Глава 9.

— Ты не пойдешь в церковь? — спросил дедушка утром. — Нет, — односложно ответила Кира, сидя на крыльце. Холод от деревянных досок поднимался по ногам. — Но ты так долго готовилась, старалась. Неужто случилось что? — Евсей подошёл ближе, скрестив руки и устремив взгляд куда-то за горизонт. — Нет. — Хочешь, мы пойдем вместе? Рассвет только занялся, служба только начинается. — Зачем мне это? — Закончить начатое дело? — Мне это больше не нужно. Она сама не до конца понимала, в какой момент это стало правдой. — Тогда почему ты всё ещё не ешь? — дедушка сел на верхнюю ступеньку. — Не хочу, — Кира тяжело вздохнула и закрыла глаза руками. Еда казалась чем-то слишком земным, требующим участия, присутствия, усилий, которых у неё не было. — Ты вообще сегодня спала? — ответа не последовало. — Так, ладно, вставай давай. — Он улыбнулся и встал, со свистом спускаясь по ступеням. — Развеемся хоть, прикупим чего. Кира нехотя согласилась, чтобы не расстраивать дедушку, и молча поплелась за ним следом. Ей было проще идти, чем объяснять. Проще согласиться. Прошлой ночью не изменилось ничего. Весь мир остался прежним. Она тоже будто осталась прежней, снова потеряв внутреннюю опору. Зачем было куда-то идти? Что-то делать... Если всё раз за разом приходит к одному и тому же концу. Дедушка не старался поддержать беседу, он просто шел вперёд, напевая какую-то песенку и громко шаркая ногами о гальку на земле. Этот звук успокаивал, доказывал, что рядом есть родной, близкий человек. Все пути ведут к церкви. Даже те, что начинаются с отказа. — Зайдешь? — спросил дедушка, проходя внутрь. — Зачем мы здесь? — Кира закатила глаза и хотела было уйти, но безразличие и равнодушие Евсея, что просто скрылся за стенами храма, почему-то заставили повиноваться и снова оказаться среди живописных икон. Кира взяла свечку и прошла за дедушкой вперёд. Тонкий воск уже начал таять от тепла её пальцев. Он здоровался со знакомыми, жал руки, а после встал в центре зала и молча начал креститься. Девушка встала рядом. Женщины вокруг лишь кидали неодобрительные или заинтересованные взгляды в сторону Евсея, а ее даже не замечали, словно ее и не было вовсе. Кира зажгла свечу и, как обычно, поставила ее возле ближайшей иконы. Послышалось пение, и служба началась. Голоса под сводами складывались в одно глухое гудение, словно море оказалось внутри храма и билось о стены. Кира поймала себя на мысли, что не может вспомнить полностью ни одну из молитв. Она перестала молиться и лишь наблюдала за другими, что почему-то делали всё вовремя, как самый слаженный механизм, будто множество шестерёнок разом приводили огромную конструкцию в движение. Им не нужно было думать — они просто знали, когда склонить голову, когда перекреститься, когда вздохнуть. А она... была лишь крошечной пылинкой, что от потока воздуха падала то в одну, то в другую сторону. Даже Евсей, который нечасто выходил в люди, не посещал церковь каждое воскресенье и не держал особой дружбы с кем либо, отчего-то знал все детали и с таким же усердием осенял себя крестным знамением. Он выглядел здесь уместным. Правильным. Ему улыбались, кланялись, смотрели на него с неким сочувствием и робостью, даже самые противные старухи, что уже столько дней издеваются над Кирой, уступили ему дорогу и тихо поприветствовали. Она вдруг поняла, что может просто уйти, так и не дождавшись причащения. Словно, сознательно оставшись в грехе, не имела возможности спастись. И эта мысль показалась ей до ужаса спокойной. Люди обтекали ее. Как вода обтекает камень. Уже никто ее не толкал, не перегораживал путь, просто обходил стороной, совсем не замечая. Одна из женщин зачем-то затушила двумя пальцами ее свечу, а после выбросила в маленькую железную коробочку под ногами, словно и ей не было здесь места. Где-то в глубине зала снова зазвучал хор. Чисто, красиво, плавно. Музыка поднималась