Глава 11.

      Тишина между ними схлопнулась. Сима продолжал тащить ее за руку, уверенно вцепившись в предплечье. Мокрая галька скрипела под ногами, и каждый скрежет отдавался в висках Киры, смешиваясь с гулом ветра. Боль от его хватки была острой, ясной точкой в хаосе ощущений — лучше, чем та ледяная, мертвая пустота, что разрослась у неё внутри после взглядов толпы. Они дошли до деревянного мостика, того самого, что помнил ее смех и протянутую руку с белой тканью. Теперь он казался игрушечным, хрупким, ненужным, оставленным в одиночестве. Сима отпустил ее так резко, что Кира едва устояла на ногах. Он не обернулся, лишь взобрался на скрипящие доски и облокотился на поручень, вонзив взгляд в воду, будто пытался увидеть в ней очертания недавнего кошмара. Его спина была напряжена до дрожи, каждую мышцу будто натянули тетиву лука до предела. — И ведь никто даже не поинтересовался. Никто не спросил, — его голос подхватил ветер и разорвал в клочья. — Как теперь малые без папки? Будут же ходить каждый вечер на причал и кликать его до рассвета! Им плевать, каким было лицо Русика, когда его тело тряпкой разложилось на воде и медленно пошло ко дну. — он еле заметно дрожал. Моряцкие выражения Сима выплевывал из своего рта, будто хотел навсегда избавиться от этого акцента. — Всё же хотят простое объяснение. Сбросить, забыть и снова жить, как раньше. Им нужно чудовище. Зло. И моряки для чудовища. И девушка для чудовища. И всё остальное. Можно ставить крест и спать спокойно. Он повернулся. Теперь на его лице не было пустоты. Там была тихая, беспощадная ярость. Ярость человека, которого ограбили — украли у него право на настоящее, сложное горе, подменив его дешёвой сказкой, в которую поверили все. — Да, для тебя это, может, и просто сказка, — начала Кира, не ожидая услышать ответ. — Но я знаю. Знаю, что люди гибнут, и только здесь. Я знала, что ваш корабль потерпит крушение. Я видела это во сне. Я видела лица их всех, слышала крики. Была там. Я нашла свой платок на берегу, который должен был остаться вместе с тобой, погибнуть и исчезнуть на глубине. А дед… — ее голос дрогнул, она слегка запнулась и неуверенно, почувствовав на себе его заинтересованный взгляд, продолжила. — Рассказал мне, почему всё так. Почему у всех женщин в моей семье такие темные, отливающие морской водой, волосы, почему всегда рождались девочки, почему каждая из нас медленно сходит с ума. Это не просто суеверие. Это приговор. Сима смотрел на нее не моргая. В его глазах бушевала буря из моряцких принципов, страха перед неизвестностью, ярости и… пронзительного, невыносимого понимания. Ведь он тоже видел её платок, видел его свет и только благодаря ему остался жив и теперь стоит на земле. Логика его рационального мира вдруг дала трещину. — И что ты предлагаешь? — его вопрос прозвучал твердо, как призыв к действию. Словно ответ на него ставил на кон не просто репутацию каждого из них, но и судьбы всего экипажа, упавшего в море. — Пойти всем дружно и броситься в море? Так ты хочешь их успокоить? — Я хочу, — Кира сделала шаг вперёд, и мостик жалобно скрипнул под её тяжестью. — Узнать о ритуале больше. Понять, как его завершить. Предотвратить последующие смерти и больше не чувствовать вину за чужие грехи. — А если всё правда? Если ты невеста моря и это единственный выход? Мостик тихо поскрипывал. Море выбрасывало на берег мелкие камушки. Втягивало. Выбрасывало. Сложно тоже ждало их решения. — Тогда так тому и быть. Словно повисли в воздухе, словно колокольчики у входной двери. Серафим вдруг увидел в ее глазах цвета морской волны нечто большее, чем просто пугливую девушку, она была нечто большим, чем все его товарищи вместе взятые. От этого