделала небольшую паузу, давая друзьям осмыслить информацию, а затем с напускной небрежностью добавила: — И не такой уж он и маленький… Фраза вырвалась сама собой — и в тот же миг Гермиона мысленно чертыхнулась. Она осеклась, сжала пальцами край бутылки с пивом, но было поздно: Джеймс и Сириус уже уставились на неё с нескрываемым любопытством, словно два гончих пса, учуявших след. Сириус медленно отставил бутылку, склонил голову набок и протянул с притворной задумчивостью: — «Не такой уж маленький»… Интересно, Гермиона. Я вроде бы тебя предупреждал, что ритуал может влиять и на тебя. Только не говори, что начала что‑то к нему чувствовать. Гермиона почувствовала, как щёки слегка заливает румянец. Она поспешно отпила глоток пива, пытаясь собраться с мыслями, и мысленно перебрала все известные ей проклятия — ни одно не казалось достаточно изощрённым для этой ситуации. — Я просто… Это часть работы, — пробормотала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Всего лишь… детали. И ничего я к нему не чувствую, бред. — Детали, — повторил Сириус, растягивая слово с издевательской неспешностью. Его глаза блестели от едва сдерживаемого веселья. — Например, как он выглядит после вечеринок? Или как пахнет? Может, ты даже замечаешь, какого цвета у него носки в понедельник? — Заткнись, — оборвала его Гермиона, стараясь сохранить серьёзность, но чувствуя, как румянец на щеках становится ярче. Она поставила бутылку на стол с чуть большим усилием, чем требовалось. — Я говорю о том, что он изменился за время наших тренировок, вырос, стал более выносливым. В плане навыков, разумеется. Но да, рост у него слишком высокий — я ему чуть ли не в пупок дышу во время спаррингов. Джеймс, до этого молча наблюдавший за перепалкой, не выдержал и рассмеялся: — И как часто тебе приходится смотреть ему в пупок, если не секрет? Гермиона метнула в него испепеляющий взгляд: — Достаточно часто, чтобы понимать, что он не ребёнок. И это всё, что я хотела сказать. — О, конечно, всего лишь подросток, который хочет тебя и из‑за которого замок стреляет эмоциями в других учеников, — Сириус поднял руки в примиряющем жесте, но улыбка так и не сошла с его лица. — Закрываем эту тему, — отрезала Гермиона, скрещивая руки на груди. — Это моя работа. Я отвечаю за его безопасность, за его прогресс. За его влияние на замок. И если для этого нужно замечать, как он двигается, дышит, реагирует — я буду это делать. — Конечно, — Джеймс наконец перестал ухмыляться и посмотрел на неё серьёзно. — Но ты же понимаешь, почему мы… интересуемся? Он — причина аномалий в Хогвартсе. Может, Сириус прав, ты изменилась за эти четыре месяца в Хогвартсе. Гермиона замерла. Пальцы невольно сжали край стола. Она давно замечала, что перестала быть такой хладнокровной. На тренировках с ним она не могла сосредоточиться и думала только о его руках на её теле. И всё это началось примерно тогда, когда она решила плотнее заняться Малфоем из‑за её досье. «Засранец так и не признался, что украл его.» — Я думала об этом, — призналась она негромко. — Но я не могу никак понять, почему именно я? Аномалии ведь начали работать ещё в том году, а в этом всего лишь всё удвоилось. Сириус откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и с деланной серьёзностью произнёс: — Потому что ты его родственная душа. Школа тебя почувствовала — и сейчас она вас сближает. Гермиона резко выпрямилась, глаза вспыхнули гневом: — О, заткнись, Сириус! — А что? — он развёл руками, но в глазах по‑прежнему плясали смешинки. — Это вполне в духе древнего ритуала, о котором я тебе рассказывал. Гермиона с силой сжала край стола, пытаясь унять внутреннюю бурю. Слова Сириуса вонзились в сознание, как острые иглы. «Родственная душа?» Абсурд. Она — преподаватель, он — ученик. Точка. Никаких «родственных душ», никаких «сближений». Только обязанности, только контроль. — Это бред, — отрезала Гермиона. — У нас нет ни доказательств, ни чётких сведений о ритуале. Только обрывочные упоминания, пересказанные Рэджи, и какие‑то слухи из прошлого. — И хочешь сказать, что все ваши поиски из тех документов, что ты вязала у Грюма — вместе с этим высоким, внимательным слизеринцем, который смотрит на тебя так, будто ты — центр его вселенной, не дали никаких результатов? — перебил Джеймс с мягкой улыбкой. Гермиона открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Перед глазами невольно всплыл образ: серые глаза, в которых тонет свет, напряжённая линия плеч во время тренировки, едва заметная улыбка, появляющаяся, когда она хвалит его за успехи. Она тряхнула головой, отгоняя видение, и сжала кулаки под столом. — Вы оба невыносимы. Я не собираюсь обсуждать это. — Ладно‑ладно, — Сириус примирительно поднял ладони. — Мы просто заботимся о тебе. Не хотим, чтобы ты… — Что? — резко спросила Гермиона. — Потеряла голову? Запуталась в чувствах? Перестала быть собой? — Нет, — тихо сказал Джеймс, глядя ей прямо в глаза. — Не хотела бы потом жалеть. Молчание повисло между ними — тяжёлое, наполненное невысказанными мыслями. За окном снег кружился всё гуще, превращая мир снаружи в размытую акварель. В зале пахло корицей, мёдом и жареным хлебом — уют, тепло, жизнь. Но внутри Гермионы билась одна мысль: «А если они правы?» Она глубоко вдохнула, выдохнула, собираясь с силами. — Я знаю, что делаю, — произнесла она твёрдо, глядя прямо перед собой. — И держу границы. — Держишь, — кивнул Сириус, на этот раз без тени усмешки. — Пока. Гермиона сжала губы. Она могла бы возразить, но понимала, что слова сейчас бессмысленны. Только поступки — и время — покажут, кто из них прав. — Ладно, — Джеймс хлопнул ладонью по столу, прерывая тягостное молчание. — Давай без драм. Что с Досье ? — Думаю, до начала каникул получится его выкрасть, — повторила Гермиона, невольно понизив