Глава 13.

      Они условились встретиться возле церковной ограды через несколько часов, когда дождь немного утихнет, а люди уже не будут искать прибежище в стенах Бога и мирно начнут готовиться ко сну. Сима рассказал ей, что церковь открыта ежедневно, батюшка, что живёт неподалеку, помогает каждой пришедшей душе в любое время дня и ночи. К нему часто ходят одни, чтобы побеседовать, найти спасение, кому-то чужды любые разговоры, и тогда они просто сидят на коленях перед алтарем и усиленно молятся за спасение своей души. Вера для них словно нижнее белье, все о ней знают, но говорить и обсуждать стыдно. Как только переступается порог церкви, чистота и глас ангелов вдруг умолкает, а на их смену приходит обычная бытовая жизнь, полная грехов. Собираясь, Кира долго стояла возле входной двери в нерешительности. Ладонь, лежавшая на дверной ручке, была холодной и влажной, будто дверь дышала на нее морским ветром. Что они могли узнать? Как на них это скажется? Что они смогут сделать? Пульс отдавался в висках тяжёлыми, глухими ударами, точно отмеряя последние секунды прежней жизни. Но теперь она была не одна. Теперь ей было на кого положиться, с кем пройти этот путь. Она бросила взгляд на свою косынку, голубой шелк тускло блеснул в темноте, и ей на мгновение показалось, что от него тянет запахом ветра. Недолго думая, она сунула ее в карман куртки. Так, на всякий случай. Вдруг море даже там сможет подать ей знак. Сима стоял у ограды, неподвижный, как еще один мрачный столб в этом каменном частоколе. Он ковырял носком ботинка землю, выворачивая на свет божий клочья влажного мха и белые, спутанные корни. Он был одет в непромокаемую серую куртку с синими полосками на рукавах, в которую часто одеваются рыбаки, что уходят в плавание в плохую погоду. На голову был накинут капюшон, из-под которого упрямо выбивались светлые, почти белые пряди. — Ты готов? — выдохнула она, подходя ближе. Сима ловко достал из-за спины небольшой ломик и улыбнулся. Металл холодно блеснул в слабом свете, пробивающемся сквозь облака. — Думаю, у нас есть немного времени, прежде чем кто-то почувствует неладное и поднимет тревогу. Кира кивнула и подняла глаза на купола, покрытые туманом и небесной пеленой. Было спокойно. Даже насекомые неожиданно попрятались в свои домики, чтобы уберечься от дождя. Она сделала шаг вперёд, но Сима вдруг слегка потянул ее за рукав. — Ты уверена? — спросил он, ища в ее глазах отголоски утренней нежности. — Как никогда, — отрезала Кира, и в её голове не было других мыслей, кроме одной: правда, какой бы она ни была, уже ждёт внизу. И она принадлежит ей по праву крови. — Тогда пошли. Входная дверь отозвалась долгим, стонущим скрипом. Оглушительный хор дождя снаружи вдруг оборвался, как по взмаху дирижёрской палочки, оставив после себя вакуумную, звенящую тишину. Под ногами образовались небольшие лужи. Ребята быстро стряхнули с себя всю влагу и начали осматриваться. Сима достал из кармана узкий мощный ручной фонарик. Пучок света вонзился в темноту храма, как нож. — Мы не туда пойдём? — шёпотом спросила Кира, указывая на золотящийся вдали, пугающе огромный главный зал. — Нет, конечно, — так же тихо ответил Серафим, уже ведя лучом по полу, выискивая следы. — Там мы ничего не найдём. А вот в ризнице или в подвале ещё есть шанс. По телу пробежал холодок, она почувствовала себя воришкой из криминальных фильмов, что проникают в чужие дома под покровом ночи. Однако Сима был весьма спокоен, он уверенно заглядывал в шкафчики и приоткрывал закрытые двери. Он был осторожен. Сначала ладонью, без единого звука проверял дверь, потом на мгновение освещал помещение фонариком, выискивая движение или неожиданный блеск, и только затем входил внутрь, кивая ей следовать за собой. Так они осмотрели несколько тесных, пахнущих нафталином и сухими травами