Глава 15.

      Кира стояла на пороге, экипированная всем необходимым: плотные брюки, заправленные в тяжёлые берцы, что удалось найти в сарае, кофта с длинными рукавами, плотно прилегающая к телу, и ветровка на случай, если будет холодно. На её плечи давил походный рюкзак, по бокам которого торчали бутылки с водой. Он впивался лямками в кожу, напоминая, что обратной дороги может и не быть. Тело отзывалось ноющей тяжестью на каждое движение. Она была полна решимости и желания закончить череду страданий своей семьи и показать всем, что каждый достоин жить свою жизнь. Дедушка, положив руку ей на плечо, смотрел за горизонт. Ладонь его была шершавой, тёплой и невероятно тяжёлой, будто в ней был спрессован весь вес его прожитых лет и боли. Она чувствовала, как поднималась его грудь, как воздух стремительным потоком выходил из лёгких, чувствовала биение его сердца. В этом прерывистом дыхании клокотал невысказанный страх и гордость. И эти звуки были намного ценнее слов. Дождь на время перестал, оставив после себя лишь тяжёлые тучи, свисающие с неба, словно потолок на чердаке. Мир казался вымытым до блеска и звенящим от напряжения. В воздух ударил принесённый ветром резкий солёный запах — запах отлива, холодного песка, обнажённых ракушек и чего-то медного, предгрозового. Она знала, что море ждёт её там, на гребне Морской Девы. Издалека, разрезая утреннюю муть, показалась белобрысая голова Симы. Он не бежал, а двигался той особой, моряцкой походкой, когда ноги вязнут в неустойчивой почве, а корпус держится ровно, стараясь не подскользнуться на влажных камнях. Парень был одет как солдат или пеший турист: камуфляжные штаны, тёмно-синяя футболка, тяжёлые сапоги, в которых он, казалось, и родился. В его движениях чувствовалось скошенное, звериное внимание ко всему вокруг — к камням под ногами, к крикам птиц, к выражению её лица. А может, он просто боялся, что море может отнять у него кого-то ещё… — Похоже на наши похороны, — хрипло поздоровался он, протягивая руку, украшенную мозолями и свежими мелкими царапинами, Евсею. — Ты же вернёшься, — не спросил, а приказал старик, отвечая на рукопожатие так крепко, что кости хрустнули. Сима коротко кивнул, не в силах солгать прямым взглядом, и повернулся к Кире. — Идём? — Идём. Солнце медленно вставало из-за горизонта, лишь беспомощно золотя края свинцовых туч. Крики чаек эхом раздавались в воздухе и висели в нём колючими, тревожными кольцами. Какое-то время они шли молча, сначала по твёрдой земле двора, потом по мокрой, скользкой траве спуска, потом — по первой, ещё тёплой от недавнего песка, гальке. Они не знали, с чего начать, и нужны ли слова вообще. В молчании между ними тонули все ненужные фразы. Они ещё не знали, с чего начать. Но уже понимали — главные слова им предстоит сказать не друг другу. А тому, чьё дыхание они уже чувствовали спиной — старому, обиженному морю. Огромная скала нависала над ними, поглощая пространство. Её чёрный, отполированный веками бок не отражал свет, словно был провалом в реальности. Громкие удары волн о подножье казались биением чудовищного сердца, и каждый удар отдавался в земле под их ногами сокрушительным гулом. Сима, который, казалось, проворачивал это уже множество раз, ощупывал камни, стараясь найти наиболее устойчивые платформы: камень мог быть крепким, но покрытым невидимой плёнкой морской слизи. Дойти до подножья Гребня было несложно, они сделали это ещё до того, как солнце поднялось в зенит, но вот подняться наверх и найти пещеру казалось чем-то невыполнимым. Как карабкаться по позвоночнику спящего гиганта. Кира, для которой мир раньше делился на твёрдую землю и воду, теперь втискивала пальцы в леденящие щели, повторяя движения парня. Каждое его указание — «пяткой дави сюда», «не смотри вниз» — она ловила, как спасательный круг, словно от этого и правда зависела не одна жизнь. Она коснулась чёрной скалы, пытаясь понять, что же хочет нащупать Сима, и под пальцами камень вдруг отозвался странной, едва уловимой пульсацией, как живая плоть под тонкой коркой струпьев. И тогда она услышала голос. — Иди ко мне. Она обернулась, и мир перевернулся. Под ногами