голос. — Твой сын со своими друзьями планирует устроить вечеринку после рождественского бала. Придётся попасть в комнаты Слизерина и найти то, что у нас украли. Джеймс нахмурился: — Проникнуть в общежитие Слизерина — не шутка. Там защитные чары, следящие руны… Ты хоть представляешь, сколько уровней безопасности придётся обойти? — Представляю, — кивнула Гермиона. — И уже продумала несколько вариантов. Главное — отвлечь внимание. Если все будут заняты балом и последующей вечеринкой… Сириус скрестил руки на груди: — Ты всерьёз собираешься пробраться туда посреди всеобщего веселья? А если тебя поймают? — Не поймают, — твёрдо повторила Гермиона. — А если поймают, скажу Дамблдору, что Хогвартс сам привёл меня туда. Не зря же я там почти полгода ползаю по потаённым коридорам, ищу отголоски этой аномалии. Сириус хмыкнул, покачивая головой: — Ловко. Но ты ведь понимаешь, что одно неосторожное движение — и все твои доводы рассыплются, как карточный домик? Слизеринцы не дураки. Они сразу поймут, что ты не просто «искала аномалии». — Хватит нагонять жути, — отрезала Гермиона, слегка повысив голос. — Если что‑то пойдёт не так, вы первые об этом узнаете. Хотя кого, в конце концов, волнует, что делает профессор в гостиной Слизерина? Я имею право проверять безопасность факультетов — особенно когда речь идёт о возможных магических аномалиях. Сириус вскинул брови: — То есть ты теперь будешь использовать свой статус профессора как прикрытие? — А почему нет? — Гермиона пожала плечами. — Это и есть прикрытие, на законном основании. И всё благодаря Поттеру — не забывай, чей именно этот приказ. И мне приходится отвечать за безопасность студентов. Если мне нужно осмотреть помещения — я их осмотрю. —Ладно, убедила. Пойдем, — Сириус поднялся, накинул плащ. — Проводим тебя до ворот Хогвартса. На всякий случай. Чтобы ни один высокий и внимательный не перехватил по дороге. Гермиона фыркнула, едва сдерживая улыбку: — Если бы он хотел перехватить, ты бы его не остановил. — О, теперь ты ещё и оцениваешь его силы? — Сириус подмигнул, нарочито приподняв бровь. — Всё хуже, чем я думал. — Я же его тренирую, — она бросила на него строгий взгляд, но в голосе уже не было раздражения. — А теперь заткнись, ты придурок. Она толкнула его плечом — легко, по‑дружески. В этом жесте не осталось ни напряжения, ни досады — только усталость и тень улыбки, которую она не стала скрывать. Они вышли в снежную ночь. Холодный воздух тут же пробрал до костей, отрезвляя, вырывая из плена тёплых воспоминаний и неловких разговоров. Ветер кружил снежинки, превращая их в мириады крошечных звёзд, а вдали, за вихрями белой пелены, мерцали огни Хогвартса — дом, работа, ловушка и убежище одновременно. Сегодня были последние выходные в Хогсмиде до того, как студенты разъедутся на зимние каникулы. А у неё — последняя тренировка с Малфоем. «Главное — не натворить глупости», — мысленно повторила Гермиона, глядя на огни замка. Но где‑то на краю сознания, как тихий шёпот, звучало: «А что, если глупость — это как раз не позволить себе почувствовать?» Она резко выдохнула, выпуская вместе с паром эту мысль. Снег хрустел под ногами, ветер бил в лицо, а впереди — огни, стены, зал для тренировок и он. И граница, которую она обещала держать.

***

Драко вошёл в тренировочный зал раньше неё — привычка, выработавшаяся за эти недели почти до рефлекторной точности. Он медленно обошёл помещение, касаясь кончиками пальцев холодного камня стен, вдыхая знакомый запах пота, древесины и едва уловимой магии, пропитавшей это место. Он знал, что сегодня последняя тренировка перед каникулами. Что‑то внутри сжималось при этой мысли — не то тревога, не то тоска, не то странное, пока ещё неоформленное предчувствие. Когда она появилась в дверях, он невольно замер. В её походке читалась усталость, но глаза — яркие, настороженные — говорили о собранности. Она всегда так: снаружи — непробиваемая стена, внутри — ураган. — Начнём? — спросила она, не глядя на него. — Конечно, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Они встали в стойки. Первые движения — разминочные, плавные, почти ритуальные. Он следил за ней, ловя каждый жест, каждое изменение в выражении лица. Она была как шторм, внешне — чёткие линии, внутренняя буря — скрыта. Постепенно темп нарастал. Удары, блоки, уклоны — всё сливалось в единый танец, где каждое движение было ответом на предыдущее. Он чувствовал, как разогревается тело, как кровь стучит в висках, как взгляд невольно задерживается на её сосредоточенном лице. Она сделала ложный выпад. Он рефлекторно шагнул вперёд, пытаясь перехватить инициативу — и вдруг оказался слишком близко. Настолько, что почувствовал её грудь у своей, ощутил, как её ладони упёрлись в его плечи, пытаясь удержать дистанцию. Время замерло. Их взгляды встретились — и в этом мгновении не было ни учителя, ни ученика, ни правил. Только бешеный пульс, жар кожи и невысказанное, но оглушительно громкое «сейчас». Он не помнил, кто сделал первый шаг. Может, он — потому что её губы оказались в опасной близости, а он так долго мечтал о них. Может, она — потому что в её глазах вспыхнуло то же самое безумие, та же отчаянная жажда нарушить запрет. Их губы соприкоснулись — сначала робко, почти невесомо, затем всё смелее, жаднее. Он обхватил её за талию, притягивая ближе, чувствуя, как она дрожит, как её пальцы впиваются в его плечи. Но вдруг она резко отстранилась. — Нет, — выдохнула она, отступая на шаг. Её глаза блестели, дыхание было прерывистым, но в голосе звучала сталь. — Это… нельзя. Он замер, пытаясь осмыслить происходящее. В груди бушевал ураган — желание, гнев, растерянность. — Почему? — хрипло спросил он, делая шаг вперёд. — Почему «нельзя», если Вы сами… Она покачала головой, но он не дал ей ответить. Схватил за