Глава 10.

      Набравшись смелости, Кира вышла на кухню. Холодная тишина встретила стук ее шагов. Пустой стол сверкал от блеска — дедушка любил порядок. Но его самого не было. Не было запаха кофе, который он всегда оставлял в турке для неё. Не было ни крошки на чистой скатерти. Плита была холодной, сухой. Проведя по ней пальцем, Кира почувствовала, как дрожь пробегает по ее телу. Холод заброшенного очага, сердца дома, которое перестало биться, отозвался в ее груди. На вешалке у двери болталась лишь ее ветровка. Крючок, где висела его поношенная куртка с запахом дегтя и рыбы, зиял пустотой. — Ушел? — прошептала она, отчего вдруг стало ещё холоднее. Евсей был не из тех, кто уходит без предупреждения, без записки или готового завтрака, с помощью которого он делится своим теплом. Значит, ситуация потребовала его отсутствия прямо сейчас… Но какая ситуация? Его рассказ, выложенный прошлой ночью, висел в воздухе комнаты тяжёлым маревом. Может, он испугался того, что пробудил? Или, наоборот, пошёл навстречу чему-то, что теперь нельзя было остановить? Была ли в этом моя вина? — размышляла она, выходя на улицу. Воздух был теплым, влажным. Столбик термометра на крыльце дошел до двадцати градусов, но эта теплота была обманчивой, липкой, тяжёлой. Как перед грозой. Кира скрестила руки на груди, словно пряча себя от этого мира, и шагнула в эту странную, звенящую тишину. На улицах тоже было пусто. Будто люди ожидали появления хищника на тихом спокойном лугу. Изредка из-за ставень мелькали осторожные взгляды, высматривающие долгожданного гостя в окна. Занавески в чужих домах колыхались от дыхания хозяев, выдавая сдержанную тревогу, биение сердца за деревянными стенами. По пути в неизвестном направлении ей навстречу попался маленький мальчик с тяжёлым жестяным ведром. Он дрогнул, увидев взрослого, и даже не поздоровавшись, как это было принято в деревне, склонив голову, быстро убежал во двор. Из дома поблизости вдруг выбежали двое мужчин с бинтами, аптечками и инструментами. Они, чуть ли не сбив Киру с ног, бросились в сторону дороги, перебрасываясь короткими фразами: «…говорит, мачту, как тростинку…» — «…и Михалыча нет в списках…» Тогда Кира в тишине расслышала скрип флюгера на церкви, звук, похожий на стон, шёпот закрытых дверей, низкий гул, нарастающий с каждым шагом в небытие. И ещё один звук — приглушённый, но чёткий. Рыдание. Одно-единственное, сорвавшееся из-за высокого забора, и тут же придушенное. Этот гул привел ее к причалу. Сама того не осознавая, она оказалась в толпе людей, шептавшихся и перебивавших друг друга, образуя тёплую, дышащую массу, от которой её отделяла невидимая ледяная стена. Порт кишел народом. Вся деревня столпилась у причала: женщины в черных платках и одеждах, цвет которых сливался в одно траурное пятно, сжавшие руки у подбородка, мужчины с каменным лицом, взгляд уставленный в одну точку на горизонте, дети со страхом в глазах, притихшие у родительских ног. Они не суетились, лишь стояли, устремив свои взгляды на неестественно спокойное, маслянистое море. Оно лежало, как огромное зеркало, в котором не отражалось ни облачка, только тусклое, выцветшее небо. Проследовав за их взглядом, Кира увидела корабль. Сердце её на мгновение замерло, а потом забилось с такой силой, что затрепетало в горле. Он был похож на раненого зверя, только что вырвавшегося из пасти огромного хищника, чтобы вернуться в родные места и спокойно умереть. Грот-мачта висела над бортом, как сломанная рука, держащаяся на лохмотьях паруса, которые болтались, словно клочья кожи на кости. Борта ниже ватерлинии были исчерканы царапинами — не от скал, а от чего-то длинного и цепкого, словно гигантские пальцы пытались удержать судно или перевернуть его. Были и вмятины — огромные, будто от ударов кулака. Дерево потемнело, впитав в себя мрак глубины. От него не пахло рыбой, солью и солнцем. От него тянуло холодом пустоты, тиной и сладковатым, тошнотворным душком гниющего мидийного мяса. Это был запах желудка моря, запах того, что оно переварило