вверх, туда, куда ей было не добраться. Кира закрыла глаза и постаралась хоть на долю секунды почувствовать приятное тепло, разливающееся по телу. Почувствовать хоть что-то... Но внутри было предательски пусто. Не страшно. Не больно. Просто безразлично. Если Бог и был здесь, то и он смотрел на нее сквозь пальцы. Алтарники вышли с потиром, чашей для причащения, и встали с двух сторон от батюшки. Певчие зазвучали ещё громче, послышался стук колоколов. Двенадцать ударов, оповещающий о таинстве причастия. И каждый из них будто отсчитывал расстояние между ней и всеми остальными. Народ снова собрался в небольшую линию и ждал своей очереди. Люди стояли плотно, словно боялись упустить что-то важное, словно без этого шага их день останется незавершённым. Те, кто не были готовы к причастию, просто сели на лавочку перевести дух или попить воды. С ними был и Евсей. Он стоял возле нескольких мужчин, скорее всего корабельщиков — это было понятно по их потёртой, сырой одежде, по грубым рукам с множеством мозолей, по запаху соли и машинного масла, въевшемуся в кожу. Они о чём-то тихо беседовали, изредка улыбаясь, словно говорили не о Боге и не о службе, а о чём-то простом и земном — о ветре, о снастях, о завтрашнем выходе в море. Кира хотела найти в нём защиту, поймать его взгляд, говорящий: «Иди, ты же так долго к этому готовилась. Ты готова стать своей». Хотела увидеть в его глазах хоть знак, хоть кивок, хоть привычную уверенность, за которую можно было бы зацепиться. Но, видимо, этому не суждено было сбыться. Она ещё какое-то время стояла в дверном проёме, слушая молитвы, наблюдая за счастливыми людьми, вкусившими кровь и плоть Христа. Их лица были спокойны, собраны, почти светлы. Они были свободны в своей глупости и убеждениях. Они были здесь — полностью, без сомнений, без трещин внутри. С этими мыслями Кира переступила порог церкви и вдохнула приятный морской воздух, что тут же подхватил её тело. Холодный, влажный, живой. Он словно взял её за руки и повёл прочь от этого места. Мягко, по-доброму, без сожалений. Кира не заметила, как закончилась служба. Колокола стихли, гул голосов превратился в тишину, вязкую и плотную, а потом снова зазвучал уже более разборчиво — смех, разговоры, шаги по камню. — Пошли? — окликнул её Евсей. Девушка обернулась и направилась за ним. Ей казалось, что все на них смотрят, обсуждают, винят её за отказ от причастия, за неверный шаг, за то, что она не дошла до конца. Но сколько бы она ни пыталась поймать чужой взгляд, никто даже не думал повернуть голову в их сторону. Люди проходили мимо, разговаривали, торопились по своим делам, и Кира вдруг поняла, что её отсутствие в общем порядке было замечено только ею самой. Евсей молча шёл вглубь деревни, избегая привычной дороги через тихий морской берег. Они свернули туда, где дома стояли плотнее, где пахло рыбой, железом и влажной землёй. Так они оказались возле рынка, куда Кира перестала ходить из-за частых оскорблений и чужих взглядов. В нос ударил резкий запах сырой рыбы, металла и пряных специй. Кто-то громко торговался, кто-то ругался, где-то хлопали крышки ящиков. Дедушка подошёл к одному ларьку, улыбнулся, сказал: — Сегодня приготовим рыбу? И купил пару хороших филе, перекинувшись парой слов с продавцом, словно ничего в мире не изменилось. Так они ещё какое-то время ходили от лавки к лавке, встречали знакомые лица из церкви и тех, кто работал даже в выходные дни, чтобы набрать средств для починки лодки. Солнце поднялось высоко над облаками и мягко играло солнечными зайчиками на окнах домов, на витринах, на мокром камне под ногами. День шёл своим чередом, не замечая её внутренней пустоты. Кира поднялась на крыльцо и сразу ушла в свою комнату. Мировая усталость легла на её плечи, придавливая тело к кровати. Живот урчал, напоминая морские волны, глухо и настойчиво, в голове быстро сменялись