руку, притянул к себе, рука легла ей на шею, он наклонился и снова поцеловал — на этот раз жёстче, без попытки уйти. Она попыталась вырваться, но он держал крепко, а её сопротивление таяло с каждой секундой. Наконец она сдалась. Её пальцы скользнули по его шее, зарылись в волосы, а губы ответили с такой же неистовой страстью, будто она столько же боролась с собой, сколько и он. Поцелуй становился всё глубже, отчаяннее, словно они пытались впитать друг друга целиком, стереть все границы, все «нельзя» и «нельзя было». Его левая рука скользнула по её талии вверх по спине, ощущая каждый изгиб, каждое биение её пульса под тонкой тканью. Правая рука поднялась к шее, пальцы осторожно коснулись волос, а затем уверенно намотали её хвост на ладонь — не грубо, но с той ноткой властностью, в которой читалось: «моя». «Рождественское чудо, блять.» Он устал. Четыре месяца терпел и ждал. Наблюдал. Изучал. Мечтал. И вот — наконец пришло его время. Её руки цеплялись за него, будто он был единственным, что удерживало её в этом мгновении. Одна ладонь скользнула по его плечу, пальцы впились в мускулы, проверяя реальность прикосновения. Другой рукой она зарылась в его волосы, слегка потянула, заставляя наклонить голову ниже, ещё ближе, ещё безумнее. Их дыхание смешалось — прерывистое, горячее, рваное. Он почувствовал, как её губы дрогнули под его поцелуем, как она на секунду замерла, будто балансируя на краю, а затем ответила с новой силой, с тем же неистовым голодом, что пылал в нём. Время перестало существовать. Остались только ощущения, её кожа под его пальцами, её тепло, её вкус, её дрожь, которая передавалась ему, как электрический ток. Он прижал её к себе так крепко, что, казалось, их сердца бьются в унисон, в одном диком ритме, не оставляя места для сомнений. Наконец она слегка отстранилась — всего на дюйм, но этого хватило, чтобы он почувствовал пустоту. Её глаза были полуприкрыты, губы — влажные, чуть припухшие. Она пыталась что‑то сказать, но слова не шли. Он видел, как в её взгляде мечутся тени борьбы — между долгом, разумом, запретами… и тем, что сейчас пылало между ними, как неукротимое пламя. Он не дал ей времени на раздумья. Снова наклонился к ней, касаясь губами её щеки, её виска, её шеи — везде, где мог дотянуться, оставляя на её коже следы своего желания. — Не останавливайся, — прошептал он, и это прозвучало не просьбой, а приказом. Приказом самому себе. И прильнул к ней снова. Она открыла губы впуская его в этот сладкий ротик, его язык прошелся по её языку, а после они сплелись в диком и мокром танце. Это было сладкой пыткой — той, о которой он мечтал четыре месяца. Именно об этом поцелуе он думал каждую ночь, представлял его вкус, её дыхание, её руки на своей коже. И вот теперь это происходило наяву — не в фантазиях, а здесь, в полумраке тренировочного зала, где пахло потом, деревом и ею. Он прижал её ближе, чувствуя, как бьётся её сердце — так же неистово, как его собственное. Каждое прикосновение обжигало, каждое движение губ отзывалось дрожью во всём теле. Он потерял счёт времени, забыл, где они, кто они… Остались только она, её тепло и этот бесконечный, опьяняющий поцелуй. В штанах стало невыносимо тесно — и он понял, что она это почувствовала. Её тело на миг замерло, дыхание сбилось. Она резко отстранилась, прерывая поцелуй, но он успел уловить в её глазах тот же самый мучительный огонь, что пылал в нём. Когда они наконец разорвали объятия, оба тяжело дышали. Её щёки пылали румянцем, глаза были широко раскрыты — в них метались тени борьбы, сомнения, желания. Она пыталась что‑то сказать, но слова не шли. Он смотрел на неё — и понимал, что всё изменилось. Тишина между ними звенела, наполненная невысказанными признаниями, невыплеснутой страстью. Он ждал — ждал её решения, её слова, её взгляда, который скажет ему, что делать дальше. Она сделала шаг назад и направилась к выходу из зала. — Гермиона, — позвал он её, его голос был хриплый от возбуждения, вкус её губ до сих пор горел на его губах, будто клеймо, будто обещание, которое она не решилась принять. Она замерла у двери, не оборачиваясь. Плечи напряглись, пальцы сжали ручку так, что побелели костяшки. Секунда — и она выдохнула, почти неслышно, словно сама с собой. — Не «Гермиона», а профессор Грейнджер для вас, мистер Малфой, — произнесла она, и каждое слово звучало как удар холодного ветра. Резко, чётко, без намёка на то пламя, что только что бушевало между ними. Он шагнул вперёд, но остановился. Воздух между ними стал плотным, почти осязаемым — будто стеклянная стена, которую она возвела одним лишь тоном. — Это… — он сглотнул, и прошелся языком по губам, слизывая её вкус, пытался найти слова, которые не звучали бы, как мольба или угроза. — Это ничего не меняет? Она наконец обернулась. В глазах — буря. Гнев, стыд, желание, страх. Всё сразу. — Меняет, — призналась она тихо, почти шёпотом.— Но это не значит, что мы можем… позволить себе это. — Почему? — спросил он, и в этом простом слове было больше боли, чем он хотел показать. Она закрыла глаза, будто собираясь с силами, а когда открыла — взгляд стал твёрже. — Потому что я — профессор. Вы — студент. Потому что это неправильно. Потому что… — она запнулась, но тут же выпрямилась, — потому что если мы сделаем это, всё пойдёт прахом. Мои принципы. Ваша репутация. Всё. Он хотел возразить, шагнуть ближе, схватить её за руку, заставить посмотреть ему в глаза и признать то, что они оба чувствовали. Но не двинулся. — Принципы, — повторил он глухо, сжимая пальцы в кулаки так, что побелели костяшки. В голосе горькое недоумение. — А чувства? Она вздрогнула, словно от удара. На секунду прикрыла глаза, будто пытаясь отгородиться от этого вопроса, от его взгляда, от всего, что между ними висело, как натянутая струна. — Чувства — это