Глава 14.

      — И куда мы пойдем? — крикнула Кира, стараясь перекричать дождь, вновь обрушившийся на них, как только они покинули церковный двор. Она спрятала все записи под курткой, чтобы те не промокли. Сима шел впереди, сгорбившись против ветра, бурча что-то себе под нос и размахиваясь свободной рукой, будто отгоняя невидимых врагов или отгоняя ненужные мысли. — Я ничего не слышу! — взволнованно лепетала девушка, поравнявшись с ним. — Я говорю, — обернулся парень. Его лицо в тусклом свете уличного фонаря было мокрым и напряжённым. — Что теперь нам нужно найти место, где спрятан платок, у тебя есть идеи? — Кира, чувствуя, как холод проникает под одежду, лишь безнадежно покачала головой. — Может, снилось тебе что, знаки какие были? Образы? Ощущения? — Нет, — снова ответила она. — Снится мне всегда один и тот же сон. Мужчина в воде. Вода. И чувство… Чего-то высокого. Словно иногда я смотрю на себя сверху вниз. — Не то, — резюмировал Сима с усталой констатацией факта. — Нам нужно что-то большее. Он вдруг остановился, и едва не налетела на него. Задумался. Вода с его капюшона медленно стекала на переносицу, попадая в рот, из-за чего он, морщась, постоянно стряхивал ее ладонью. — Давай вернёмся ко мне, — твердо заявила она, хватая его за рукав. Ее пальцы со всей силы сжали мокрую ткань, будто она хотела высечь свою злость на его куртке. — Нечего делать под этим дождем. Расспроси дедушку, пересчитаем дневник, посмотрим на записи под другим углом. Серафим позволил ей взять себя под руку и, не сопротивляясь, направился к дому Евсея. Их шаги, заглушаемые шумом дождя, вдруг стали тяжёлые и неуверенные, будто каждый из них нес непомерный груз только что услышанного. Дверь доброжелательно скрипнула, когда они вошли внутрь, словно дом с облегчением принял уставших путников. Возле плиты, окутанная паром кастрюли, показалась спина дедушки. Он не обернулся, лишь замолк на полуслове старой, бессвязной песни, которую обычно напевал, когда нервничал. — Как ваша вылазка? — поинтересовался он. Кира, на ходу снимая с себя одежду, зашла на кухню и, ещё не отдышавшись, выпалила всё, что узнала. Слова путались, она сама себя перебивала, то возвращаясь к началу, то вновь добавляя новые факты истории, тыкала пальцем в воздух, словно указывая на конкретные строки или изображения, видимые лишь ей самой. Евсей стоял неподвижно, лишь рука его, всё это время державшая ложку, медленно опустилась, и ложка с тихим звоном упала в кастрюлю. — …И в этих записях, — Кира, наконец, положила на стол мятые, но целые листы. — Всё это время были наши имена. — Жаль… — с особой грустью вздохнул Евсей. И это слово повисло в воздухе. — Жаль, я не знал этого раньше. Тогда, может быть… — он с тоской посмотрел на волны и сжал кулаки. — Я так и знал, что здесь что-то нечисто… Но позволил этому страху поселиться во мне. Было проще винить судьбу, чем искать подвох в словах людей, носивших крест… — Дедуля, — ласково позвала она, обхватывая его дрожащие руки своими ледяными пальцами. — Всё это не приговор, не проклятие и не твоя вина. Теперь мы знаем, с чем имеем дело, знаем, как с этим бороться и как всё исправить. Мы почтим память бабушки, моей мамы и всех, кто умер из-за злого умысла Игнатия. — Нам нужно лишь знать, где мог быть спрятан платок, — вступил Серафим. Он стоял в дверном проёме всё ещё мокрый, словно боясь оказаться названным гостем. — Я не знаю, — дедушка вдруг стал очень уставшим, его тело обмякло, а голова опустилась на руки. С помощью Киры он сел за стол и какое-то время молча сидел, разглядывая сквозь пальцы рукописи. Указательным пальцем он провёл по имени своей жены. Таниша. Оно было выведено так аккуратно, так скромно, словно и вовсе не подразумевало смерть. — Она… Она правда верила в эту сказку, — сказал он, словно обращаясь к своему прошлому. — Она хотела всех спасти, быть частью этой красивой, придуманной легенды… А я… Просто позволил ей стать их жертвой. И добровольно отправил на смерть. — Она была лишь жертвой обстоятельств. Жертвой