Глава 8.

      Дорога домой показалась длиннее обычного. Дождь превратил землю под ногами в грязь. Узкие улочки и тропинки словно стали в несколько раз уже, из-за чего идти подле дедушки было не очень удобно. В окнах постепенно загорался свет, кто-то курил на берегу, не страшась ливня, кто-то быстро снимал с веревок одежду, чтобы та не промокла. Море шумело так сильно, что не было слышно ничего вокруг. Даже собственные мысли перебивались воем прибоя. Дома она долго не могла снять обувь. Всё стояла и наблюдала за дедушкиными перемещениями, прислушивалась к звукам, стараясь перебить шум волны, что так сильно въелся в барабанные перепонки. Казалось, словно огромная ракушка накрыла ее голову, не давая взглянуть на настоящий мир. Сердце билось неровно, в груди поселилась странная, тянущая тоска. Плакать не хотелось, но ощущение на душе было такое, будто внутри что-то исчезло, испарилось, опустело. Хотелось заполнить дыру. Она вспомнила о маме, заточенной в белых стенах больницы. И, наверное, в какой-то степени поняла ее страх воды. Ведь чтобы ни случилось, вода течет, унося с собой не только боль и обиды, но и все радости, счастье и улыбку, подаренные самым близким. Кире казалось, что вся ее жизнь связана с водой. Родители разошлись из-за психического расстройства матери, парень, которого она любила, оказался простым пьяницей, что до сих пор не написал ей ни строчки, бабушка утонула, даже мимолётное знакомство привело ее к причалу и новым сожалениям. Может, она что-то делает не так? Может, на ней висит проклятье? Или всё вокруг лишь вновь и вновь повторяет ей, что она просто песчинка, крохотный камушек на берегу, который так же, как и всех, смоет волна и забудет... — Не нравится мне это всё, — сказал Евсей, ставя на стол кружку с чаем. Голос у него был спокойный, но в глазах читалась тревога. — Люди у нас… — он махнул рукой, не находя слов. — Любят страхом жить. А страху всегда нужен виноватый. Кира молчала, продолжая разглядывать косяк двери. — Ты не слушай их, — продолжил он мягче. — Море — оно само по себе. Было оно таким задолго до нас. И после будет. А люди любят думать, что всё вокруг них крутится. Что все беды извне. Из-за моря, из-за погоды, из-за слишком яркого солнца. Или из-за тебя. Мы люди простые, понимаешь, жить в глуши тяжело, ты сам несёшь ответственность за дом, за сад, за огород, не делай ты всего этого, то и до погибели недалеко. А свои ошибки всегда признавать тяжело, легче скинуть всё на суеверия или ненавистных людей. Он вздохнул, опуская взгляд. — Только я вот что скажу, дочка… — он замялся, подбирая слова. — Сейчас тебе лучше поберечь себя. Не лезть на рожон. Подождём. Всё обязательно уляжется. — А если нет? — тихо спросила Кира, наконец-то решившая пройти на кухню. Евсей долго смотрел на нее, словно видя в глазах внучки отражение кого-то из прошлого и отголоски тех же самых слов, оброненных здесь когда-то. — Тогда будем думать, — ответил он наконец. — Но ты не одна. Помни это. Следующие недели стали одним сплошным днём сурка. Не менялось ничего. Весна подходила к концу, деревья становились всё зеленее, трава всё выше, но люди, мир и ощущения были прежними. Ночами Кира ворочалась в постели, прислушиваясь к шуму воды. Сон приходил тяжёлый, беспокойный, с обрывками образов: тёмная гладь, мокрые доски, чьи-то руки под поверхностью. Она просыпалась до рассвета, с ощущением, что её кто-то звал. Выходить из дома больше не хотелось. Кира избегала рынка, обходила церковь стороной, старалась не попадаться людям на глаза. Даже знакомые лица вызывали тревогу — слишком много в них было молчаливого осуждения. Она ловила себя на мысли, что боится лишнего взгляда, лишнего слова. Будто любое неосторожное движение могло спровоцировать новую волну обвинений. Море тоже изменилось. Оно шумело громче, настойчивее, особенно по вечерам. Иногда Кира замечала, что стоит у окна слишком долго, вслушиваясь, будто ждёт, что волны скажут что-то конкретное, назовут её по имени. И с каждым днём становилось всё труднее понять, где заканчиваются её страхи — и где начинаются мысли моря. Дни сменялись ночами, и лишь в них Кира могла обрести мнимое спокойствие. В такие моменты ее окружал лишь тихий шелест деревьев, волны, щекочущие ноги, и огромная луна, освещающая дорогу. Она любила прогуливаться вдоль берега, наблюдать за потухающими в окнах огнями. Люди жили свои жизни, видели свои сны и не нуждались больше ни в ком. Она была словно призрак, которому дозволено странствовать лишь по ночам, когда стихает жизнь, чтобы не принести боль и страх в мирные утренние грёзы. Иногда холод пробирал до костей, но именно он давал ей понять, что она жива. Или подготовить к холоду могилы. Она всё чаще стала размышлять на тему веры. Что будет там, на той стороне, где обитают мёртвые. Как они там? Винят ли себя за грехи? Рады