и теперь выплюнуло обратно. Кира побежала наверх по скользким от морской воды бетонным ступеням, что настойчиво мешали ей идти вперёд. Подошвы предательски скользили по мокрой гальке и рыбьей чешуе, разбросанной по бетону, но её тело, будто натянутая тетива, уже не принадлежало ей — оно летело вперёд, к эпицентру тишины. Она не чувствовала, как прохладные капли проникают сквозь обувь, как меняется её пульс, как ноги двигаются вперёд. Весь мир сузился до туннеля, в конце которого стоял изуродованный силуэт корабля. Звуки — шум толпы, крики чаек — доносились будто из-под толстого слоя ваты. Она ловила чужие взгляды, сама выискивала среди мужиков знакомые лица, боясь увидеть опечаленного дедушку или… погибшего Симу. В этот момент она не слышала звуков, речей и всхлипов. Только собственный голос и страх били по стенкам сознания. Толпа перед ней расступилась, словно она была вовсе не человеком, а сквозным ветром, просачивающимся сквозь приоткрытую форточку. Их взгляды были беспокойными, злыми. В них был страх. Они были полны не злостью, а древним, животным ужасом — тем самым, что гнал ведьм на костры. Они смотрели не на неё, а на то, что было за ее плечами. Словно прямо сейчас у неё появятся черные крылья, на голове вырастут рога, а на левом плече появится чья-то сморщенная рука прямо из преисподней. Моряки сходили медленно, по одному, будто каждый был последним выжившим в своей вселенной. Они не просто забыли о существовании друг друга — они разучились видеть живых. Взгляд одного, молодого юнги, застрял где-то на уровне собственных рук, и он беззвучно шептал что-то, разжимая и сжимая кулаки. Другой едва заметно споткнулся, но никто из товарищей даже не вздрогнул, продолжая идти вперёд. Можно было заметить, как у них трясутся руки, как взгляды устало скользили по деревянным доскам, как сжимались зубы и текли крохотные, еле заметные слезы, которые легко можно было спутать с морской водой. В каждом из них теперь поселился страх и боль о том, что уже нельзя изменить. Кто был всему виной? Как всё исправить? И есть ли это спасение вообще? Их лица были скрыты за пеленой скорби, пустые глаза, слишком широко и неестественно открытые, смотрели сквозь встречающих, словно всё ещё видели перед собой тот ужас, что пришлось пережить. Женщины бросались вперёд, хватая своих мужей и братьев за руки, ощупывали плечи, искали глазами знакомые родинки, шрамы — любую примету, подтверждающую, что это всё ещё их человек, а не пустая оболочка, вернувшаяся с той стороны. Другие вглядывались в лица с надеждой и мыслью — жив ли, цел ли мой! Тишину разрывали лишь удары моря о причал и всхлипы тех, чьи близкие не вернулись. С ними стояли чужие, старались ободрить, отдать то, что ещё может напомнить о тепле их тел. Эти всхлипы были короткими, резкими, словно тело отказывалось принимать горе и выталкивало его наружу судорожными толчками. Тогда она увидела его. Сима стоял в стороне, прислонившись к груде ящиков, что вынесли на пристань. Его белобрысая голова была опущена, взгляд прикован к доскам. Фуражку он скомкал и до побеления костяшек сжимал в кулаке. Вторая, перевязанная грязным сырым бинтом, на котором медленно расплывалось красное пятно, безвольно висела вдоль тела. На его юношеском, обычно озорном и ангельском лице не было ничего: ни злости, ни горя. Лишь пустота, сцепившая руки на его горле. Та самая, что уже давно поселилась в тихом портовом городке Буревестнике. — Сима, — голос сорвался у неё шёпотом. Он не отреагировал. Даже не шелохнулся. — Сима! — она подбежала и коснулась его руки. Он вздрогнул и отстранился, опасаясь увидеть ее лицо. В его быстро мелькнувших голубых глазах она прочитала всё. Это был не упрёк, не ненависть, не обвинение. Это было самое ужасное, что можно увидеть в душе близкого. Отчуждение. Барьер, выстроенный между двух живых тел. Стена из воспоминаний и увиденного во время шторма, через которую не мог пробиться даже ее голос. — Не надо, — его голос был хриплым, тихим, высохшим, словно ракушка, пролежавшая на солнце