Глава 12.

      Первым делом дедушка отодвинул комод и ломом расковырял доски. Щепки полетели на пол, обнажив чёрную, сырую на ощупь землю под полом. Оттуда пахнуло затхлостью — холодом глубины и старой морской солью. Показался кожаный переплёт, покрытый пылью и царапинами, будто его долго таскали по камням. Кира обеими руками вытащила дневник. На обложке острым предметом было вырезано слово «море» — буквы были неровными, выдавленными с такой силой, что кожа местами порвалась. Кира перелистнула несколько пустых страниц. Она ждала реакцию Евсея, но он лишь тихо сел на пол, прислонился спиной к стене и уставился в окно, где по стеклу стекали такие же мутные, как его взгляд, потоки дождя. Он поглаживал трясущиеся руки, будто смывая с них невидимую грязь. «1 октября. Сегодня купила на рынке блокнот. Решила записывать события, чтобы потом показывать их своим детям. Девочки из рыболовной лавки смеялись. Глупые, не знают, что я создаю свою личную летопись. Даже море сегодня игриво следовало за мной. Мне кажется, оно тоже хотело, чтобы я начала писать». Кира вздрогнула. За окном её собственного дня море было именно таким — цвета свинца. «10 ноября. Похолодало. Маменька всё чаще ворчит и ждёт, когда я выйду замуж. Сказала, если так и буду в девках ходить, то выдаст меня за первого встречного. Сегодня по радио передавали, что шторм сорвал две лодки у мыса. Старухи на скамейке сказали: «Море неспроста злится. Ждёт не дождётся». «2 декабря. Сегодня в лавку заходил сын плотника. Евсей. Он как-то странно смотрел на меня, а потом протянул смятую в руке ромашку и ушел. Так ничего не купил. От него пахло смолой и свежей стружкой. А от меня, как сказала потом мать, — солью и песком. Хотя я весь день в лавке просидела». «8 января. Сердце стало биться чаще, когда я думаю о нём. Вот уже месяц Евсей встречает меня после работы. Мы ходим по самому краю прибоя, и волны ласково лижут наши ноги. Он говорит, это к счастью. Мне кажется, я его люблю.» «10 марта. Мама привела в дом мужчину. Он намного старше меня. Сказала, что он пришел за приданым. У него руки были в шрамах от сетей, а глаза — пустые, как у выпотрошенной рыбы. Но я уже отдала свое сердце другому.» «29 марта. Этот мужчина всё ещё ходит в наш дом. А я шью свадебную косынку с голубой строчкой, прямо как в той легенде. Нитки взяла из старого платка, что бабушка хранила в сундуке. Они будто светятся изнутри. Евсей говорит, мне мерещится.» «1 мая. Мне было стыдно признаться. Мы с Евсеем в тайне обвенчались в нашей церкви. Батюшка был бледный, крестился постоянно. Сказал: «Пусть с вами всегда будет Господь, но путь предстоит тяжелый». «3 мая. Мама прознала о свадьбе. Выгнала меня из дома и напрочь запретила возвращаться. Кричала, что я опозорила род, что теперь море нас всех заберёт и я лишь усугубляю ситуацию. Сказала, раз выбрала непутёвого жениха, так и живи с ним. Но я верю Евсею. Он сказал, что построит дом, а пока я могу жить у него.» «5 мая. Сегодня Евсей принес мне несколько васильков, спрятал их за спиной, думая, что я не увижу. От него пахло утренней росой и яблоками. А я вчера узнала, что мой бывший жених, тот рыбак, пропал. Лодку нашли пустой. Все шепчутся, но при мне замолкают. Меня переполняет такая любовь, что становится страшно.» «7 мая. Сегодня на крыльцо к нашему дому принесли мёртвую тушку курицы. Из неё торчали швейные иголки. Иголки были воткнуты в сердце. Рядом лежала ветка чертополоха. Я испугалась. Родители Евсея выгнали нас из дома. Сказали, пока я здесь, в доме будет смерть.» «10 мая. Говорят, я приворожила мужа, а от прошлого жениха избавилась. Вчера маменька сообщила, что его тело выбросило на песок у маяка. Лица не было. Съели крабы.» «14 мая. Теперь