пейзажи, воспоминания, образы — лица из храма, обрывки молитв, холодный воздух у порога. Она закрыла глаза и тут же уснула, стараясь раствориться в вечности, исчезнуть хотя бы на время. Шум волн убаюкивал. Сквозь сон она вдруг услышала, как капли дождя барабанили по черепице. Кап. Кап. Кап. Она огляделась. Капли из ниоткуда падали на пол и растворялись возле её ног, оставляя тёмные следы. Кира шла вперёд, чувствуя, как тяжелеет её одежда, волосы, ноги. Вдалеке показался корабль. Его парус был порван, мачта надломлена, а само судно накренилось на правый бок, словно вот-вот должно было лечь на воду. Капли падали на её лицо, заливая глаза, но как бы сильно она их ни тёрла, видеть лучше не могла. Послышались крики, вопли, сливающиеся в звон колоколов. Звук был знакомым и пугающе родным. Кира не могла разглядеть, кто кричал, лишь шла вперёд, стараясь достичь того корабля, будто там было что-то важное, что она обязана была успеть. Под ногами оказалось упругое, тёплое, чужое. Из-за этого ощущения девушку тут же повело, и она рухнула вниз. Кира повернулась и увидела тело в чёрной форме, запачканной грязью и машинным маслом. Этот человек тянул к ней руки, старался ухватить её за ногу и кряхтел, откашливаясь. Его огромные выпученные глаза жадно смотрели в сторону корабля, а губы, соприкасаясь друг с другом, тихо молвили: — Спаси… нас. Тогда Кира увидела ещё множество тел, лежащих со всех сторон. Но никто не двигался. Они все покоились на поверхности одной большой лужи в неестественных позах, с открытыми, потухшими глазами, навсегда запомнившими страх. Здесь были и молодые, и старые, крупные и слабые. Кира невольно начала заглядывать в их лица, стараясь кого-то найти или, наоборот, не найти и со свойственным человеческим эгоизмом выдохнуть с облегчением. Громкий треск. Корабль сломался пополам и медленно пошёл ко дну, утягивая за собой крики, звон и надежду. — Кирюша, обед готов, — разбудил её голос Евсея, стучащего в дверь. Еда казалась пресной. Не потому что была плохой, скорее вкус просто перестал для нее существовать. Он потерялся где-то по дороге, словно слова, которые ей больше не хотелось произносить. Утреннее яркое солнце вдруг сменилось тучами, серостью и запахом дождя. Словно день передумал, испугался своего света и уступил тому, что уже давно висело в воздухе. Она верила, что это был всего лишь сон, но дождь и вправду тихо капал по железным водостокам, черепице, наполнял бочки и оставался на прекрасных зелёных листьях. Они говорили: всё, что было сном, на деле правда. И мир не решался возразить. Хотелось смыть с себя ужасный сон, и, наверное, в этот раз природа полностью совпала с ее настроением. Было так, словно дождь был дан только ей, не деревне, не морю, лишь ей одной. Набросив на плечи лёгкую куртку, она вышла на крыльцо. Звуки стали намного громче. Теперь дождь барабанил по ее сердцу. Несколько шагов вперёд. Мокрые пряди, что лезли в лицо. Свежесть. Прохлада. Дом остался позади. Дыхание стало глубже, тяжелее. Кира, сама того не заметив, оказалась у береговой линии. Она закрыла глаза и позволила себе быть. Расставив руки в стороны, девушка покружилась, не думая о промокшей и грязной обуви, платье, волосах и брызгах, летящих из-под ее ног. Камни легонько поскрипывали, ладони чувствовали воздух и капли дождя, волосы то падали на лицо, то снова исчезали за спиной, описывая дугу. Не думать, не выбирать, не сопротивляться — просто существовать в этом шуме и сырости. В этот миг она была похожа на ребёнка — или на ту, кем должна была стать много лет назад. Кира открыла глаза и странными, известными только ей дорожками ходила то в одну, то в другую сторону, выбивая из-под ног маленькие камушки. Эти шаги были похожи на давно забытый танец, что проснулся в глубинах подсознания. Боковым зрением она заметила что-то странное, прибившееся к берегу. Это не было похоже ни