слабость, Драко. А мы не можем позволить себе быть слабыми. Особенно в данный момент. — Поясните! — рявкнул он, и он шагнул ближе, нарушая все границы, которые она так старательно выстраивала. — Вы не имеете права так целовать меня, цепляться за меня — а потом отталкивать, как ненужную вещь! Слова вырвались с горечью, обжигая горло. Он и сам почувствовал, как жалко это звучит, как дрожит голос, но уже не мог остановиться. Его холодные, серые, обычно непроницаемые глаза сейчас горели таким огнём, что, казалось, могли прожечь её насквозь. В них читалось всё: злость, боль, отчаяние, невысказанная жажда. — Мистер Малфой… — Её голос прозвучал холодно, словно пощёчина. Чётко, отстранённо, с той самой интонацией, которой она обычно вела пары. Он дёрнулся, будто от физического удара. Сжал челюсти так, что заходили желваки. Она заметила — и на миг в её глазах промелькнуло что‑то похожее на вину. Тон смягчился, стал тише, почти умоляющим: — Драко… Мы… Ты и я… Это не объяснить.— Она упорно избегала его взгляда, смотрела куда‑то в угол зала, на стену, на пол — лишь бы не встретиться с ним глазами. — Вы серьёзно, профессор Грейнджер? — прошипел он, вплотную приблизившись к ней. Теперь между ними оставалось всего несколько дюймов. — Вы убивали людей, допрашивали их, бывали там, где обычному смертному не место. Но сейчас боитесь признаться в своих чувствах к студенту? Что вами движет? Или что вас останавливает, подполковник Грейнджер? - последнее звание он выплюнул, как проклятие, с такой ненавистью, будто оно олицетворяло всё, что их разделяло. И тогда она наконец посмотрела ему в глаза. В её взгляде на долю секунды вспыхнули безумие и решимость. Зрачки расширились, губы дрогнули, но она тут же взяла себя в руки. — Мои покои. Срочно, — прошипела она ему в лицо, и в этом шёпоте было столько напряжения, что казалось, воздух вот‑вот взорвётся. Развернувшись, она направилась к выходу — и её хвост случайно, едва ощутимо, ударил его по щеке. Этот пустяковый жест словно привёл его в чувство. Он моргнул, будто просыпаясь. — И захватите, мистер Малфой, то, что не принадлежит вам, — бросила она через плечо, не оборачиваясь. — Жду вас в своих покоях через десять минут. С этими словами она вышла, оставив после себя лишь лёгкий шлейф аромата — чего‑то тёплого, пряного, что теперь будет преследовать его до самой встречи. Оглушительная тишина повисла в зале. В этой тишине эхом отдавалось единственное слово: «Блять». Он остался стоять, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Внутри всё горело и рушилось одновременно. Злость кипела в груди, смешиваясь с безысходностью, с острой, почти физической болью от её слов, от её ухода. «Досье, блять, ты такой придурок, Драко.» Он провёл рукой по лицу, пытаясь собраться. Дыхание было рваным, сердце колотилось где‑то в горле.

***

«Чёртов Поттер! Чёртов замок! Чёртово Задание! Чёртово прикрытие! Чёртов ритуал! Чёртов Малфой!» Мысли метались в голове, как загнанные звери. Она сжимала и разжимала кулаки, пытаясь унять дрожь в пальцах. Малфой… Вкус его губ до сих пор ощущался на её губах — ярко, неотступно, будто клеймо. Она не помнила, как ей сорвало голову, но в памяти вспыхивали обрывки: его руки, скользящие по её спине и шее, её собственные пальцы, вцепившиеся в его плечи, его член, упирающийся ей в живот. Всё это казалось сном. Нереальным. Невозможным. «Блять.» Она резко выдохнула, пытаясь собраться. В голове билась единственная связная мысль: «Одно радует — он признался. Не напрямую, конечно, но косвенно. Значит, он читал моё досье». Не помня себя, она ворвалась в свои покои. Резким взмахом палочки поставила заглушающее заклинание — плотные волны магии разошлись по комнате, отсекая любые звуки извне. И тогда она взорвалась. Ярость, страх, смятение — всё слилось в один неконтролируемый импульс. Рука взметнулась, и поток необузданной магии ударил в ни в чём не повинный шкаф. Дерево затрещало, дверцы распахнулись, книги и свитки посыпались на пол. Она зарычала — низко, почти животно, и тут же закрыла лицо руками. Пальцы дрожали. В груди бушевал ураган, разрывая на части. «Ты дура, Грейнджер.» Она прошлась по комнате, пиная разбросанные вещи, будто они были виноваты во всём. Остановилась у зеркала и уставилась на своё отражение. Глаза — широко раскрытые, блестящие от невыплаканных слёз, припухшие губы, всё ещё хранящие память о его поцелуе. «Ты профессор. Ты подполковник. Ты не можешь…» Но тело помнило другое, тепло его ладоней, тяжесть его тела, бешеный ритм его сердца рядом с её собственным. Она сжала край стола, пытаясь удержать себя в руках. Дыхание вырывалось рваными толчками. В голове крутились обрывки фраз, воспоминаний, вопросов — и ни одного ответа. «Он ждёт. Он придёт.» Эта мысль ударила, как ледяной душ. Она резко выпрямилась, провела рукой по волосам, пытаясь привести себя в порядок. Взгляд упал на часы — стрелки неумолимо двигались вперёд. «Десять минут.» Она сделала глубокий вдох, затем ещё один. Медленно выдохнула, заставляя себя успокоиться. Пальцы перестали дрожать. Глаза снова стали холодными, собранными — такими, какими они должны быть. «Это ошибка. Или…» Она не позволила себе закончить мысль. Вместо этого подошла к двери, проверила заглушающее заклинание ещё раз — на всякий случай. Затем остановилась у стола, достала палочку из кобуры, взмахнула ей и комната приняла прежний вид. «Если ты хочешь правду Малфой, значит ты узнаешь правду. Не все же мне одной с этим разбираться.» Она зашла в свою спальню, подошла к шкафу, стянула серый свитер с вешалки, подошла к прикроватной тумбочке и достала свои записи по замку, по ритуалу и её исследования за четыре месяца. Ночь предстояла быть долгой. И все же она поняла одно. Джеймс и Сириус были правы, она и в правду начала что-то чувствовать.