мы живём в новом доме в конце деревни. Евсей сказал, что не хочет для нас проблем. Он очень заботливый. Я часто стала ходить к морю. Мне кажется, оно умеет петь. Особенно по ночам. Мотив похож на колыбельную, которую мне пела бабушка. Только слова разобрать нельзя. Но они про меня. Я уверена.» «20 мая. Вчера умерла мама. Подавилась водой. За обедом. Пили чай. Она вдруг закашлялась, схватилась за горло и упала. Вода вылилась из стакана на скатерть и растеклась пятном в форме острова. Того самого, что часто является мне во снах». На странице было несколько круглых пятен, видимо, от слёз. Почерк стал неровным, кривым, еле видным, будто рука не слушалась или была мокрой. Даже пожелтевшие от возраста страницы выдавали страх и боль каждого взмаха пера. Кира перевела дух. Воздух в комнате стал плотнее, будто в склепе. Она посмотрела на деда. Он не двигался, застыв у стены, его профиль был похож на надгробный рельеф. Дальше даты уже не стояли, текст шёл обрывками, иногда встречались отдельные фразы или слова, будто писавшая то теряла мысль, то хваталась за неё в панике. «Нашла дневник. Столько всего изменилось. Я родила дочь. Она чудесная. Такая, будто её поцеловало море… Волосы тёмные, с синевой, как глубина перед бурей. Глаза — два осколка неба в день шторма. Когда она плачет, я слышу шум прибоя». «…Я снова одна. Евсей постоянно работает. Дочь может спать только возле моря, видимо, оно её убаюкивает. Я кладу её в корзину и ставлю у самой воды. Волны лижут прутья, но не заливают. Она смеётся». «Сегодня мне не продали молоко. Сказали, что я плохо влияю на мужа и зря родила ребенка. Проходя мимо, я услышала: «Из такого семени только чертополох растёт». Море всё видит. И всё помнит. Я ему сегодня всё рассказала». «Дочь часто играет с волнами. Почему-то мне не страшно, что она может утонуть. Она как маленькая рыбка. Вода её держит. Однажды я увидела, как волна накрыла её с головой, а через секунду вынесла обратно, смеющуюся, с ракушкой в руке». «Иногда рассказываю ей историю о морской невесте, которой меня учила матушка. Говорю: «Вот бы тоже стать ключевым звеном в спасении деревни». А она смотрит на меня своими синими глазами и молчит. Слишком серьёзно для ребёнка». «…Снятся страшные сны… Я в воде. Дышу. Вижу лица. Они зовут меня по имени. Не моему. Какому-то другому. Древнему». «Мне стало невыносимо, что люди перестали пускать меня даже в церковь. Батюшка стоит в дверях и качает головой. Говорит: «Твоя веха не здесь, дочь моя». Евсей молчит, просит быть спокойнее. А как быть спокойной, когда всё вокруг медленно погружается на дно?» «Сегодня прямо после службы я крикнула им, что всех ненавижу. Мой голос эхом разошёлся по храму. А потом в тишине кто-то сказал: «Вот видите? Она сошла с ума. Это Оно в ней говорит».» «Хочу видеть море. Лишь оно помогает мне уснуть и успокоиться. Попросила Евсея вырубить новые окна. Побольше. Чтобы из кровати было видно воду. Он долго пилил, а потом вдруг обнял меня и заплакал. Спросил: «Как ты?» Я не знала, что ответить». «…Евсей слишком много времени проводит с дочкой. Забирает её на работу. Говорит, чтобы люди привыкли, что она — нормальная. А я… Я всё чаще ловлю себя на том, что смотрю на них со стороны, из глубины комнаты, и не чувствую ничего. Как будто я уже не здесь. Я совсем одна». «Дождь продолжает лить уже несколько дней. Евсей говорит, что давно таких дождей не было. Дорогу размыло. Никуда не уехать. А я рада — на улицах никого нет. Только море и я. Оно стало громче». Дальше несколько листов были вырваны, лишь на оставшихся краях, в рваных заусенцах бумаги, можно было разобрать слова «потоп» и «наказание», «дочь» и «нельзя», «прости» и «долг». Следующие страницы были другого