на камень, ни на мусор, который иногда выбрасывало море после шторма. Предмет слишком выбивался из привычного пейзажа — светлый, цельный, будто нарочно оставленный здесь. Она различила лишь нечто, напоминающее белую тряпку, до странности знакомую, словно потерянную когда-то именно на этом месте. Сердце болезненно сжалось. Вдруг вспомнился последний сон. Ужасные крики. Кровь. Люди, исчезающие в чёрной воде. Кира подошла ближе и опустила руки в холодную воду. Пальцы сразу онемели. Мокрая ткань легла в руку тяжело, словно камень, тянущий на дно, будто в ней было спрятано нечто большее, чем просто материя. Вода стекала по запястьям, застывала на коже, но взгляд был прикован лишь к ней... Сначала — знакомый узор. Синяя вышивка, выцветшая, но всё ещё отчётливая, будто море всеми силами хотело защитить её. Потом — узел. Прочный, тугой, морской. Таким обычно связывают канаты, лодки, судьбы, но никак не головные уборы. От этого осознания к горлу подступил ком. Верить в происходящее не хотелось. Признать — значило принять слишком многое. Словно в ответ на её мысли большая волна обрушилась к самым ногам, обдав холодной пеной. По телу побежала дрожь. Колени задрожали, а взгляд никак не мог оторваться от синих узоров, будто насмешливо смотрящих на неё из глубины. Спотыкаясь, Кира направилась к дому, сжимая находку в руках так крепко, словно боясь, что море передумает и попытается забрать её обратно. Прямо в мокрых ботинках, оставляя на деревянном полу грязные лужи, она вбежала в кухню и со слезами на глазах дрожащими руками протянула дедушке косынку. Вода стекала с ткани на пол, собираясь в тёмные пятна. — Скажи, что у нас их было две и ты просто обронил ее на улице. Евсей застыл на месте, держал в руках большую деревянную ложку, которой мешал рагу. Пар поднимался от кастрюли, наполняя кухню запахом трав и мяса, но никто его больше ничего не чувствовал. — Скажи это! — кричала Кира, сжимая белую ткань в ладони. Её голос сорвался, превратился почти в шёпот, полный отчаяния. — Кирюша, присядь, — Евсей глубоко вздохнул и убрал сковородку с огня. Пламя погасло с коротким шипением, будто кто-то резко оборвал чье-то дыхание. — Не хочу я сидеть! Я скоро сойду с ума. Что это такое! Как она могла оказаться здесь? Как! Слова сыпались беспорядочно, цепляясь друг за друга, словно она пыталась перекричать собственные мысли. — А где она была раньше? — дедушка говорил мягко и аккуратно, боясь задеть и без того расшатанную психику внучки. — У Серафима! Он уплыл вместе с ней! Как она оказалась тут?! — она была готова рвать на себе волосы, лишь бы не думать. — Это всего дурацкая примета! Вязать платок, чтобы моряк вернулся. Вернулся... С каждой новой мыслью становилось тяжелее. На ее плечи легла неизмеримая вина, словно все беды мира произошли из-за нее. Теперь она не могла быть уверена ни в чем. Жив ли Сима? Почему платок оказался здесь? Как она с этим связана? Евсей подошёл ближе и осторожно попытался накрыть внучку пледом, словно желал спрятать её от холода и от всего мира сразу. — Давай поговорим. Тише... — Это всё я, да? Я приехала и началось все это! — она размахивала руками, из-за чего капли разлетались по всей кухне, оставляя следы на стенах и мебели. — Я виной всему, да? Из-за меня мать уехала из деревни, из-за меня она лежит в больнице. А я даже ни разу не поинтересовалась ее состоянием! Теперь умирает скот. Сны эти снятся с утопленниками. Так ещё и это! — Дело не в тебе... — мягко начал Евсей. — Это всё... Твоя дальняя родственница. — Чего? — её глаза округлились. На мгновение ей показалось, что она действительно сходит с ума. — Причем тут родственники? — Сядь, пожалуйста, и послушай, что я скажу. Кира молча опустилась на стул. Колени подогнулись сами. Она смотрела на дедушку с удивлением и страхом, будто видела его впервые. — Я не хотел упоминать это. Да и сам не верил никогда. Никто