***

Через десять минут он стоял перед её покоями, сжимая в руках ту самую папку. Мысли путались, слова не складывались — мозг отказывался работать, особенно после того поцелуя, после её внезапного приказа явиться. «Когда же ты научишься закрывать рот, когда это надо.» Три резких удара в дверь. Пауза. Он толкнул дверь и вошёл. Она стояла за столом, невозмутимо раскладывая бумаги. Спина прямая, будто последние полчаса она просто вычеркнула из своей жизни. — Садись, — бросила она, указывая на стул перед столом. — И рассказывай всё, что знаешь, откуда ты взял моё досье, кто тебе в этом помог и кто ещё знает, что я работаю в министерстве. Он медленно подошёл к столу, положил папку перед ней и поднял взгляд. Её глаза — холодные, непроницаемые — заставили его сжать челюсти. — Не смей со мной разговаривать в таком тоне, Гермиона, — произнёс он тихо, но твёрдо. К чёрту формальности. — Не смей мне указывать, Малфой, — отрезала она, и в её голосе прозвучала сталь. — Ты сейчас не в том положении, то, что произошло в зале, ничего не значит. — О, ты так уверена в этом? — прошипел он, опуская руки на стол и наклоняясь к ней. — Я отчётливо помню, как мой язык был у тебя во рту. Он оттолкнулся от стола и опустился на стул, не отводя взгляда. Она резко взмахнула палочкой — тихий щелчок, едва уловимая волна магии — и он понял, что комната теперь под заглушкой. Ни звука наружу. Ни слова. Прекрасно. «Если она еще раз так посмотрит на меня, я ее нагну прям на этом столе.» Тишина стала осязаемой. — Это была ошибка, — произнесла она наконец, но голос дрогнул. Всего на миг. — Ты залез туда, куда не следовало. Ты знаешь слишком много. — А ты боишься, — он наклонился вперёд, ловя её взгляд. — Боишься, что я разболтаю? Или боишься, что чувства ко мне окажутся правдой? Её пальцы сжали край стола. Он заметил, как побелели костяшки. — У тебя нет доказательств. — А у тебя нет выбора, — он улыбнулся, но в этой улыбке не было ни капли тепла. — Потому что я знаю. Знаю, кто ты. Знаю, что ты делаешь. И знаю, что ты чувствуешь. «Чувствуешь же, Грейнджер?» Она резко выпрямилась, обошла стол и остановилась в шаге от него. — Ты играешь с огнём, Малфой. — Я уже в огне, — прошептал он, поднимаясь. Теперь они стояли лицом к лицу, разделяемые лишь дюймами. — Из-за тебя. «В пекло всё.» Её дыхание сбилось. Он видел, как вздрагивают её ресницы, как губы чуть приоткрываются, будто она пытается найти слова, но не может — будто сама реальность между ними перестала подчиняться правилам. —  Скажи это, — потребовал Драко, голос звучал твёрдо, но в глазах читалась тревога. — Скажи, что это ничего не значит. Скажи, что я тебе не интересен. Скажи прямо сейчас. Гермиона не отвела взгляда, хотя голос её дрогнул: — Ты не понимаешь, какие могут быть проблемы… Он наклонился ближе. Язык медленно прошёлся по губам — будто смаковал вкус невысказанных слов. — Так посвяти меня во всё, а после я расскажу тебе, откуда у меня досье. Правая рука сама потянулась к её щеке. Пальцы едва ощутимо скользнули по коже, обещая больше, чем просто прикосновение. — И если нас двоих всё устроит… — прошептал он ей в ухо. — Я обещаю, что оттрахаю тебя на этом блядском столе, и ты будешь выкрикивать моё имя этой ночью. «Что ты, блять, несёшь, Малфой?» Тишина взорвалась между ними, как натянутая струна. Воздух стал густым, почти осязаемым — пропитанным желанием, вызовом, невысказанными «если» и «но». Он отстранился от неё и увидел, как участилось её дыхание. Она смотрела на него слишком долго. Он пытался прочесть в её взгляде ответ, но видел лишь борьбу: огонь, решимость, желание — и одновременно страх, сопротивление. Она сглотнула, будто пытаясь удержать слова, которые рвались наружу. Потом медленно выдохнула и наконец произнесла: — Мне не всё равно… Его пальцы замерли на её щеке. В груди вспыхнуло нечто неуловимое — смесь триумфа и страха. Он ждал этих слов, но теперь, когда они прозвучали, мир будто сдвинулся с оси. — Гермиона… — начал он, но она покачала головой и сделала шаг назад. — Не перебивай. Я не сказала, что готова. Я сказала, что мне просто не всё равно. И это делает всё ещё сложнее. Он опустил руку, но не отстранился. Их лица были так близко, что дыхание смешивалось, создавая странный, интимный ритм. — Сложнее — не значит невозможно, — прошептал он. — Значит, — она покачала головой, взгляд скользнул в сторону, будто ища опору. — Потому что за этим стоим не просто мы. А Замок. Аврорат. Мои обязательства. Твои экзамены. Аномалия в школе, о которой ты вообще ничего не знаешь. Всё это… — К чёрту всё это, — резко перебил он. — На секунду просто выкинь это из головы. Что ты чувствуешь? Сейчас. Здесь. Со мной. Она замолчала. Драко видел, как её пальцы слегка дрожат, как она сжимает и разжимает кулаки, словно ведёт внутреннюю борьбу. Ему хотелось схватить её за руки, заставить посмотреть в глаза, выкрикнуть: «Скажи правду!» Но он сдержался. —  Страх, — наконец выговорила она почти шёпотом. — Ты боишься меня? — Я боюсь не тебя, — её голос дрогнул. — Я боюсь того, что все твои чувства — это отголоски магии замка. Я боюсь, что так на тебя влияет магия. —  Гермиона, я… —  Знаешь, что самое паршивое? — она подняла к нему, которые выражали гнев. — Я не могу понять, где кончается магия и начинается правда. Я не знаю, хочу ли я тебя из‑за ритуала или… — голос сорвался. — Или потому что ты — это ты. —  Что за ритуал? — спросил он. — Блять, Гермиона, почему ты не можешь просто мне рассказать всё, что ты знаешь? — Я расскажу, что знаю я, — выдохнула она. — и если после того, как ты всё узнаешь, ты всё ещё будешь здесь… тогда… — Тогда я покажу тебе, насколько серьёзно я говорил про стол, — закончил он за неё, перехватывая её руку и прижимая ладонь к своей щеке. — Обещаю. Тишина снова опустилась на комнату, но теперь она была иной — насыщенной, пульсирующей, полной невысказанных обещаний. Её дыхание сбилось. Она кивнула, едва заметно, но этого было достаточно. Он отстранился, но лишь на шаг, чтобы взять папку со стола. Протянул ей, глядя прямо в глаза. — Начинай. А потом я расскажу свою часть. Она подошла к своему столу, методично перебрала бумаги — видимо, планировала показать ему что‑то конкретное. — В XVII веке в школе учился один чистокровный