ли благородным поступкам? Продолжают ли они чувствовать и мыслить? Что, если правда есть рай и ад? Но если аду можно найти место в самом горячем жерле вулкана или в ядре земли, то где же находится рай? В холодной стратосфере над облаками? В тихом космосе? В отражении звёзд, что уже давно погасли? А может, он находится где-то на глубине моря? Где также холодно, но так спокойно... Главное преимущество рая — спокойствие и тишина. Тишина и бесконечное молчание, способное спасти чужие души. А море умело быть тихим так, как не умел никто. Она шла мимо маленьких домиков, слушала тишину, заглядывала в окна. Тут прямо за стеклом возникла рука маленькой девочки, а затем и ее прелестное личико, отражающееся в стекле. Девочка подняла крохотные пальчики, желая поздороваться. Кира улыбнулась, но ее маленькую подругу тут же завели обратно в комнату, завести плотнее шторы. Наверное, девочке уже давно пора было спать, а может, люди на улице в такое время вызывали недоверие... Кира сама не заметила, как подошла к дверям церкви. От чего-то внутри всё ещё горели тонкие восковые свечи. Слышался тихий голос священника, шепчущего у алтаря молитву. Она заглянула внутрь и тихо села на маленькую скамеечку возле входа. Напротив на коленях спиной к ней сидел священник и усердно молился, каждый раз прикладывая лоб к полу. Он не был в парадных одеждах, не был причесан и ухожен. Он казался странником или монахом, что решил отказаться от всего ради веры в Господа. Черная ряса дрожала в отблесках свечи. Гул молитвы наполнял стены храма, поднимаясь куда-то к куполу, где изображение Иисуса могло ее услышать. Кира закрыла глаза и опустила голову, повторяя за священником короткие знакомые фразы и «Аминь». — Дочь моя, что привело тебя в такой час в стены Господа? — спросил он, так и не поднявшись с колен. Кира подняла взгляд, не зная, что ответить. — Я... Ищу покой, — вырвалось само по себе. — Ты выбрала правильное место. Объятия бога всегда открыты, важно суметь их принять. — Но я не знаю как. — Слушай свое сердце и внемли словам божьим, — Он начал тушить свечи одну за другой, пока зал полностью не поглотила тьма. Кира почувствовала, как на ее голове появилась тяжёлая мужская рука, запахло ладаном и маслом миры. От благословения по спине пробежала дрожь, словно он не желал спасти ее, а наоборот, выделял среди других, чтобы вновь обратиться к ее грехам. Священник осенил ее крестным знамением и прошептал: — Приходи на службу, прими святые дары причащения, исповедуйся в грехах, и Бог поможет тебе. С этими словами он тихо вышел из храма, оставив Киру одну в размышлениях. Эту ночь она провела в ещё большем беспокойстве. Сможет ли Бог подарить ей покой? Поможет ли молитва услышать тишину? Ей снова снилось море, тихий всплеск воды, холодные прикосновения и ощущение невесомости. Он снова стоял перед ней, в белых одеждах, с распростёртыми объятиями. Неужели это всё время был ангел, пришедший помочь ей? Неужели в своих странных суевериях и черством сердце она не могла увидеть Бога? Ангел протянул ей руку, зовя за собой. Мир наполнился ярким светом, режущим глаза. Она проснулась. На улице стоял полдень, солнце мирно подходило к зениту и резало воздух своими лучами. Теплая кровать убаюкивала, пыль, которая стала вдруг видна в комнате, медленно оседала на пол. Кира поднялась с кровати, всё для себя решив. — Дедушка! — крикнула она, выходя из комнаты. — Дедушка! В доме его не оказалось, поэтому она прямо в ночной одежде выбежала на улицу, стараясь найти Евсея. — Что ты, дочка? — из его рук выпали деревянные доски, и он с испугом глядел на внучку. — У тебя есть нательный крестик и книга с молитвами? — Есть, конечно, но зачем тебе? — Я хочу причаститься, а значит, должна держать пост. В душе всё запело, может и правда дорога привела ее сюда только ради церкви и молитв. Может так она сможет получить прощение и стать своей в этом мире. Дедушка задумался, а после вернулся в дом, к красному углу, откуда достал тонкую верёвочку с серебряным крестиком и небольшой пыльный молитвослов в твердом черном переплете. — Ты уверена, дочка? — спросил он. — Тебе не нужно стремиться к вере, если к ней не лежит душа. Мир всё равно сможет тебя услышать. — Я всё понимаю, дедушка, но мне это правда нужно. — Как скажешь, дочка, — вздохнул он. Кира вернулась в свою комнату, листая маленькую книжечку, где было написано много сложных и непонятных слов. Она нашла оглавление и несколько молитв, которые, как ей казалось, должны были относится к причастию. — Если я смогу пронести этот крест, значит, всё было не зря, — повторяла она себе, завязывая веревочку на шее. Держать пост по обычаям нужно было три дня, а это значит отказаться от всех искушений и многих продуктов. Первое время всё шло хорошо, она, скрипя языком, проговаривала молитвы, ела только свои приготовленные