больше сотни лет. Он так и не поднял на нее глаза, больше не двинулся, лишь бросил эти слова, как бросают якорь в море, и снова вернулся туда, где продолжали плыть его мысли. — Ты жив… Твоя рука… Я… Знаешь… — Капитана вынесло за борт, когда он попытался спасти меня. Я еле успел ухватиться за трос, как его вдруг поглотило море, — перебил он, глядя в противоположную сторону. Капитан. Хороший мужик, у которого была жена и двое детей. — Его… смыло. А Русик… Кричал, что видит в волнах лицо. Материал, говорил. И пошел за борт. Сам пошел. Сима наконец-то посмотрел на нее. — Я тоже видел. Лицо отца. Будто он и правда был там, на дне. Звал меня. Просил спасти. И я бы тоже пошел, если… не твой платок на руке. Он вдруг… Не знаю даже, как сказать. Засветился. Стал белым, ярким, как луч, прорвавшийся сквозь тьму. Тогда я понял, что стою на краю, и выпустил его из рук. Тогда подбежал капитан. И… Он притих и разжал руку, из-за чего мятая фуражка полетела вниз. Сима отвернул голову. Казалось, он вот-вот заплачет, но мужская воля и принципы не давали ему пустить даже крохотную слезу. Кира хотела сказать что-то, положить руку ему на плечо, но её пальцы замерли в сантиметре от его куртки. Этот сантиметр был непреодолимей, чем вся ширь моря. В этот момент она осознала, что никто не искал его, никто не пришёл его встретить. Он был один. Как и она. Их уединенную беседу перебил голос толпы. — Вот она! Язва морская! — пронзительный крик резал уши. Из толпы вырвалась высохшая, словно щепка, старуха в черной косынке. Ее палец, покрытый морщинами и коричневыми пятнами, был направлен на Киру, словно ружьё перед добычей. — Смотрите все! Пришла она потешаться над нашим горем! Своим дурным глазом, своим проклятым родом навела на нас беду! Море уже давно хочет забрать свою невесту, а она, окаянная, продолжает прятаться среди людей. Она носит на себе печать глубин! Её дыхание — это солёный ветер перед бурей! Море стучится в наши двери её пятками! Ведьма! Пока мы не отдадим ее морю, оно так и будет топить каждого смеха ради! Тихий гул пробежал по толпе, низкий, зловещий. Камнем на сердце легли до боли знакомые слова: «Давайте просто утопим её, и дело с концом». Они прозвучали уже не как бред и суеверие, а как единственный выход, к которому готов народ ради своего спасения. В глазах мужчин, потерявших друзей, мелькнуло не согласие, а мрачное, почти облегчённое понимание. Нашли причину. Значит, есть и решение. Простое, как удар топором. Они подтвердили слухи. Были готовы действовать и жертвовать всем, ведь на кону стояли их собственные жизни. — Никто никого топить не будет, — четкий, резкий голос Серафима прозвучал, как стук по барабану. Он шагнул вперёд, тяжело вздохнув, поднимая опущенную голову, и встал между Кирой и наступающей старухой. Это было не геройство. Усталость. Ему не хотелось решить конфликт, нужно было его закончить. Его сломанная и израненная фигура вдруг обрела жесткость. Строго, по-военному стоя между ними, он был готов сам разорвать им глотки за неуважение к смерти своих товарищей. — Это дело наше, моряцкое. Каждый знал, на что идёт. Беда на море. Будь то воля Божья, лихой ветер, наши собственные ошибки. Что произошло, то произошло. А вы язычеством старым мозги всем пудрите. Самим не стыдно? Помолились бы за соседей своих, а не тыкали пальцем в кого попало. Он сказал это, глядя не на старуху, а сослуживцев в толпе, словно хотел переубедить их сломленные умы, готовые поверить даже в такие обвинения. На мгновение наступила пауза. Но в глазах толпы Кира прочла главное: в их глазах Сима тоже стал чудовищем. — Пошли отсюда, — схватив ее за локоть здоровой рукой, Серафим потянул ее прочь от молчаливого круга ненависти. — Тебе здесь не место. В их спины впивались колючие взгляды. Кира не оборачивалась, но кожей спины чувствовала каждый из них, как иголки. Она вспоминала найденный платок, свои сны. Море не хотело его — оно выставило его напоказ, как знамя, под которым уже пролилась первая кровь. И теперь все это знали. Пролилась первая кровь.