волшебник, — начала она, не глядя на него, — который решил, что будет прекрасной идеей, если все его последующие потомки будут находить свою вторую половинку — или, проще говоря, родственную душу — в стенах Хогвартса. Он молча опустился на стул. Движения медленные, почти механические — словно её слова требовали переосмысления всего, что он знал о ней, о школе, о самом себе. Достал из внутреннего кармана мантии пачку сигарет, поднял взгляд, вопросительно посмотрел на неё — неявная просьба, почти робкая в их ситуации. Она коротко кивнула — едва заметно, но твёрдо. Взмах палочки — и рядом с ним материализовалась пепельница: изящная, из тёмного стекла, с лёгким мерцанием сдерживающей магии по краям. Он вытащил сигарету, зажёг её кончиком палочки. Первый вдох, дым, медленно выходящий сквозь сжатые губы. Взгляд не отрывался от неё. — И что дальше? — спросил он приглушенным и задумчивым голосом. Она перевернула страницу, указала на выцветший пергамент с замысловатой родословной. — Он создал ритуал. Заклинание, вплетённое в саму структуру замка. Каждый потомок его рода, вступая в Хогвартс, активировал его — и замок начинал «подбирать» пару. Не просто совпадение интересов или характеров. Что‑то глубже. Магия считывала суть души и находила её отражение в другом. С 5 курса ритуал начинал работать. Он нахмурился, пытаясь осмыслить. — То есть… ты думаешь, это как‑то связано с тем, что происходит между нами? Она подняла глаза — в них мелькнуло что‑то неуловимое: страх, сомнение, но и решимость. — Я не думаю. Я знаю. Когда я в этом году зашла в Большой зал, я почувствовала это. Волну магии, которая прошла сквозь меня, будто проверяла и сканировала. Он затушил сигарету, встал и медленно подошёл к столу. Наклонился, разглядывая пергамент. — Но почему именно сейчас? Почему… я? — Потому что — это был твой предок, — произнесла она тихо. — Ты даже не знаешь всех тайн своей семьи, Драко. Но магия знает. И замок знает. Тишина. Он выпрямился, посмотрел на неё, и в его взгляде читалось что‑то новое — не просто удивление, а осознание, от которого становилось одновременно страшно и… волнующе. — Значит, всё это время… — он запнулся, подбирая слова, — мы были частью чего‑то большего? — Да, — кивнула она. — И теперь нам решать, что с этим делать. Потому что магия не спрашивает, она просто делает. Он снова посмотрел на пергамент, затем на неё. В голове роились вопросы, но самый важный он решил отложить — пока что. — А если мы не хотим быть частью этого ритуала? — наконец произнёс он, вглядываясь в её лицо. Её пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — Это работает не так, — ответила она, удерживая его взгляд, словно пытаясь передать всю глубину осознания. — Ты знаешь, как начали свои отношения твои родители? Он замер, перед глазами всплыло воспоминание: Нарцисса, её тёплый, задумчивый взгляд, когда она рассказывала о первой встрече с Люциусом. О той особой, почти волшебной атмосфере, окружавшей их в школьные годы. — В школе. Когда мать была на шестом курсе, а отец — на седьмом, — тихо произнёс он. — Именно, — она слегка наклонила голову, голос стал тише, но обрёл ещё большую весомость. — Ты знал, что во время их учёбы в школе происходили такие же всплески магии? Необъяснимые, хаотичные… То внезапный выброс силы, то странное совпадение, то необъяснимое притяжение. Всё это прекратилось лишь тогда, когда твоя мать призналась в своих чувствах к нему. Когда приняла то, что магия уже связала их. — То есть, по твоим записям, ты считаешь, что мы с тобой — родственные души? И чтобы все эти всплески прекратились, ты должна признаться мне в любви? — в голосе Драко звучала смесь недоверия и робкой надежды. Он замер, словно боясь нарушить хрупкость момента, и вгляделся в её лицо, пытаясь прочесть ответ раньше, чем она его произнесёт. — Да, — просто ответила она. «Ебаный рот…» Он замер. В его глазах вспыхнул огонь — не просто надежды, а чего‑то большего, почти осязаемого. Медленно, словно боясь спугнуть момент, он наклонился к ней. Губы коснулись её губ — и это был уже не тот порывистый, почти отчаянный поцелуй в зале. Теперь в каждом движении читалось обещание, зрелое и твёрдое. Обещание, данное у этого самого стола. Обещание, которое он намеревался исполнить. — Драко… — попыталась что‑то сказать Гермиона, едва оторвавшись от его губ. — Молчи, Грейнджер, — он отстранился лишь на миг, чтобы взять её лицо в ладони. Пальцы слегка дрожали от напряжения, от едва сдерживаемой страсти. — Я мечтал четыре месяца оказаться рядом с тобой, в этих покоях. Потерплю ещё — сколько скажешь. Но сейчас… сейчас я намерен выполнить своё обещание. Прямо на этом столе. — Драко, правила… — начала она, но в голосе уже не было прежней твёрдости. — К чёрту эти правила, — перебил он, и в его взгляде вспыхнуло нечто неукротимое. Либо сейчас, либо никогда. — Ты моя. По ритуалу или без него — мне плевать. Я люблю тебя, Гермиона,— произнёс он тихо, вкладывая в каждое слово всю глубину чувства, копившегося месяцами. — И я понимаю, что это пока не взаимно, но я сделаю всё возможное, чтобы до моего выпускного ты сама сказала мне эти слова. Её глаза широко раскрылись — в них смешались растерянность, тревога и робкая искра чего‑то большего. Она попыталась что‑то сказать, но он покачал головой. — Не отвечай сейчас. Просто… позволь мне быть рядом. Позволь доказать, что это не магия, не ритуал — это я. Это моё решение. Мой выбор. Его рука скользнула вверх, пальцы запутались в её волосах, слегка отводя их в сторону, обнажая шею, к которой тут же прикоснулись тёплые губы. Гермиона вздрогнула, но не отстранилась — наоборот, едва заметно подалась вперёд. — Иди ко мне, Грейнджер, — прошептал он, обнимая её за талию и притягивая вплотную. Она закрыла глаза, глубоко вдохнула, словно пытаясь запомнить этот миг, этот запах, это ощущение. А потом тихо, почти неслышно, ответила: — Досье… Пока что только тебе нравится то, что я сказала. — Чёртова ведьма, — выдохнул он ей в шею, отстранился и с горькой усмешкой провёл рукой по волосам. Он достал пачку сигарет, подкурил и затянулся. Дым медленно поплыл в воздухе, размывая очертания реальности. — В ту ночь, когда Поттер-старший принёс тебя в Хогвартс всю в крови, я заревновал. Сам не понял как и почему — ведь