не может доказать, что правда, а что ложь. Но... Раз дело дошло до этого, то я вынужден хотя бы рассказать... — Да говори уже, — не унималась Кира, сжимая край стола. — Дело в том... Что и твоя мама, и бабушка, и остальные прекрасные дамы по женской линии не просто так связаны с водой и морем, — Он говорил медленно, с тревогой, будто хотел увильнуть от ответа и всё забыть. — Когда-то давно, как говорят в нашей деревне уже несколько поколений, когда церковь ещё не имела особого влияния на эти земли, тут было много язычников, и считалось, что раз в несколько лет, в определенное время в одной из семей рождалась прекрасная девушка с черно-синими блестящими волосами, напоминающими ночную морскую пену. Именно она, по поверью, становилась ключом к счастью всей деревни. До совершеннолетия ее лелеяли, любили, ценили, а потом она самостоятельно уходила в море, заключая брачный контракт со стихией. И тогда всё оставшееся время до новой невесты деревня была спокойна. Рыба водилась, чуть ли не сама шла в сети. Корабли преодолевали все штормы, выходили сухими из воды. А деревню ждали процветание и благополучие. Взгляд Киры медленно затухал, словно в ее голове медленно складывались все кусочки пазла. Перебивать у нее не было сил. — Но однажды, — продолжил Евсей, — во время ухода девушки в море вмешался священник. Он вытащил ее из пучины, не дав завершить ритуал. И, как говорят люди, прогневал морскую стихию. Девушку провозгласили умалишенной, а деревня стала строго христианской и забыла все языческие корни. Но слухи так и ходят из уст в уста. — И что потом? — занервничал Кира, перебирая подол платья. — Через какое-то время ту девушку выпустили, насильно выдали замуж. Тогда она родила чудную девочку с такими же чудесными волосами. Про ритуал строго запретили говорить, а девочку отдали на воспитание православному отцу. Той самой девочкой была твоя прапрабабушка. Люди в деревне стали опасаться всех женщин нашего рода, продолжая верить, что они не завершили ритуал. Да и в это время неожиданно взбунтовалось море, было много наводнений, гибели скота, корабли тонули в море или безвозвратно терялись на глубине. Он сделал паузу. — Время шло, люди боялись всё больше, винили ту девушку и хотели отдать ее дочь морю, но новая вера не позволяла даже думать об этом. Отец твоей прапрабабушки выдал ее замуж, но и у нее снова родилась одна единственная дочь. Таким образом, дошло и до тебя. — А что с бабушкой? Ее смерть — это тоже... — Да... — перебил Евсей. — Она тоже считала, что должна морю, хотела искупить вину. Но все детали ритуала уже давно забыты, и, наверное, что-то было сделано не так, и люди решили, что ритуал снова не состоялся, и с ещё большей силой разгневались на наш род, желая получить в жертву и твою мать. С испугу она вместе с твоим отцом уехала из деревни в город, чтобы начать новую жизнь и освободиться, но даже там ей не удалось убежать от собственного чувства вины перед тобой и своей матерью. Евсей вздохнул и внимательно посмотрел на внучку: — Сейчас, конечно, все эти глупости ушли на второй план, да и никто не вспоминал об этом, пока ты не вернулась... Люди шепчутся, что твой приезд разгневал море, вот и строят козни против тебя. Слишком много совпадений, вот и всё. — Но... это значит... — задумалась Кира. — Я просто хочу, чтобы ты выкинула из головы всякие глупости. Ты тут ни при чём. Живи дальше здесь, не думай о суеверных людях, всё скоро снова наладится. Но я не буду расстроен, если ты решишься вернуться в город, — он накрыл ее руку своей и заглянул в глаза. По ее щекам текли слезы, но лицо было каменным и спокойным, словно античная статуя. — Пообещай мне, что не сделаешь ничего дурного, ладно? Кира утвердительно покачала головой, извинилась, сообщив, что должна поб ыть одна, и ушла в свою комнату, где до самого утра не смыкала глаз, размышляя о своем предназначении.