комнат, где в полумраке, как призраки на параде, висели одеяния батюшки на случай разных праздников. В одном месте притулился склад: полки ломились от дешёвого сияния — икон разного размера, восковых свеч, жёстких, как палки, крестиков и длинных серебряных цепочек. — Здесь раньше часто помогали старушки, — Объяснил парень. — Торговали вещами, собирали пожертвования, увозили какие-то вещи в город. Некоторые даже сами вышивали иконы крестиком или рисовали божественные лики. — Откуда ты всё это знаешь? — Из меня самого хотели сделать священника, — Кивнул он в сторону одной из икон. — Эту рисовал я во время уроков иконописи, когда здесь ещё была воскресная школа. Кира подошла ближе. В потёртой деревянной раме за стеклом, покрытым тонкой паутиной трещин, застыло изображение. Лик Спасителя был бледным, глаза — слишком человечными и печальными. — Не знала, что ты умеешь такое. — Ты ещё многого обо мне не знаешь, — Тень улыбки мелькнула на его лице. Они оказались перед лестницей, ведущей вниз. Узкий, как горловина кувшина, проход втягивал в себя тьму. Сима пошёл первым. Крутые, стёртые до вогнутости ступеньки беспросветно устремились куда-то в нутро земли. Кира схватилась за холодную, влажную стену, пытаясь сосчитать шаги, но сбилась, когда счёт перевалил за полсотни, а конца всё не было видно. — Черт, заперто, — Его шёпот, усиленный каменным колодцем, ударил по ушам. Он дёрнул за цепь с замком, и по помещению, словно звон колоколов, разнёсся лязг металла. Кира инстинктивно припала к стене, зажмурившись. Сима замер, сжимая лом так, что костяшки пальцев побелели. Они оба превратились в слух, впитывая каждый шорох из чёрной бездны над головами. Только когда последнее эхо уползло в каменные поры, Сима с тихим рыком всунул лом под дужку и рванул на себя. Раздался сухой, костный хруст. Замок сдался. Кира оглянулась, опасаясь, что священник вдруг выйдет на звук. — Чтобы ты без меня делала, — Его дыхание сбилось, а на лбу проступили капельки пота. — Что, если нас обвинят во взломе с проникновением или святотатстве? — Святотатство — это то, что они прячут внизу, — Сима распахнул дверь и вновь осветил помещение фонариком. — Пошли. Внутри было пыльно, затхлый воздух, казалось, превратился в плотную массу, напоминающую густой сироп, с запахом воска и гнили, словно много лет назад здесь забыли большой букет полевых цветов и он медленно протух. Комната была заставлена не столько мебелью, сколько ящиками и бочками, но и они казались инородными. Главными здесь были стены. Они были сложены из грубого камня, с выступающими сквозь побелку странными, смутно знакомыми пятнами — отпечатками, похожими на оттиски огромных раковин, на абрисы рыбьих скелетов, будто камни были вынуты со дна залива. В углу, на груде мешков, лежала свернутая парусина — старая, просмоленная, от неё воняло дегтем и тиной. А на единственном грубом столе, под потолком, с которого капала вода в ржавое ведро, стояла необычная лампа — не керосиновая, а старая масляная, в форме миниатюрного маяка. Кира беспомощно осмотрелась. Ни книг, ни полок. Да и на церковное помещение подвал вряд ли походил, здесь не было ни икон, ни крестов, ни даже утвари, необходимой для священнослужителя. Только камень, вода и это безумное ощущение, что они стоят не в подвале, а в замурованной камере на дне моря. — Смотри! — неестественным шёпотом окликнул Сима. Он посветил фонариком на стену, где в ореоле находилась фигура девушки с распущенными, как водоросли, волосами. Рука ее была протянута вперёд, ладонью наружу, в немом, вечном жесте приветствия… или предупреждения. — Что это? — ахнула Кира и тут же вздрогнула, услышав шаги с лестницы. Сима инстинктивно выключил фонарь, погрузив их в абсолютную тьму. — Я знаю, что вы здесь, — Прозвучал спокойный голос батюшки. — Вам не стоило выламываться сюда вот так. Свет