осознания вдруг затрепетали в груди. Он тяжело вздохнул и спрыгнул с мостика, старые доски качнулись и хлюпнули по воде. — Ладно, — сказал он, и эти слова были его собственной капитуляцией перед нелогичностью всего происходящего. — С чего начнем? — Нужно найти побольше информации, покопаться в книгах, спросить людей… — голос Киры сорвался, в нём пробилась не радость, а лихорадочная, отчаянная надежда, будто в кромешной тьме она нащупала путеводную нить. Может, ещё есть шанс? — Насколько я знаю, все языческие записи были уничтожены, — почесал затылок Сима. — Об этом даже в школьных учебниках была строчка. — Но почему легенда все ещё ходит по деревне? Откуда ты сам ее знаешь? — Да в детстве всех детей пугали, — парень пожал плечами. — Мол, не бегайте одни к морю, а то дух старой бабки схватит тебя и отдаст в жертву морю. Я правда не знал, что… что это относится к твоей семье. — И всё? — Ну… Что когда придет невеста, всё станет хорошо, море успокоится ещё на много лет. Рыбы будет по колено, сети сами рваться станут от улова. Что пока жизнь наша в упадке — шторма, неводы пустые, — но скоро появится девушка, способная нас спасти. Только никто не верил, что её нужно будет искать. Все думали, море само приведёт её к порогу. Но нам это ничего не даст. И к жизни мертвых не вернёт. — Тогда нужно спросить людей. Может, съездить в город, найти библиотеку… архив какой. — Кираз, — он впервые назвал ее по имени. — Нас с тобой обоих ненавидят. Для них мы — сообщники. Проклятые. Никто ничего нам не скажет. А если и скажут — такую цену запросят, что лучше не знать. Он был прав. Они были в осаде. Искать правду в деревне — всё равно что пытаться выпросить огонь у стражников, охраняющих костёр, на котором тебя же и собираются сжечь. В ответ на их мысли где-то над заливом неожиданно громыхнуло. И без того темное небо стало на несколько тонов чернее и тяжелее. Полил сильный дождь, колючая стена из воды, что не пускала их к спасению. Ничего не оставалось, кроме как бежать. Кира инстинктивно пригнула голову, но Сима, успевший сорвать с себя промокший китель, одним резким движением накинул его ей на волосы. Ткань была грубой, тяжёлой от влаги и пахла дымом и чем-то резким, приятным — его запахом. Под этим импровизированным козырьком мир сузился до мокрой спины впереди и хлюпающих кроссовок. — За мной! — крикнул Сима, стараясь перекричать грохот дождя. Он не повёл ее к своему дому в глубине деревни, единственным решением было вернуться к ней, к тому, где всё начиналось. Он осознанно решил войти в эпицентр истории, столкнуться с тайной лицом к лицу. Впереди показались темные окна домика у воды, возле которого росли вишни. Теперь они казались понурыми, тяжёлыми, прибитыми к земле. Они словно кланялись морю и просили прощение за свою непричастность. Они бежали под яростным стуком капель. Под бушующим позади морем. Это было первое действие их странного, вынужденного союза. Путь, который вёл их прямиком в прошлое, запертое в старом доме у самого края земли. Дедушка всё ещё не вернулся. Они сели за кухонный стол, выжимая воду из рукавов. Капли падали на доски, оставляя большие темные пятна, расползающиеся по полу — словно следы их присутствия, способные подтвердить их вторжение в спокойный, пахнущий воском, пылью, сухой травой дом. — Чаю? — Кира старалась звучать обыденно, как будто они всегда вот так сидели вдвоём после ливня. — Если тебе так будет легче, — взгляд его метался по комнате, цепляясь за старые фотографии в рамах, за керосиновую лампу, за вязанку лука у печи — за нормальность, которой для него больше не существовало. Он никогда не был у нее в гостях и не знал, как себя вести, что говорить и делать. Не знал, почему