не было камней. Была вода. Тёмная, тяжёлая, поднимающаяся до груди. А перед ней, рассекая толщу, словно оно было ему родной стихией, стоял тот самый мужчина. Волосы его не колыхались в воде, а тянулись за ним, как водоросли, а глаза были того же аквамаринового цвета, что и её платок. — Просто иди ко мне, — повторил он, делая шаг вперёд, и вода вокруг него не сопротивлялась, образуя тихий водоворот. Кира отрицательно покачала головой, пятясь назад. Она ответила ему впервые. Дно под ногами было илистым и засасывающим. — Прости меня! — выкрикнула она, и голос под водой звучал хрипло и чуждо. — Мы всё исправим! Мы вернём! — Пожалуйста, — его лицо исказила гримаса боли. — Иди ко мне. Мне так одиноко. — На его щеках, смешиваясь с солёной водой, блеснули слезы, но были ли они его — или самой морской пучины? — Кира! — голос пробился сквозь толщу воды, как луч сквозь тучи. Мир задрожал, закачался. — Кираз! Она моргнула, и холодная тяжесть воды сменилась жёстким давлением камней. Она лежала на земле, а её тело сотрясалось от яростных толчков. Сима держал её, вцепившись в плечи, лицо его было белым от гнева и непрожитого страха. — Ты в норме? Говори! Ты меня слышишь? — Что… Что произошло? — Ты сорвалась. Повисла на одной руке, как тряпка, а потом просто обмякла и повисла. Я еле удержал. А потом лежала без сознания. Дышала, но не просыпалась. — Долго? — Целую вечность, — его голос сорвался. — Около часа. Я думал… — Он не договорил, стиснув зубы. Кира коснулась рукой лба. Голова гудела, будто в ней отдавался тот самый гул прибоя. Она была мокрой — не от моря, а от холодного, обжигающего пота. — Что там было? — спросил он, не отпуская её взгляда, выискивая в зрачках остатки того мира. — Где? — В твоём видении. Ты стонала. Шептала «прости». Там точно было что-то. — Он… просто звал меня и всё. Просил подойти. Я не знаю. Сима медленно выдохнул. — Как думаешь, это может повториться? — Да, — прошептала она, и её собственный голос показался ей слабым и потерянным. — Мне кажется, чем мы ближе к цели, тем громче он… оно… пытается до меня докричаться. Словно мы ступаем на его территорию. Она попыталась опереться на скалу, но ноги подкосились. Сима поддержал её под локоть. — Ты сможешь идти? — В его голосе не было нетерпения, только холодная оценка рисков. — Или останешься здесь, пока я не найду пещеру? Я вернусь за тобой позже. — Нет! — Она вцепилась в его руку так, что её ногти впились в кожу его запястья. — Не бросай меня. Не оставляй одну с ним. — Он посмотрел на её пальцы, потом медленно, с невероятным усилием, расслабил своё напряжение. — Ладно, — выдохнул он. — Значит, устроим небольшой привал. Попей воды. И съешь что-нибудь. Ты вся дрожишь. А потом… потом мы найдём эту чёртову пещеру вместе. И посмотрим, что оно там такое страшное спрятало, что даже духам покоя не даёт. Он говорил о духах, но его взгляд был устремлен не на скалу, а на море внизу — тёмное, бездонное, хранящее в себе ответ, который, быть может, им совсем не хотелось услышать. — Я знаю, что оно не даст мне упасть, — вдруг заговорила Кира, её голос прозвучал тихо, но с той непоколебимой уверенностью, что бывает у людей, узревших истину. Серафим, жевавший сухарь, замер. Он смотрел на неё с удивлением, с медленно нарастающим, леденящим ужасом. Он видел это выражение лица раньше. На палубе корабля, когда Русик перед гибелью улыбнулся волнам и сказал: «Смотри, мать зовёт». — Оно хочет помочь, ему тоже страшно и… одиноко. — Одиноко? — Сима выплюнул слово, как отравленный кусок. — Это не «оно», Кира. Это вода, камень и смерть. У них нет чувств. И их одиночество топит людей. — Это не повод подвергать тебя опасности, — его голос стал низким и опасным, как рокот прибоя перед штормом. — Что бы было, если бы я не привязал к тебе верёвку? Ты бы сейчас лежала внизу, разбитая, а не плакала тут о его одиночестве. — Он не дал бы мне упасть, — повторила она, и в её взгляде, устремлённом прямо на него, было невыносимое спокойствие. Вызов всему его опыту, всей его моряцкой логике. Этот взгляд сорвал с него все тормоза. — Конечно! — он резко встал, и эхо ударило по скалам. — Зачем нам думать