керосиновой лампы, мягкий и живой, разлился по проёму. В нём стоял батюшка. Мужчина в чёрной, поношенной на локтях рясе. Лицо его было не злым, а до боли знакомым — лицом человека, который слишком долго нёс неподъёмную ношу. Серафим выдвинул руку вперёд, загораживая собой Киру. — Что вам интересно узнать? — с неподдельной грустью спросил священник, бережно ставя лампу на бочку и садясь рядом, будто готовясь к долгой исповеди. Кира отстранила руку Симы и сделала шаг вперёд, в кольцо света. Она смотрела не на батюшку, а на ту, выдолбленную в камне девушку. — Почему… — ее голос дрогнул. — Почему не был завершён первый ритуал?.. И кто… она? Мужчина вздохнул и, вытащив из-под пыли несколько смятых листов, похожих больше на папирус или свиток, протянул их взломщикам. — Непростые времена тогда были, — начал он, пока Кира в отблеске лампы разглядывала содержимое пожелтевших страниц. — Деревня жила своей жизнью, следовала за прибоем, слушала ветер. Первый наш батюшка, отец Игнатий, был не из местных, он прибыл сюда с другого материка с полными решимости глазами и пустыми карманами. Церковь ещё долго не могла привлечь к себе прихожан, а всё выданное ему главным собором постепенно начало заканчиваться. Он замолчал, собирая мысли. — Тогда в его голове возникла страшная мысль: чтобы стать здесь пастырем, ему нужно не победить старую веру, а возглавить её. Он нашел старуху, что была прошлой матерью морской невесты, и выведал у нее под угрозой костра все тайны ритуала. А потом… решил всё переписать. — Как? — сорвалось с губ Киры. — В древности, — его голос стал тише, будто он сам боялся этих слов, — когда о ритуале знала только семья, в котором рождалась невеста, люди видели лишь, как девушка идёт в море, а после утренние лучи солнца оповещали о заключённом союзе и мире между людьми и морской стихией. На деле же невеста шла не умирать, она отдавала морю самое сокровенное, то, над чем она трудилась несколько лет. Это могла быть фата или платок, вышитый за годы, в каждый стежок которого вплетались молитвы и обещания. Море принимало дар, «запоминало» её по этому узору, и между ними заключался договор. Девушка же «умирала» для деревни, становилась одинокой, не могла родить, выйти замуж и жить обычной жизнью. Для этого ей не обязательно было умирать по-настоящему, такие девушки становились своего рода монахинями, что скрывались с глаз деревни и посвящали свою жизнь морю. Они жили в отдаленных территориях, на берегу, носили ему дары и пели песни, до тех пор, пока не умирали сами, а море «назначало» в деревне следующую девушку с теми же знаками, что должна быть стать следующей его женой. Это был симбиоз. Уважение. И всё повторялось. И только когда союз между морской и земной жизнью был заключён, деревня могла жить спокойно. Свет лампы шелохнулся. По стене забегали тени. — Игнатий же, узнав все подробности, подкараулил твою прапра… бабушку, когда она шла к воде с дарами. Он схватил ее, запер и объявил людям: «Смотрите! Ваше морское божество бессильно перед крестом! Я отнял у него невесту! Теперь ваша судьба — в моих руках и руках Господа!» Люди, испугавшись бед, сначала не поверили ему, но со временем, когда море было спокойно, а храм божий открывал двери каждому входящему — привыкли. Вот только Игнатий не учел, что море будет искать свою жену. Оно обиделось и перестало понимать правила. Договор был нарушен. Дар украден. Оно ждало, но вместо невесты к воде приходили рыбаки с сетями и священники с молитвами. И тогда оно начало… напоминать. Штормами. Неудачными ловлями. Людская же логика проста: раз беда, значит, божество гневается. А Игнатий уже был тут как тут с объяснением: «Море требует жертву! Ту самую девушку, что вы ему обещали! Но теперь — не как союзницу. Как искупление за ваш языческий грех!» — Но что же тогда… — хотела спросить