Игнатия и его наследников, — Кира присела возле него на колени. — Он хотел забрать у нас самое дорогое — память. Но сколько бы ты ни сжигал книг, в семье прямо в нашей крови, в ДНК всё ещё течёт правда, и мы можем её найти. Подумай. Не о том, к чему это привело. О том, что было раньше. Где могло быть то место? Где спрятали единственное, чего желало море? Евсей покачал головой. — Я думаю, — прошептал он. — Раз эти девушки, невесты, всё это время жили где-то, значит, всё ещё может стоять их дом. А для Игнатия, человека, ненавидящего всё, что было связано с ним, было особой усладой разрушить семейное гнёздышко. Думаю, нужно найти хижину или пещеру, в которой всё это время жили невесты. Она должна быть у самого моря, там, где никто бы не подумал их искать. Где море и стены, и крыша, и пол. Сима молча подошёл и поставил на стол кружку с водой, стоявшую возле плиты. В дрожащей воде вдруг отразился свет от лампы. — Вы могли бы знать… Где эта хижина? Хоть намёк. Старая страшилка. Песня вашей жены. Хоть что-нибудь? Дед снова взялся за бумаги. Он внимательно изучил все имена, суммы денег, что с каждым десятилетием увеличивались в несколько раз, рисунки с изображением языческих символов и знаков. Он перебирал их медленно, словно они были его второй кожей, вчитывался не в слова, а в линии, пробелы между строк, кляксы, оставленные по ошибке, в дрожащие буквы. — Место… — прошептал он, переворачивая листы, и замер. Кира и Сима переглянулись. Он едва дрогнул пальцами здоровой руки, поднял бровь. В его взгляде читалось: «Не трогай, пусть он идёт своим путем». Кира в ответ лишь чуть кивнула и затаила дыхание. — Дай сюда свою косынку. — неожиданно скомандовал Евсей, протягивая руку ладонью вверх, продолжая смотреть в листы. Кира вздрогнула и, найдя глазами брошенную куртку, пошарила в карманах, извлекая белый, уже безнадежно мятый платок. Тот развернул ткань на столе, рядом с бумагами. Долго, почти гипнотически водил пальцем по вышитым узорам, сопоставляя их извивы с линиями на бумаге. Потом его палец — грязный от угольной пыли и старой земли — замер на одном узоре. Несколько изогнутых, острых линий, пересекающихся в одной точке. На ткани они отливали мокрой синевой, на бумаге были прочерчены чёрным графитом так уверенно, что бумага порвалась. — Смотрите, — его голос стал сухим. — Один в один. Серафим наклонился, заглядывая ему через плечо. — Похоже на горный хребет. Только на материке вряд ли встретишь что-то подобное. — Гора? — переспросила Кира, подбираясь ближе на коленях. — Позвольте, — Сима бережно взял косынку из рук старика и подошёл к самому дальнему окну, что граничило с комнатой Киры. Он поднял ткань против стекла, за которым бушевала чёрная, неразличимая масса ночи и воды. Он вглядывался сквозь вышивку, будто пытался наложить её узор на невидимый ландшафт за окном. В комнате воцарилась тишина, настолько полная, что слышно было, как потрескивает от напряжения лампочка в люстре и как с крыши за окном срывается тяжёлая капля. — Эта форма… — наконец произнёс Сима, не оборачиваясь. — Я её знаю. Мы, моряки, её знаем все. Её силуэт виден за милю, и все шкиперы дают ей крюк. Рифы под ней — словно ножи, ни один корабль не проплывет. — Его голос звучал ровно, профессионально. — У нас она называется «Гребень Морской Девы». — Гребень чего? — Кира поднялась, подходя к нему. — Морской Девы, — повторил он, наконец опуская руку с платком и поворачиваясь к ним. — Нас часто старшие пугали, что в море водятся сирены, а у подножия этой горы, похожей на гребень, они как раз и обитают. На самом деле там места просто опасные, рифов много, да и скалы острые из воды торчат, поэтому плавать возле нее опасно, но легенда была красивая. Думаю, чтобы что-то спрятать, лучшего места и не найти. — Гребень Морской Девы, — прошептала Кира, и слова эти повисли в воздухе, обретая вес и плоть. Они пахли солью, водорослями и древним, неподвижным страхом. Евсей поднял на неё глаза. В них не было паники. Была та же твёрдая, выстраданная ясность, что вела его