я тебя совершенно не знал. Ничего о тебе. Единственное, что я знал — что на тебя стоял мой член с того самого момента, как я увидел тебя на платформе в этих сексуальных ремнях на твоём теле. А когда я узнал, что ты — наш профессор, я охуел. Он сделал паузу, глядя сквозь неё, будто заново переживая те мгновения. — Пытался понять, кто ты. Чем ты занималась раньше. По твоему поведению, по тому, как ты относишься к ученикам, я понял, что ты — работник министерства. Только вот какого отдела — не мог разгадать. Отдел тайн? Аврорат? Но после вашего появления в Хогвартсе Поттер‑старший мне сказал, что вы — напарники. И я не придумал ничего лучше, чем написать отцу. Его пальцы сжали сигарету чуть крепче. — Не говорил ему ничего про твоё ранение, про появление Поттера в Хогвартсе. Просто попросил нарыть на тебя информацию. Спустя два дня твоё досье было у меня на руках. Он выдохнул дым в сторону. Она ловким движением забрала сигарету из его пальцев, сделала затяжку. Это выглядело до неприличия сексуально. Его тело отреагировало мгновенно — член в штанах напрягся, требуя внимания. — Я изучил его, — продолжил он, голос стал ниже. — И понял, что у меня к тебе не просто влечение. Это нечто большее. Я понял, что влюбился в тебя. А после решил попытать удачу — с расследованием в замке, с тренировками… Всё, чтобы быть рядом. Чтобы узнать тебя. Чтобы доказать, что я достоин. Она медленно выпустила дым, посмотрела на него — в её глазах больше не было ни тени насмешки, ни привычной брони. Только удивление. И что‑то ещё. Что‑то, что он боялся назвать надеждой. — Ты следил за мной, — произнесла она наконец, но в голосе не было осуждения. Только тихий вопрос. — Следил, — признался он. — Потому что не мог иначе. Потому что каждый раз, когда ты проходила мимо, я чувствовал, как мир сужается до твоего запаха, до твоего взгляда, до звука твоего голоса. Потому что ты — это ты. И я не хочу никого другого. Они оба замолчали. Где‑то за окном шумел ветер, а в стенах замка, казалось, пульсировала древняя магия, ожидая их решения. Она сделала шаг вперёд. Её пальцы коснулись его груди, медленно скользнули вверх — к шее, к лицу. — Драко… — прошептала она, и в этом имени было всё: признание, страх, желание. Он не дал ей договорить. Его губы нашли её губы — на этот раз без колебаний, без сомнений. Только страсть. Только правда. Только они. Поцелуй стал глубже, требовательнее. Его руки скользнули вниз, обхватив её ягодицы, сжимая с едва сдерживаемой силой. Не разрывая поцелуя, он подтолкнул её к столу. Краем сознания он отметил, что она магией смахнула всё со столешницы — пергаменты, книги, чернильницы полетели на пол. Дрожащими пальцами он расстегнул её штаны и стянул их вниз вместе с трусиками. Затем усадил её на стол. Она, не отрывая взгляда от его лица, стянула серый свитер. То, что он увидел, остановило его сердце. Перед ним — те самые ремни, что так долго будоражили его воображение. Теперь они облегали обнажённое тело, подчёркивая каждую линию, каждый изгиб. В креплениях поблёскивали ножи, добавляя образу опасной притягательности. Но главное… Его взгляд застыл на её груди — ослепительно красивой, с напряжёнными горошинами сосков. Воздух словно сгустился, стал тяжелее от невысказанных слов и рвущихся наружу желаний. Она сидела на столе, оплетённая портупеями, и тихо спросила: — Боишься? Его пальцы дрожали, когда он прикоснулся к ней — сначала осторожно, затем увереннее, исследуя изгибы, которые так долго оставались для него запретной мечтой. — Знаешь, что самое безумное? — прошептал он, наклоняясь к её уху. — Я мог смотреть на тебя каждый день, слушать твой голос, наблюдать, как ты объясняешь материал… И всё это время умирал от желания прикоснуться вот так. Её ответом был прерывистый вздох, который он почувствовал кожей. Это стало последней каплей. Он ущипнул её за сосок, одновременно прильнув губами к нежной коже шеи. Она инстинктивно откинула голову назад, открывая ему больше пространства для ласк, и тихий стон сорвался с её губ. Не разрывая контакта, он опустился перед ней на одно колено, бережно закинул её ножки себе на плечи. Без лишних раздумий он погрузился в неё языком — её плоть уже пылала от желания, источая сладкую влагу. Каждое движение его языка вызывало у неё новые волны дрожи, её пальцы вцепились в край стола, словно ища опору в нарастающем вихре ощущений. Он ласкал её с упоением, исследуя каждую складочку, каждый чувствительный уголок. Его дыхание смешивалось с её прерывистыми вздохами, создавая интимный ритм, от которого сердце билось чаще. Она выгнулась навстречу его прикосновениям, полностью отдаваясь моменту. — Драко… — прошептала она, и в этом имени слились воедино мольба и признание. Он на мгновение отстранился, глядя на неё снизу вверх. В его глазах пылало необузданное желание, смешанное с благоговением. — Ты что‑то хочешь, любовь моя? — спросил игриво он, проводя ладонью по её бедру. — Да, пожалуйста… — выдохнула она, её пальцы сжали его волосы. Её тело содрогалось всё сильнее; пальцы то притягивали его ближе, то пытались отстранить — будто она балансировала на грани, не решаясь сделать последний шаг в бездну наслаждения. Но он не позволил ей отступить. Его язык продолжал свою сладкую атаку, пока она наконец не сорвалась в пропасть — её крик разорвал тишину комнаты, а тело забилось в конвульсиях чистого экстаза. Он медленно поднялся, чувствуя, как по его подбородку стекает её нектар — сладкий, дурманящий. С лёгким движением языка он слизнул каплю с уголка рта, словно кот, наслаждающийся лакомством. Затем, не отрывая от неё взгляда, расстегнул ремень на брюках, спустил их вместе с трусами. Кончиком пальца он провёл по влажным следам её страсти на своём теле, будто отмечая момент полной близости. Она приподнялась на локтях, её руки скользнули по его плечам. С лёгким усилием она стянула с него мантию и водолазку, обнажая мускулистый торс. Её ногти осторожно прочертили дорожки на его груди, вызывая у него судорожный вздох. Он приблизился к ней вплотную, медленно провёл головкой члена по её влажным складкам, собирая тёплые, обильные соки. На миг замер, впитывая невероятную близость, ощущая, как каждый нерв напрягается в предвкушении. А потом — вошёл. Глубоко, и до конца. «Только