о безопасности, ведь тебе приснился мужик, который обязательно тебя спасёт! Зачем нам верёвки, крючья, здравый смысл? Зачем тогда мы пошли сюда вместе? Столько собирались, готовились? Всё же так просто! Может, море тебе ещё и скалу раздвинет? Найдёт пещеру? Может, ты там ещё жить останешься, раз уж вы такие друзья? — Его слова били, как молотом, каждое — точнее предыдущего. Голос дрожал не от злости, а от беспомощной ярости, и отражался от гладкой поверхности скалы, умножаясь, превращаясь в хор невидимых обвинителей. Кира молча отвернула голову, сжавшись в комок. Её плечи затряслись, но звука не было — слёзы текли беззвучно, впитываясь в ткань куртки. Тишина после его взрыва была страшнее крика. Сима задохнулся, словно сам наглотался солёной воды. Гнев испарился, оставив после себя язвительное, горькое чувство вины. — Прости… — прошептал он, и это слово повисло в воздухе жалким и ненужным. — Я… Я не хотел… _ Он потянулся, чтобы коснуться её плеча, но рука замерла в сантиметре от ткани, будто боялась обжечься. И замолк. Море внизу, словно услышав его, ответило долгим, протяжным завыванием. Оно поднималось по скале, облизывая камни ледяным языком. Они поднялись лишь на первый выступ этого каменного чудовища. А впереди, извиваясь, как хребет дохлого дракона, уходили ещё десятки таких же — острых, коварных, напитанных вековой сыростью и отчаянием скал. И где-то там, в самом сердце этого кошмара, должна была быть пещера или дом, где невесты приносили жертву морю. — Я просто боюсь… — его голос сорвался, стал тихим и разбитым, каким она его ещё не слышала. Он не смотрел на неё, уставившись в камень под ногами. — Я боюсь, что оно… море… заберёт тебя так же, как забрало моего отца, как всех моих товарищей, капитана… Просто… утащит в глубину, и я даже тела не найду, чтобы похоронить. Я пошёл сюда только из-за этого. Чтобы быть между тобой и водой. Чтобы в этот раз… в этот раз успеть. И делаю всё это тоже. И злюсь… Потому что смотрю на тебя и уже вижу, как ты отдаляешься. Там, внутри. Туда, где я за тобой не успею. Вместо ответа Кира медленно, преодолевая обиду и боль, придвинулась. Она не обняла его. Она просто положила голову ему на плечо, уткнувшись лбом в жёсткую ткань его куртки. И тихо, судорожно, наконец позволив себе слабость, заплакала. От страха, который был теперь общим. И от того, что в этом ледяном, враждебном мире её единственной твёрдой опорой был он — такой же напуганный, злой и упрямо стоящий между ней и бездной. Он не обнял её в ответ сразу. Сначала его рука опустилась на её спину, просто легла. Потом пальцы вцепились в ткань её рюкзака, сжимая её так, будто хотели пригвоздить к месту, к этому камню, к жизни. И только тогда, когда её рыдания пошли на убыль, он притянул её крепче, закрыв глаза, и его щека прижалась к её мокрым от слёз волосам. Они сидели так, две души на спине каменного чудовища, а море внизу выло, и его вой был теперь не угрозой, а фоном для их хрупкого, выстраданного перемирия. Путь они продолжили не сразу. Повисла тяжёлая, неловкая пауза, будто после ссоры в тесной комнате. Какое-то время каждый мялся, по несколько раз бессмысленно перебирал вещи в своём рюкзаке, не в силах найти слова и жесты, чтобы снова стать командой. Сима первым нарушил молчание. Он размотал верёвку и протянул ей конец. — Я знаю, что оно может тебя защитить, — сказал он, и его голос был приглушённым, но твёрдым. — Но позволь и мне попробовать. Дай мне шанс сделать то же самое. Кира молча кивнула, и этот кивок был больше, чем согласие — это было доверие, возвращённое по крупицам. Она обвязала тугую, пропитанную морской солью верёвку вокруг талии, затянула узел так, чтобы он не давил. Она поднялась, и в этот момент в тёмной, отполированной до зеркального блеска поверхности скалы мелькнуло отражение. Не её. Женщины с распущенными волосами и печальной улыбкой. Лицо промелькнуло и растаяло так быстро, что не удалось разглядеть черты, но сердце ёкнуло знакомой, родовой болью. Таниша. Кира нервно сглотнула ком солёного воздуха и страха и шагнула за Серафимом, вплетаясь в верёвку, которая теперь связывала их не только физически. Дальше