цвета — более серые, плотные, будто писали на обёрточной бумаге, и чернила были не чернилами, а чем-то коричневатым, ржавым. «Снова нашла дневник. Прошло уже столько лет. Дочь моя выросла и даже сама вынашивает ребенка. Они решили, что я сумасшедшая, но они не понимают, как сильно я люблю море. Часто молча сижу на берегу. Оно меня понимает. Говорит со мной шёпотом. Голос похож на шум ракушки у уха. Он зовёт меня своим именем. Тем самым, из сна». «Дочь за меня волнуется, говорит, нужно в больницу. Но я хорошо себя чувствую. Только соль. Всё время на губах. И кожа стала такой… тонкой. Прозрачной. Видны синие жилки, как карта ручьёв на морском дне». «После рождения внучки деревня как с цепи сорвалась. Все говорят, что я проклята. В нашем роду рождаются только бабы. И все с волосами цвета глубокой волны. Как у меня. Как у дочери. Как у новорождённой Киры. Много людей снова погибло, прямо как тогда. Сети пустые. Колодцы солёные». «Снова затопило. Дождь. Вечный дождь. Как тогда. Дочь с зятем хотят уехать. Говорят, надо бежать. Но дороги нет. Море не пускает. Я это знаю. Оно сказало». «Евсей и дочь о чём-то постоянно шепчутся. Смотрят на меня исподтишка. В их взгляде больше нет любви. Только страх и какая-то решимость. Такая же, какая была у матери, когда она вела в дом того рыбака». «…Они не спали всю ночь. Говорили, что приходил батюшка. Принёс старую книгу. Показывал им какие-то рисунки. Ветхозаветный потоп. Содом и Гоморра. Разговор был о долге. О деревне. О том, что на мне лежит древняя печать. Евсей плакал. Постоянно держал мои руки, не отходил ни на шаг… Целовал ладони. А они были холодные и влажные, хоть я сидела у печи». «Я слышала, как он шептал: «…не могу выбрать между тобой и всеми». И тогда я всё поняла. Они уже выбрали. Они выбрали тогда, когда первый раз переглянулись за моей спиной. История повторяется. Только теперь я — та самая невеста из сказки. Та, которую нужно отдать». «Я нашла свой платок, тот самый, в котором венчалась. Он за годы даже не пожелтел, а вышивка всё такая же синяя. Как глаза моей внучки. Сегодня ночью я обойду деревню и завершу начатое. Раз мой род был проклят, то я единственная, кто сможет всё закончить. Я стану легендой. Их спасительницей. И, может быть, тогда мою дочь и внучку оставят в покое. Дочь и внучку я им не отдам». Последние строки были выведены не чернилами. Чернила кончились. Они были выцарапаны тем же острым предметом, что и слово на обложке — иглой, гвоздем? — прямо по бумаге, прорезая её насквозь. Почерк был ровным, идеальным, без единой дрожи. Будто писала вовсе не бабушка, а чужой человек, или будто её рукой водила та самая холодная, безжалостная решимость моря. Кира медленно закрыла дневник. Звук был глухим, словно захлопнулась крышка гроба. Она подняла глаза и уставилась на дедушку. Он больше не смотрел в окно. Он смотрел на неё. Его лицо было маской из морщин и пепла. — Я не хотел… — прошептал он, и его голос сорвался в хрип. — Я держал её за руку до самой воды. Она улыбалась. Говорила: «Всё будет хорошо, мой мальчик. Смотри за ними». А потом… потом она стала такой лёгкой. Будто косточки у неё стали пустыми. И вода приняла её… Как возвращающуюся домой. Из его правого глаза выкатилась слеза, единственная, будто выжатая из него последним усилием памяти. — Я должен был уберечь тебя и твою маму. Но я уберёг только от людей. А от этого… — он махнул рукой в сторону окна, в сторону невидимого за стеной дождя моря, — от этого не уберечь. Оно так и будет вас ждать. Тишина, что воцарилась, была страшнее любых слов. Она была наполнена тем давним шёпотом волн, запахом мокрого шёлка и отзвуком того последнего шага в воду. Блокнот вдруг выпал из рук Киры и с глухим звуком