пошел именно сюда. Плита тихо поскрипывала, нагревая воду. Шипение пара стало первым живым звуком после грохота дождя. Кира расставила кружки, старые, с потрескавшейся краской и маленькими шершавыми краями — дедушкины. И снова села, скрестив руки на груди, чтобы скрыть дрожь. — Я даже не знаю, с чего начать. — признался Сима. — Мы как слепцы в пещере. Ты говоришь — «ритуал». А что это значит? Круги на песке? Кровь? Стихи читать? — Он провёл рукой по лицу, и Кира увидела, как трясутся его пальцы. Не от холода. От пережитого и ещё не отошедшего напряжения. В этот момент скрипнула входная дверь — долгий, жалостливый звук, разрушающий идиллию в доме. В комнате появился дедушка. От него исходил едкий, цепкий запах машинного масла, сырой шерсти и горькой полыни — он ходил через заросли у обрыва. Отряхнувшись и повесив куртку на вешалку, он остановился у порога, его взгляд, мудрый и усталый, медленно перешёл с мокрой головы внучки на бледное, растерянное лицо юнги. Он с грустью улыбнулся. — Доброго вечера. Не знал, что у нас гости. — он прошел на кухню. — Я сожалею о случившемся, Серафим. Ты как? — Я в норме, — соврал парень. — Ливень-то какой, — дедушка подошёл к окну, глядя куда-то сквозь пейзажи. — Уже лет двадцать так не лило. Вода с холма идёт рекой. Все щели в земле открылись. Даже бочки переполнились. Того гляди, и в колодце вода поднимется. — Я хочу уехать в город, — твердо заявила Кира, нарушая метафорическое молчание. — В город… — Евсей медленно обернулся. В его глазах не было удивления. Была тяжёлая, старая печаль, как у человека, который слишком часто видел, как вода точит камень. — Значит, ты ему всё рассказала, да? В ответ раздался лишь громкий визг закипевшего чайника. — Так я и думал, — Евсей тяжело вздохнул, снимая чайник с плиты. — Видимо, море осознало, что ты можешь сбежать… — Не своим голосом продолжил он. — Дорогу совсем размыло. Теперь не проехать там… С утра ходили с Михалычем укреплять балки и ставить знаки с предупреждением, да руками только и разводили… Что увидишь то… В этой мгле. По радио сразу сказали, лить будет всю неделю… Кира устало посмотрела в окно на поднимающиеся волны, где в отражении лампы в чёрных стёклах уже не было её лица — лишь бесформенное пятно света, пойманное в ловушку между домом и бушующей тьмой. Теперь путь для отступления закрыт. Море заперло их здесь, словно ревнивый жених. — А тебе, Серафим, — дедушка повернулся к юнге с какой-то отцовской нежностью. — Я бы посоветовал пойти домой и выспаться. После такого… Душа должна в тишине зашить те дыры, что шторм в ней проделал. Сима коротко, беззвучно кашлянул. — Спасибо за переживания, — парень поднялся. Стул под ним безжалостно скрипнул. Он бросил взгляд на Киру, понимая, что уже задержался в ее доме. — Уснуть у меня, к сожалению, вряд ли теперь получится. Лучше уж на ногах. Серафим кивнул на прощание и шагнул в чёрный провал открытой двери. Дождь тут же с жадностью набросился на него, заглушая звук шагов. Дверь захлопнулась, оставив после себя запах влажности и чувство, что в комнате теперь на одного человека меньше, а на одну общую тайну — больше. Дед молчал так долго, что Кира наконец обернулась. Его взгляд изменился, теперь он смотрел на нее иначе. — Значит, решила бороться? Не бежать? — Решила. — Тогда завтра, на рассвете, — Он кивнул в сторону старого комода в углу, — поможешь мне разобрать тот угол. Там, под половицами, кое-что осталось на память. Кира кивнула. Слова были не нужны. Они остались одни в кольце звуков: яростный стук дождя по крыше, настойчивое тиканье стенных часов и тяжёлое, ровное дыхание старого мужчины, который только что объявил им, что игра началась, и все козыри — на руках у моря.