был не путь, а испытание на прочность костей и рассудка. Остальные скалы «Гребня» не были похожи на первую. Они были другими чудовищами. Одна — зубчатая, как пасть акулы, и им приходилось просачиваться между острыми выступами, оставляя на одежде клочья ткани и капли крови от мелких порезов. Другая — гладкая, как стекло, и наклонная. Они ползли по ней, цепляясь пальцами за микроскопические шероховатости, а верёвка между ними натягивалась, звеня от напряжения, живая нить над двухсотметровой пропастью, где внизу белела пена прибоя, похожая на слюну голодного зверя. Воздух здесь был другим — густым, насыщенным взвесью солёной водяной пыли. Дышать было тяжело. Всякий звук — их шаги, тяжёлое дыхание, стук сердца в ушах — поглощался этим вечным рокотом, становясь частью гимна одиночества и ярости, что пело море своим каменным берегам. Они не разговаривали. Каждое движение, каждый намёк на жест руки, каждый встревоженный взгляд через плечо — был целой фразой, понятной только им двоим. И вот, когда казалось, что этот каменный ад будет длиться вечно, между двумя сросшимися скальными исполинами открылся неожиданный просвет. Не просто расщелина. Маленький, невозможный здесь островок. Клочок золотистого, почти не тронутого ветром песка, зажатый в чёрных тисках камня. А на нём — сгорбленная, серая от времени и непогоды конструкция. Крыша давно провалилась, стены покосились, но в самом их изгибе, в том, как жалкие остатки балок цеплялись за скалу, угадывалось отчаянное, человеческое желание выжить. Создать дом там, где дома быть не может. Кира, замершая на узком выступе, вдруг резко вытянула руку, чуть не теряя равновесия. — Смотри! — её голос, сорвавшийся после долгого молчания, прозвучал хрипло и неестественно громко. Палец её дрожал, указывая вниз, в этот карман спокойствия среди всеобщего хаоса. — Там… Там что-то есть! Расстояние до домика было пропитано смертельной угрозой. Спустившись с другой стороны скалы, они оказались на узком, скользком выступе, прямо перед морской пучиной. Их отделяло всего несколько метров бушующей, пенной воды и гладкая, чёрная, как обсидиан, поверхность скального хребта, на которую даже мох не смел цепляться. — Нужно плыть! — заявила Кира, сбрасывая с плеч давящую тяжесть рюкзака. Её движения были резкими, почти истеричными от нетерпения. Она уже тянула молнию на куртке. — Нет. — Словно стальная ловушка, сомкнулась рука Симы на её предплечье. — С ума сошла? Не зря здесь тонут корабли. Под водой — лес из острых скал. Тебя разрежет на ленты. Или швырнёт о камни. Это самоубийство. Идём по скале. — Это очень долго! — её голос взвизгнул, сорвавшись в крик отчаяния. — До хижины — рукой подать! Мы на скале будем ползти час или больше! Вдруг мы не успеем до захода солнца? Вдруг начнётся шторм и его смоет, как щепку? Вдруг кто-то нас уже видит и спешит сюда, чтобы всё испортить? — Плыть нельзя! — прорезал воздух его голос, низкий и окончательный, как приговор капитана. Он впился в неё взглядом, пытаясь передать весь леденящий ужас, который он видел в водоворотах «Гребня». — Тогда оставайся тут, — выдохнула она, вырывая руку, — или помоги мне их обойти. Но я иду. Серафим ещё какое-то время сжимал её руку, и в его пальцах боролись страх и понимание. Он чувствовал дрожь её кожи, её непоколебимую решимость, которая была страшнее любого шторма. А потом, без слов, сдавленно выдохнув, разжал пальцы. — Ладно. — Он говорил уже другим, быстрым, деловым тоном, маскируя панику действием. — Сложим вещи здесь. — Он указал на небольшое углубление, которое, по всей видимости, было выточено водой за тысячелетия. — Берём самое необходимое в непромокаемых пакетах и… Он не успел договорить. Кира уже оттолкнулась от края, её тело изогнулось в нелепом, отчаянном прыжке, будто она бросалась не в воду, а в объятия. — Кира, смотри куда…! — его крик утонул в оглушительном плеске. Голова Киры исчезла в чёрной, ледяной воде. Пузыри воздуха вырвались на поверхность и лопнули. Секунда. Сердце Симы замерло. Две. Он инстинктивно рванулся к верёвке. Три. Они тянулись вечностью. И тогда… Вода вокруг неё… замерла. Она отступила. Сначала