Глава 3.

      Она поднялась по ступеням и упала в объятия дедушки. От него мало морской солью, рыбой и чем-то теплым, старческим, родным. Одет он был просто: потрёпанный серые брюки, подвергнутые снизу, чтобы было удобнее надевать галоши, черная футболка с небольшими дырочками в некоторых местах и с испачканным краем, о который часто выбирали руки после очередного улова, сверху — тонкая кофта, растянувшаяся на несколько размеров, с множеством карманов, куда всегда можно было убрать крючки, жмых или попавший под руку мусор. Всё это, вместе взятое, выглядело так, будто он носил эти вещи всю жизнь — и они были частью его самого.       — Я скучал, — тихо произнес он, поглаживая внучку по спине. — Проходи в дом, а то промокнешь вся.       Внутри было уютно и тепло, так, как бывает только в старых прибрежных домах, где каждый уголок хранит запах соли, рыбы и прошлого. Кира скинула вещи и обувь у порога и прошла внутрь.       Маленький коридорчик сразу же переходил в кухню, где стоял круглый деревянный стол с тремя стульями. На нем — белая кружевная скатерть с замысловатым узором. Возможно, ее сделали именно в этом городе, или кто-то из родственников когда-то увлекался вышивкой. На столе в хаотичном порядке стояло несколько тарелок и приборов. Видимо, дедушка подготовился, как всегда, заранее, стараясь. Рядом располагались несколько полок и тумбочек со специями, посудой, заготовками на зиму. На верхних полках стояли стеклянные банки — огурцы, томаты, маринованная капуста — будто весь урожай за последние двадцать лет аккуратно был разложен по сезонам. Там же был и небольшой холодильник, громко жужжащий на всю кухню, словно жалующийся на старость, но верно служащий столько, сколько помнил дедушка.       Ажурная люстра под потолком медленно покачивалась от ветра, из-за чего повсюду бегали узорчатые тени. Они будто оживали, скользили по стенам, цеплялись за старые рамки с фотографиями — на одних дедушка и бабушка ещё молодые, на других — рыбацкая артель, море в шторм, Кира в детстве с ведёрком. Окна, смотревшие на море, тихо поскрипывали, как будто сами вздыхали вместе с ветром.       Слева, в узком коридорчике, находились две двери с круглыми ручками, ведущие в две небольшие спальни. Их семья никогда не славилась многодетностью, почти всегда рождался один, редко два наследника, поэтому большое пространство было и не нужно. Одно помещение было для родителей, второе для детей, и этого хватало. Все игры проходили на улице, а инструменты, игрушки и оборудование лежали в амбаре за домом. Что ещё можно желать, когда твой дом — морская гладь?       — Присаживайся, дочка. Сейчас я подам ужин, — он слегка неуклюже проковылял к столу и открыл ящичек с приборами.       Кира медленно, еле дыша, прошла к столу, дотрагиваясь кончиками пальцев до плотной ткани скатерти. Она не была здесь уже так давно, что всё казалось прекрасным сном, готовым вот-вот исчезнуть где-то в небытие. Даже плохая погода не вгоняла в уныние, пока в этой крохотной кухонке витал запах еды и горел свет. Влажные стены слегка поскрипывали, а старая вытяжка тихо гудела, с трудом втягивая остатки пара.       — Как добралась? Дул попутный ветер? — Евсей слегка улыбнулся уголками губ и поставил перед внучкой несколько тарелок: одна с основным блюдом — ароматной рыбой с хрустящей золотистой корочкой и сваренной картошкой, посыпанной укропом; вторая с нарезанными овощами; и третья со свежим хлебом, неровно нарезанного на кусочки. Он всё делал неторопливо, по-стариковски тщательно, будто боялся уронить хоть крупицу заботы.       — Дождь льет ещё от города, — ответила она, очищая рыбу от кожицы. — На дорогое машин почти не было. Так, проезжали несколько по встречной, а больше я никого и не видела. — отломив хлеб и отправив всего по чуть-чуть в рот: все события ее настолько вымотали, что простой деревенский ужин был единственной пищей за день и самой большой усладой вечера, Кира продолжила. — На заправке только странный мужчина был. Привет тебе передавал.       — А, Карим, да? Давненько не видел его уже, — Дедушка присел на стул напротив и задумчиво почесал затылок. — Рад, что он жив-здоров.       — Церковь видела. Наконец-то достроили ее? Помню, она всегда была без одного купола, облупившаяся, да и двор был скорее грязевым месивом, — тепло и уют пробуждали в ней чувство ностальгии. — Там служил ещё тогда такой странный мужчина с пузом.       — Ну, Кираз…— пробурчал Евсей, но в голосе его теплилось скрытое веселье.       — Прости, прости, — она прикрыла рот рукой, стараясь не рассмеяться. — Так как тут все? Много что изменилось?       — Церковь нашу Николаевскую перестроили, да. Раскрасили красиво так. Там теперь сын священника, как ты выразилась, с пузом, — Кира снова подавила смешок. — Он тогда ещё алтарником служил. Отцу помогал. И вот после кончины занялся благоустройством. Хороший мужик. Порядочный. Сейчас молодежь то почти в храм то и не ходят. А он людей поддерживает, молится, моряков в путь отправляет.       — Так и плавают корабли?       — Куда ж им деться. По несколько раз в год отправляются большие грузовые суда. А так мужики чуть ли не каждый день в море выходят рыбачить.       — А люди как? — Кира отложила пустую тарелку и прислушалась к шуму дождя за окном.       — А как люди? Всё как всегда. Работают, рыбачат, строят, готовят, за огородом следят.       — Маловато их тут. Или от дождя все спрятались просто.       — Да тут и живут то все свои. Молодежь почти вся в город переехала, остались только заядлые моряки и любители родины. Остальные как жили здесь, так и схоронят их на местном кладбище.       — Мне кажется, здесь здорово. Если облагородить места, отремонтировать всё…       — Да кто ж этим заниматься будет? Дай Бог на жизнь бы денег хватило, да на халупку. С торговли то только моряки зарабатывают, и то, порт уже давно перенесли в города побольше. А здесь мы так, на птичьих правах, того и гляди лицензию заберут, да и в море выходить перестанем. Остальные так, кто на пенсию живёт, кто скот небольшой держит, кто за огородом следит. Городок то дружный, все друг другу помогают. Недавно вон баб Зина приболела, так мы всеми соседями собирались, по очереди кур ее кормили, да сорняки драли. А новых никого нет. Всё меньше и меньше живёт тут. Одно название «город», может когда-то им и был, а сейчас так, деревушка на пару сотен человек.       — Зато у моря, — шепнула Кира, смотря в окно, где по стеклу бежали несколько тонких ручейков, разрывающих общую картину. Если прислушаться, можно было краем уха услышать шум прибоя, волны, разбивающиеся о камни, и ветер, поющий песню для водной стихии.       — Сама как, дочка? — Евсей убрал со стола посуду и хлопнул её по плечу, садясь обратно. Его взгляд стал тревожным.       — Я… — вдруг перед вания вернулись. Она снова смотрела на яркие огни лечебницы, слышала крики и глотала слезы. — Я не знаю.       Кира закрыла лицо руками и опустила голову, стараясь собрать мысли в кучу. Старая настенная лампа над раковиной тихо потрескивала.       — Мама твоя сильная, — продолжал дед. — Справится.       — Но я…       — На всё божья воля, дочка. Может ей и вправду там будет лучше. Здесь бы она того и гляди совсем с ума сошла. Другого выхода не было.       По щекам снова побежали слезы.       — Я не виню тебя. Ты сделала все что могла. Может я где не уследил. Может мы с бабушкой что не так сделали. Это точно не твоя ответственность, дочка. У бабушки твоей тоже проблемы были. Не сдержалась, — его глаза теперь тоже наполнились слезами, но он быстро их смахнул и вновь подошёл к плите. — Забудь всё, дочка. Отдохни. Давай чаю выпьем.       Кира тяжело вздохнула.       Через какое-то время засвистел чайник и они молча, в полной тишине медленно наслаждались горячим напитком. Пар поднимался тонкими белыми струйками, исчезая под потолком, а дождь всё стучал и стучал, будто не собирался утихать.       — Наелась, дочка? — нарушил тишину Евсей.       — Да, спасибо большое, дедуль, — она обняла его, еле сдерживая слезы.       Здесь всё должно наладиться. Обязательно наладится. Иначе быть не могло.       Она зашла в комнату, где дедушка ещё с утра всё подготовил. Маленькая деревянная кровать, с высокими узорчатыми бортиками. Покрывало в ромбик, коричневого цвета с рюшечками на концах. Красный ковер на стене, слегка выцветший, но всё ещё тёплый на взгляд, будто хранил тепло десятков зим. Небольшой столик возле окна и шкаф. В углу стояла старая керосиновая лампа, которую дед всё никак не мог выбросить — вдруг электричество отключат. На подоконнике лежали ракушки, камни, кусочки стекла, отполированные морем — всё, что она когда-то собирала ребёнком и что он аккуратно сохранял все эти годы.       Кира присела на кровать и медленно провела провела рукой по покрывалу, ощущая под пальцами знакомую шероховатость нитей, будто каждый стежок был чьим-то маленьким воспоминанием. Она устало улыбнулась, снимая с себя дневной шум, тревогу, остатки боли, что все ещё стояли комом в груди.       Комната тихо дышала старостью: скрипели деревянные стены, от ветра едва покачивалась занавеска, и казалось, что дом сам закрывает глаза вместе с ней, оберегая от всего, что осталось там, за дверью.       Телефон в кармане тихо зажужжал оповещая о севшей зарядке. Заряжать его не хотелось. Кто мог ей позвонить? Написать? Никакая информация уже не могла её обрадовать или расстроить. Теперь она в совершенно другом месте, где никто не сможет до нее достучаться. Да и связи, скорее всего, тут и не было, а если и была, то изредка и в определенных местах, особенно когда вытягиваешь руку к небу.       Она аккуратно легла на кровать, подтянула к себе тёплое одеяло, чувствуя, как оно обволакивает мягким тяжёлым покоем. Морской шум вполз в комнату, смешавшись с далёким потрескиванием старой лампы на столе. Всё здесь было таким родным, таким тихим, что не хотелось ни думать, ни вспоминать.       Тело словно растворилось в тепле, в мерном плеске волн и лёгком запахе дерева и соли.       Здесь, в этой маленькой комнате с красным ковром на стене, с ракушками на окне, она впервые за долгое время почувствовала, что может позволить себе просто… быть. И ни о чем не думать…