не кончи слишком быстро, Малфой.» Из груди вырвался утробный рык, почти звериный: настолько остро, невыносимо‑сладостно было это ощущение. «Сука… Как узко…» Она оказалась невероятно узкой — будто её тело специально создано для него. Её стенки обхватывали его член, пульсировали, сжимались, обжигали жаром. Влажные, упругие, они словно выжимали из него каждую каплю самоконтроля, заставляли терять голову от наслаждения. Он схватил её за бёдра, впиваясь пальцами в кожу, задавая более резкий, требовательный темп. Каждый толчок отзывался в теле электрическим разрядом, каждый её стон — как топливо для его страсти, как призыв продолжать, углублять, ускорять. — Гермиона… — выдохнул он, наклоняясь к ней, прижимаясь лбом к её лбу. Одна рука запуталась в её волосах, другая продолжала удерживать бёдра. — Ты… невероятная… Она не ответила — только издала новый звук, прерывистый, дрожащий, наполовину всхлип, наполовину крик. Её тело содрогнулось, мышцы сжались вокруг него ещё сильнее, и он понял, что она была на грани. Это стало последней каплей. Он ускорил движения, вжимая её в стол, подчиняя ритму своего желания. Одна рука намотала её волосы и прижала к себе. Левая вцепилась в её бедро, будто в последнюю точку опоры в этом вихре безумия. Он терял себя, но именно в этой потере обретал что‑то большее, нечто невыразимое словами. Мир сузился до её дыхания, до её тепла, до этого момента. До звука её голоса, который он так жаждал услышать, до ощущения её тела, принимающего его целиком. — Драко… — она прошептала его имя сладко, протяжно, прямо в самое ухо, с той самой ноткой отчаяния и восторга, о которой он мечтал с самого начала. Её стенки сжались вокруг него — пульсирующие, жаркие, безжалостные в своей нежности. Это его добило. Мышцы напряглись до предела, волна экстаза накрыла с головой, и он кончил с низким, хриплым рыком, глубоко внутри неё. В тот же миг замок дрогнул — не ощутимо, а словно бы на уровне вибраций, на грани восприятия. Их ослепила вспышка белого света — яркая, но не слепящая, а скорее озаряющая. Она разлилась по комнате, окутывая их обоих мягким сиянием, будто сама магия замка признала то, что происходило между ними, благословила этот союз тела и души. Он замер, всё ещё прижатый к ней, чувствуя, как её тело содрогается в последних отголосках наслаждения. Свет медленно угасал, оставляя после себя странное ощущение — будто воздух стал чище, насыщеннее, будто что‑то изменилось, перетекло из одного состояния в другое. Она повернула голову, их взгляды встретились. В её глазах читалось изумление, смешанное с чем‑то ещё — с осознанием, с пониманием, которое только начинало пробиваться сквозь пелену страсти. — Что это было? — прошептала она, едва переводя дыхание, её голос дрожал от пережитого. Он не ответил сразу. Вместо этого провёл ладонью по её спине, ощущая, как под пальцами пульсирует тепло, как кожа хранит память о каждом прикосновении. Потом тихо, почти благоговейно, произнёс: — Думаю… это было подтверждение. Она нахмурилась, не до конца понимая, пытаясь уловить смысл его слов сквозь туман эмоций. — Подтверждение чего? Он улыбнулся — не насмешливо, как раньше, а по‑настоящему, с теплом, которого она никогда не видела в его глазах. В этом взгляде было что‑то новое, глубокое, искреннее. — Того, что мы… связаны. Не только желанием. Не только магией ритуала, а чем‑то большим. Она легла обратно на стол, не отпуская его ногами, словно боясь разорвать эту хрупкую, пульсирующую связь. На секунду он замер, пытаясь восстановить дыхание, улавливая каждый оттенок её близости — тепло кожи, прерывистый ритм сердца, едва уловимый запах пота и страсти, смешавшийся с ароматом её духов. Он потянул за ремни на её теле, заставляя приподнять туловище, и впился поцелуем в её губы — жадно, почти грубо. Но в этом порыве было всё: благодарность за каждый миг, обещание будущего, признание, которое долго таилось в глубине души. Опустив ремни, он сжал её грудь, слегка потянул за сосок — и она не сдержала стона. Звук этот, низкий и дрожащий, лишь подстегнул его. Язык ворвался внутрь, повторяя ритм недавних движений, воскрешая эхо только что пережитого экстаза. Она ответила мгновенно — с той же необузданной страстью, с тем же отчаянием, будто этот поцелуй был последним шансом выразить то, для чего не хватало слов. Его рука оставила сосок и скользнула вверх по шее, пальцы впились в нежную кожу, словно пытаясь запомнить каждое ощущение. Правая рука тем временем опустилась к бедру, с силой прижала её к себе — так, что он явственно ощутил, как его сперма вытекает из неё в месте их соприкосновения. Он всё ещё был в ней. Он провёл ладонью по её щеке, затем спустился к шее, ощущая, как под пальцами пульсирует вена. Его пальцы снова нашли ремни, слегка потянули — достаточно, чтобы она почувствовала натяжение, чтобы осознала, насколько полностью он владеет ею в этот момент. — Моя, — выдохнул он, прижимая её к себе, чувствуя, как её сердце бьётся в унисон с его. Он снова прильнул к ней, целуя уже нежнее, почти трепетно, будто пытался запечатлеть в памяти каждую линию её лица, каждый вздох, каждый трепет ресниц. В этом поцелуе не было спешки, не было безудержной жажды — только глубокое, всепоглощающее чувство, которое они оба так долго пытались скрыть. Оно растекалось по венам, заполняло лёгкие, становилось частью их дыхания, их биения сердец. Её руки скользнули по его спине, оставляя лёгкие следы от ногтей, притягивая его ближе, ещё ближе — как будто даже сейчас, после всего, что было, ей всё ещё не хватало его. Кончики её пальцев очертили контур его ключиц, спустились к рёбрам, словно пытались запомнить каждую деталь его тела. Когда он наконец отстранился, его взгляд задержался на её лице — на припухших губах, на затуманенных глазах, на едва заметной улыбке, которая говорила больше, чем любые слова. В этом взгляде читалось нечто новое — не просто страсть, а нежность, почти благоговейное восхищение. Затем он наклонился и коснулся губами её лба — мягко, почти целомудренно, как будто хотел запечатать этот момент в вечности. В воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь их замедлившимся дыханием, а вокруг словно замерло само время, оставив их наедине с тем, что только что произошло между ними.