медленно, нерешительно, как зверь, уступающий дорогу. Потом — быстрее, с тихим шипением и журчанием, обнажая мокрый, тёмный песок и скользкие от водорослей камни. Кира, сначала погружённая по грудь, коснулась ногой дна. Потом — второй. И вот она уже стояла по щиколотку в воде, которая продолжала отходить, словно гигантская завеса, открывая перед ней дорогу. Теперь перед ней лежал узкий, мокрый коридор — песок и камни. А по бокам, величественно и грозно, как стены мифического города, возвышались острые скалы. Море не исчезло. Оно стояло стеной, сверкая тёмной зеленью и белой пеной на гребнях, готовое в любую секунду обрушиться обратно. Кира сделала первый шаг. Потом второй. Она шла по земле спокойная и уверенная, будто это было не дно моря, а парковая аллея. Волосы её, мокрые, струились по спине тёмными водорослями. Сима, застывший на выступе, пребывал в полном, оглушающем шоке. Его разум отказывался верить. Это было невозможно. Противоестественно. Но он видел. Видел, как стихия расступилась по первому зову её шага. Охваченный леденящим благоговейным ужасом, он, двигаясь на автомате, быстро привязал к скале верёвку и стал спускаться. Его ноги дрожали, он ступал на обнажившееся дно с опаской смертника, входящего в святилище. Он догнал Киру, идущую впереди, и не мог отвести взгляда от водяных стен по сторонам. Он постоянно оглядывался, спина его горела от ожидания удара, сердце колотилось в горле. Он боялся, что море вот-вот захлопнется над ними, как гигантская ладонь, и отправит их на дно — уже навсегда. Вот они ступили на землю, нетронутую водой, и морские волны тут же с рокочущим вздохом сомкнулись за их спинами, запечатав отступление. Пространство превратилось в тупик, в каменный мешок со стенками из жидкой, сверкающей темноты. Воздух стал густым и тихим, заглушающим даже биение собственного сердца. Серафим вздрогнул от этого оглушительного безмолвия, нарушаемого лишь тихим шелестом воды за тонкой стеной. Его инстинкт кричал об опасности, о ловушке. Он обернулся, глядя на ту рябь, что отделяла их от мира, и ему почудилось в её мерцании тысячи глаз. Кира же даже не обернулась. Она уверенно шла вперёд по золотисто-серому песку, усеянному мелкими, идеально отполированными камушками — словно сама земля здесь состояла из слёз, оплаканных морем. Она шла, словно её ноги помнили эту дорогу, словно в такт её шагам бился древний, забытый ритм. Она не искала глазами. Она тянулась — всем нутром, каждой клеткой, пропитанной той же солью, что и эти камни — к низкому, тёмному проёму в скале, что зиял впереди. К тому самому обветшалому навесу, который теперь, вблизи, казался не хижиной, а вросшим в камень скелетом чего-то живого, когда-то согретого дыханием и надеждой. Ещё несколько шагов — и они оказались перед ним. Не было двери. Был лишь чёрный прямоугольник входа, из которого пахло сыростью, прелой соломой и чем-то сладковатым — как сухие, забытые полевые цветы. Свет сюда почти не проникал. Кира остановилась на пороге, и в этот миг её уверенность дрогнула. По спине пробежала дрожь. Это место знало её. Ждало. Она медленно подняла руку, коснулась пальцами грубой, шершавой поверхности косяка, почувствовала под подушечками выбоины, царапины — может, следы от ногтей той, что жила здесь до неё. — Здесь, — прошептала она, и шёпот её был так тих, что его едва не заглушил вечный гул за спиной. — Здесь оно и лежит. Сима подошёл вплотную, заглядывая в темноту. Его фонарь выхватил из мрака клочки былого: обломок глиняной кружки на земле, сгнившую до цвета пепла циновку, и в самом углу — грубый каменный выступ, похожий на алтарь или ложе. А на нём… Свет скользнул по чему-то, что не было камнем. По потускневшему, но всё ещё различимому пятну цвета. Голубого. Как её глаза. Как глубина в ясный день. Он не успел сделать шаг. Кира уже вошла внутрь, исчезнув в чёрном прямоугольнике. Сима, превозмогая ледяной ком в горле, шагнул за ней. Холод и тишина поглотили их. Снаружи, за тонкой стеной скалы, море продолжало дышать, но здесь его дыхание казалось лишь далёким сном. Здесь было царство пыли, тлена и той самой правды, ради которой они проделали этот путь.