когда-то по берегу за руку с любимой. — Значит, туда, — тихо сказал он. — Если Игнатий спрятал это там, значит, был уверен, что могилы надежнее нет. Он охранял свою тайну не замком. Самим морем. И тем, что ни одна живая душа… ни одна нормальная живая душа… не сунется в это гиблое место добровольно. Евсей поднял на неё глаза. В них не было паники. Была та же твёрдая, выстраданная ясность, что вела его когда-то по берегу за руку с любимой. Молчание длилось недолго. Его разорвал скрип отодвигаемого стула. Сима подошёл к столу. — Значит, идём. Прямо сейчас, — объявил он. Делать в этой комнате больше нечего. Ждать у моря погоды — дело гиблое. Любая минута промедления отдавала их на растерзание собственным сомнениям. — Нам нужен трос. Длинный, крепкий. Или хорошая верёвка на всякий случай. Фонари, которым не страшен дождь. Нож, — он перечислял, глядя в пространство за окном, мысленно проверяя снаряжение. — У меня в сарае есть старый ялик, — тут же, без колебаний, отозвался Евсей. Казалось, решимость Симы вытянула и его из трясины отчаяния. — Вёсла целы. И трос для якоря найдётся. — Ялик не пройдёт через скалы, — Сима покачал головой. — До «Гребня» нужно идти по воде, но к самой скале — вдоль скал, по камням. Пешком. В лучшем случае — вплавь на последних метрах. Он посмотрел на Киру, оценивая не её, а выносливость. В его глазах промелькнула неуверенность. В это мгновение ему показалось, он понял, что чувствовал Евсей, когда держал в последний раз Танишу за руку. — Я поплыву, — сказала она просто. В её голосе не было страха. Было то же леденистое понимание неизбежности, что и у него. — Если нужно будет. Дедушка поднялся, его суставы хрустнули. Он подошёл к Кире и по-отцовски приложил ладонь к ее щеке. — Дочка, будь осторожна. Я знаю, что у меня нет полномочий уговаривать тебя остаться… Но я не хочу потерять и тебя. Кира молча кивнула, сдерживая напряжение. Казалось, она вот-вот расплачется от осознания принятого ей решения. Его она точно считала правильным. — Тогда соберём, что можно на суше. Спички в жестяной коробке. Сухари, чтобы силы не покинули. — Он уже двигался к буфету, и в его спине вдруг проглядывала не старческая сгорбленность, а собранность солдата, готовящегося к последнему походу. — Я схожу домой, — сказал Сима. — Возьму свой нож, фонарь, сигнальные ракеты на всякий случай. И… — он запнулся, глядя на Евсея. — Если что… мои бабушка и… — Я скажу, что ты был здесь до утра и ушёл в море на разведку, если что, — коротко кивнул старик. Ложь была горькой, но необходимой, и они все это понимали. — Теперь иди. Быстрее. Возвращайся до рассвета. Пока деревня спит. Будем надеяться, что погода уляжется. И не забудь поесть! На голодный желудок вам горы не сломить! Сима кивнул, и через мгновение дверь захлопнулась за ним, впустив внутрь короткий, ледяной порыв ветра и звук удаляющихся быстрых шагов. Кира и дед остались одни во внезапно оглушительной тишине. Звуки их движений — стук жестяной коробки, шорох холщового мешка — казались невероятно громкими. — Дедуль, — тихо сказала Кира, помогая ему набивать мешок твёрдым, как камень, хлебом, бинтами и аптечкой первой необходимости. — А что, если мы… не найдём? Он остановился и посмотрел на неё. — Тогда хоть мы будем знать, что искали не там, где все. А там, где должна быть правда. И это уже не будет поражением. Это будет… другой вопрос. К которому мы будем готовы. Он положил ей в руки маленький, заточенный в кожаную оправу, компас. Стрелка дрогнула, указывая на север. — Возьми. Море у «Гребня» сбивает с толку. Оно может заставить забыть, где берег. Эта штука — нет. Она точно будет помнить. Кира сжала холодный металл в ладони. За окном, в разрыве туч, на миг блеснула луна. Она серебрила гребни далёких волн и очерчивала на горизонте зловещий зубчатый силуэт, похожий на гигантский гребень, вонзенный в хребет мира. Они собирались в молчании, и каждая вещь в рюкзаке ложилась со смыслом: не просто снаряжение, а слова для диалога с морем, который они собирались начать на рассвете.