Кира, но батюшка продолжал. — Так родился новый, страшный ритуал. Игнатий внушил всем, что твой род проклят и поддерживается дьяволом, и только ваша смерть сможет успокоить море. Твоя бабушка… она была уже продуктом этой лжи. Её воспитали на сказке об «ужасной невесте, которую надо отдать». Её семья платила церкви, чтобы ту оставили в покое, поэтому и замуж отдавать за незнакомого не хотели. А когда шторма стали невыносимы, старейшины и новый батюшка (уже наследник системы Игнатия) пришли к ней с приговором. «Иди и искупи вину своего рода». Она пошла, думая, что спасает вас. А на деле… её смерть стала лишь очередным взносом в копилку страха, которым церковь держала деревню. — Значит… Ни я, ни моя бабушка, ни другие девушки в моей семье уже не были невестами? — голос Киры дрогнул от облегчения и новой, леденящей ярости. — Ты — последняя метка. Последняя девушка в роду, на которую можно указать пальцем и сказать: «Вот корень всех бед!» Ты — удобное объяснение для неудач, для шторма, для смерти моряков. Чтобы люди не задавали вопросов о прогнивших сетях, о невежестве шкиперов, о своей собственной трусости. Чтобы они шли в церковь, ставили свечи и платили за спокойствие, которого на самом деле можно было бы добиться, просто вернув морю его старый, честный дар. Он потупил взгляд. — Я не признаю учений наследников Игнатия, но и сам переписать мир не могу. Мои двери открыты для всех, и я правда хочу нести глас божий. Будешь ли ты его слушать или нет, это только твой выбор и твое право. Любовь к Богу не должна быть построена на страхе и смерти. В подвале повисла тишина, густая, как смола. — Записи Игнатия… это не священные тексты. Это бухгалтерская книга. Список девушек из твоего рода. И сумма, которую их семьи платили, чтобы отсрочить «судьбу». А когда платить становилось нечем или море слишком бушевало… в списке появлялась отметка о «возвращении». Как у твоей бабушки. Тебя в этот список внесли в день твоего рождения, Кира. С пометкой «наблюдать». Твоя мать сбежала, сорвав их план. А ты… ты вернулась. И море, которое столетие ждёт не смерти, а разговора, увидев в тебе черты той самой, первой обманутой хранительницы, решило… напомнить о себе. Так, как оно умеет. Кира взглянула на лист и увидела в нем имена своей бабушки, матери, а в самом низу страницы, дрожащим, словно от холода, почерком, написанное простым карандашом — своё. — Так что же нам делать? — наконец выдохнул Сима. — Если не вести её к воде… — Вернуть ему то, что у него украли, — тихо сказал батюшка. — Но как… Я не знаю. Этого не знал даже Игнатий. Он лишь знал, как запугать. Как управлять. А как исправить — боялся даже думать. — А мой платок… — начала Кира, доставая из кармана кусок ткани. — Он лишь хорошая подделка, созданная по воспоминаниям былых времён. Море, должно быть, увидело его на запястье Серафима и… узнало почерк, но не почувствовало души. Оно вспомнило старую боль. Как человек, которому показывают фотографию украденной когда-то любви. — И как нам найти настоящий платок? — поинтересовался Сима. — Игнатий забрал его как трофей, но после начал бояться. Видел в этих волнах вышивки свою погибель на дне. И сам решил избавиться от него. Говорят, он его лишь спрятал, чтобы оно не досталось морю. Может, в его записях есть информация об этом. Я не знаю. Это всё, чем я могу вам помочь. Он вздохнул и поднялся с бочки. — А теперь уходите. И если решитесь искать этот платок… Помните, что вы идете не на войну, а на первую за столько лет честную встречу. Вам нужно вернуть доверие. Он сделал шаг назад, растворяясь в тени за кольцом света от лампы, словно отпуская их в свободное плавание. Его роль была сыграна. Сима взял Киру за локоть. Его пальцы были тёплыми и твёрдыми, словно якорь в этом море леденящих откровений. — Пошли. Этого достаточно, чтобы знать, куда копать.