блюда без яиц, молока и мяса, но уже на следующий день стало сложнее. Отчего-то Кира решила, что чем меньше она будет есть, тем больше уподобится Богу. И чем меньше она ела, тем меньше чувствовала себя живой. Она уставала от молитв, от ограничений и запрета даже на собственные мысли. Слова веры не давали ей ответов, не очищали разум, с силой выходили из ее уст и клонили в сон. Три дня превратились в годы, которые заставляли ненавидеть себя ещё больше. Услышит ли её Бог, если она не сможет правильно прочитать молитву или съест на крошку больше? Она помешалась. Отчаянная попытка найти успокоение в вере привела к ещё большим проблемам и стрессу. Евсей со свойственной ему добротой старался переубедить внучку, но та, поддавшись желанию искупить грехи, не щадила собственного тела. Субботний вечер просачивался сквозь листву, напоминая прихожанам о скорой службе. Кира, уверенная в своих страданиях ради Христа, направилась следом. Ее не волновали косые взгляды, ведь теперь она готова ступить на дорогу, освещённую богом, спасти себя и освободиться от оков. В глазах темнело от недостатка пищи, ноги подкашивались, спотыкаясь о камни, платок больно сжимал горло. Звон колоколов бил по перепонкам, отзываясь головной болью из-за нехватки сна. Он казался злым и недоброжелательным, словно удары в гонг, отправляющие на войну. Кира переступила порог церкви и встала в углу. Всю службу она держала лишь мысль об исповеди и крохотный листочек с выписанными грехами, которые так и хотели выскользнуть из памяти. Секунды тянулись, движение батюшки были словно в замедленной съемке: вот он выходит из алтаря с крестом, вот выносят свечи, произносится молитва, поют певчие. От запаха ладана начало тошнить, горло сдавило, словно от укуса множества пчёл, голова кружилась всё сильнее, но сесть не позволяли принципы. Как Иисус страдал на кресте, так и она сможет выдержать каких-то три дня и две службы. Ведь в этом весь смысл. Один из алтарников вынес аналой, на котором лежало Евангелие и большой крест. Выстраивалась очередь. Как бы Кира не хотела в нее встать, всё новые и новые прихожане неожиданно оказывались перед ней или перекрывали дорогу. Никто не проронил и слова, но в воздухе ощущалось отчуждение, нежелание дать ей шанс и спасти ее душу. Кира встала в конец. Очередь тянулась ещё дольше, чем служба. Бабушки тихонько плакали, прося совет, другие смирно стояли, перебирая в голове свои грехи и мысли. Тут люди исчезли. Один из алтарников снова подбежал к столику и взялся за ножки. — Подождите, а я... — вырвалось из груди Киры. Она невольно протянула руку. Батюшка обернулся и слегка наигранно, но вежливо улыбнулся. — Что ж ты не подходишь, дочь моя? — спросил он, жестом руки отгоняя мальчика от аналоя. Священник сжал в руках епитрахиль, которым покрывают голову, и пригласил ее жестом. Кира, стараясь сдерживать негодование и слезы, желая заглушить в ушах звенящий смех пришедших в храм, подошла к столику, разворачивая помятую бумажку дрожащими руками. — Мне страшно. — шепнула она, вглядываясь в лист, на котором вдруг не оказалось букв, лишь странные символы, которые не мог обработать мозг, которые писала не она. — Я уверовала из-за страха, из-за отчаяния и боли. Я грешна в своих желаниях и мыслях. Я не могу так жить. Неужто на мне лежит смертный грех, тянущий меня в бездну? Я бросила свою мать в больнице, не помогла нуждающемуся, являюсь обузой своему дедушке, живя у него без единого гроша. Мне кажется, что страхи людей могут быть правдивы, что я и правда лишь вестник беды и несчастий. Меня пугают суеверия. Я лгу, истязаю себя, не несу пользу. Я мелочна и алчна, гневлива. Меня обояла обида и злость. Батюшка молча слушал шепот девушки и, когда она закончила, уложил ей на голову епитрахиль и осенил ее крестным знамением, читая молитву во отпущение грехов. Она поцеловала книгу, крест и молча удалилась. До конца службы оставалось всего несколько минут, как святой отец вышел из алтаря и поблагодарил прихожан, рассказывая о дальнейших службах. — А тем, чья душа всё ещё далека от господа, я бы посоветовал больше молиться. Гордыня и празднословия — вот самые страшные грехи наших дней, — Закончил он. Эти слова упали в тишину так точно, что сомнений больше не осталось. Кира почувствовала его взгляд. Взгляд всех людей, святых с икон, взгляд надменный, жалостливый, говорящий, что даже здесь ей не найти покоя. Эти слова укололи сердце. Неужели их адресовали ей? Неужели тайна исповеди не работает и ее самые страшные опасения могли вот так просто произнести вслух? Она поспешно удалилась, не желая слушать вопросы и бурные обсуждения прихожан. Ее ухода всё равно никто бы не заметил, никто даже не запомнит, что она была там. Никто. Никто не сможет успокоить ее душу. В этот день она бросила мысль о боге, бросив серебряный крест прямо в морскую пучину.