ударился о доски. Она хотела было поднять его, как на мягкой коже появилась рука дедушки. — У тогдашнего батюшки были записи по поводу ритуала. — начал он, и голос его окреп, стал деловитым, будто он наконец сбросил груз, который нёс в одиночку. — Он хотел рассказать мне нюансы… Говорил, что в нашей вере много тёмных мест, которые церковь старательно замазывает известью, но они всё равно проступают. — Он хотел рассказать мне нюансы, но я всё отрицал. Не верил. Не хотел. Возможно, в церкви ещё что и осталось. Кира не знала, что ответить. Она чувствовала, какие страдания пережил дедушка, потеряв самого любимого человека, что было на его душе, когда он последний раз коснулся ее теплых пальцев, когда говорит последние слова любви. Но почему ритуал не сработал и почему платок всё ещё был в этом доме, а не на дне моря.? Во всём этом, видимо, придется разобраться самой. А ещё поделиться с… — Так вот оно что, — голос прозвучал из темноты сеней, сорвав с них обоих ледяную пелену прошлого. В дверном проёме, залитый серебристой пеленой дождя, стоял Серафим. Они настолько были погружены в свои мысли, что не услышали скрипа половиц. С его волос падали капли, одежда промокла в некоторых местах, не прикрытых зонтом. Голос звучал сбивчиво, словно он долго бежал. Дедушка вздрогнул, а после, с трудом отрываясь от пола, будто его кости стали старыми и тяжёлыми за этот час, поднялся. Молча снял с крючка свою куртку. Он не смотрел ни на одного из них. Взгляд стремился куда-то между ними, в пространство, где только что витала тень его молодой жены. — Не наделайте глупостей, — его слова звучали как мольба о помощи, той самой, что он не смог получить столько лет назад. — Кроме вас у меня больше никого не осталось. И, накинув куртку на плечи, он шагнул в ту же стену дождя, что когда-то приняла его любовь. Дверь захлопнулась, оставив их вдвоём в комнате, которая вдруг показалась огромной, пустой и насквозь пропитанной историей. Молчание затянулось между ними, как струна. Кира смотрела на водяные знаки, оставленные ботинками на полу. Они медленно расползались, как чёрные лужицы. — Ты всё слышал? — наконец спросила она, не поднимая глаз. — Достаточно, — Сима сделал шаг вперёд, и капли с его куртки забарабанили по дереву. — Немного отдохнул и сразу к тебе. Ночь была тяжёлой. Всё думал по поводу ритуала, тебя и… — он посмотрел на дневник, лежащий на полу, как раненная птица. — Неужели и тебе придётся пройти через это? Кира подняла на него глаза, к которым беспощадно пробирались слезы. Неужели и вправду самые близкие для нее люди смогут вот так просто принять ее смерть, как тогда приняли смерть ее бабушки. Их история казалась выдумкой, ненастоящей легендой, которой пугают детей. Но маленький блокнот пульсировал в руках, словно чужое сердце, всё ещё напоминающее о былой любви. — Дедушка сказал, что в церкви могли остаться записи, — выдохнула она, собравшись с мыслями. — Тогда идём в церковь, — ответил он, загораживая своим телом свет лампы, из-за чего на Киру упала большая тень. — Но не сейчас. Сейчас… тебе нужно всё это переварить, — он спрятал взгляд, будто вся уверенность, казавшаяся такой непоколебимой, внезапно дала трещину. — Я могу побыть здесь или… Подождать на крыльце, когда ты будешь готова. Но с загруженной головой идти нельзя. Он было хотел закончить мысль, но Кира вдруг обвела руками его торс и прижалась к груди. Были слышны тихие всхлипы. Сима от неожиданности оцепенел, его руки повисли в воздухе. А потом — медленно, неловко, будто боясь сделать что-то не так, — он обнял её в ответ, прижал сильнее, закрыв собой от всего мира. Чтобы на эту крохотную, мимолетную секунду она чувствовала себя в безопасности и знала, что не одна.