Часть 17

Три дня. ‎ ‎Эти слова повисли в домике, когда пурга окончательно выдохлась, оставив после себя неестественную, призрачную тишину и сугробы по пояс. Ваня, изучавший заброшенный календарь на стене, произнёс их как приговор. Всего три дня до обещанной эвакуации. До джипов, которые должны были приехать на пустую, замерзшую базу. ‎ ‎Три дня, которые они могли не пережить. ‎ ‎Шесть человек смотрели друг на друга в тусклом свете заходящего за снежные тучи солнца. Исчезновение Марка и Сони стёрло последние следы паники. Осталось только холодное, кристаллизовавшееся понимание. Они не просто выживали. Они находились в желудке чего-то большого, что медленно их переваривало. И их время на исходе. ‎ ‎— Сигнальный патрон, — хрипло сказал Серёга, нарушая тишину. Он смотрел в окно, туда, где в сугробе лежал тот самый, бесполезный патрон Марка. — Он был последний. ‎ ‎— Не последний, — тихо возразил Ваня. Все повернулись к нему. Он сидел со своим блокнотом, на котором рядом со схемами тоннелей и странными символами был нарисован план базы. — В оружейной комнате. На планах нижнего уровня лаборатории. Там был склад средств активной обороны. Там могут быть патроны. И не только. ‎ ‎Егор медленно поднял голову. Глаза его были запавшими, но в них загорелся тот самый огонёк — последний, отчаянный. ‎ ‎— Вернуться туда? Вниз? ‎ ‎— Не обязательно так глубоко, — сказал Ваня, водя пальцем по своему чертежу. — У входа в технический сектор, перед основным коридором к лаборатории. Там была КПП. Запертая комната. По логике, ключи или код должны быть у старшего смены. Но дверь… — он посмотрел на Серёгу, — можно попробовать выбить. ‎ ‎Идея была безумием. Возвращаться в логово. Но это было безумие с целью. Не просто за едой или медикаментами. За оружием. За шансом подать сигнал. За возможностью… дать отпор. ‎ ‎— Оно знает, что мы здесь, — тихо сказала Катя, сжимая свою распухшую ногу. — Оно ждёт. Если мы пойдём туда, мы идём прямо к нему. ‎ ‎— Оно и так придёт сюда, — парировал Серёга. Его голос был плоским. — Через три дня, через день, через час. Разница лишь в том, будем ли мы сидеть и ждать, или попытаемся сделать хоть что-то, что может его ослепить, оглушить… или привлечь внимание снаружи. Взрыв, пожар — что угодно, что увидят с вертолёта. ‎ ‎Даша, слушавшая молча, вдруг подняла глаза. Она смотрела на Арину, неподвижную под одеялами, потом на Егора. ‎ ‎— Я помню… — её голос был тихим, но чётким. — В том первом подвале, где мы прятались. Перед тем как убежать в тоннели. На стене висела карта. И на ней… была не только схема. Там было написано: «Аварийный маяк. Штольня 7. Ручной запуск». ‎ ‎Все замерли. ‎ ‎— Маяк? — переспросил Егор. — Какой маяк? ‎ ‎— На случай обрушения или ЧП, чтобы спасатели могли найти вход в штольни с воздуха, — быстро сообразил Ваня. Его глаза загорелись. — Это идеально! Это не просто вспышка. Это повторяющийся сигнал! Радиомаяк или мощный проблесковый! ‎ ‎— И он в Штольне 7, — мрачно заключил Серёга. — До которой, если верить той же карте, надо было идти через половину подземного комплекса. Через его территорию. ‎ ‎Выбор стоял жестокий и простой. Два адреса. Две последние надежды, похороненные в недрах кошмара. ‎ ‎1. Оружейная (КПП на подходе к лаборатории). Ближе. Возможно, проще добраться. Цель: сигнальные патроны (вспышка), возможно, другое оружие для обороны. Риск: прямой путь в самое сердце территории существа. ‎2. Аварийный маяк (Штольня 7). Дальше. Глубоко. Цель: автоматический, долговременный сигнал бедствия, который может реально привести помощь. Риск: долгий путь по неизвестным тоннелям, полная неизвестность. ‎ ‎— Мы не можем разделиться, — сказала Катя. Шесть человек. Любая группа меньше трёх — самоубийство. Больше — оставит домик без защиты. ‎ ‎Решение висело в воздухе. Егор смотрел на Арину. Она не могла идти. Её нельзя было нести в бой — это сделало бы их беспомощными. Кто-то должен был остаться с ней. Защищать этот последний рубеж. ‎ ‎— Я остаюсь, — тихо сказала Даша. Все с удивлением посмотрели на неё. — С Ариной. И… с Катей, если её нога… — Она не договорила, но все поняли. Катя с её вывихом тоже была обузой в скоростном рейде. ‎ ‎Катя кивнула, без возражений. Её место было здесь, на «базе», организовывать то, что осталось. ‎ ‎— Тогда я, Егор и Ваня, — сказал Серёга. Три самых крепких (относительно) и знающих. Ваня — с картой в голове. Егор — с яростью отчаяния. Серёга — с последними остатками холодного расчёта. ‎ ‎— Маяк, — твёрдо сказал Егор. — Патроны — это разовая вспышка. Маяк может работать дни. Это наш единственный реальный шанс, что нас найдут, даже если… — он посмотрел на Арину, — даже если нас тут уже не будет. ‎ ‎Серёга после паузы кивнул. Логика была железной. Риск был чудовищно выше, но и награда — тоже. ‎ ‎Подготовка заняла остаток дня. Они собрали всё, что могло пригодиться: последние исправные фонари, нож Вани, монтировку, найденную в сенях. Передали Даше и Кате всё, что могло служить оружием в домике. Составили примитивный план: если они не вернутся через 12 часов, девушки должны баррикадироваться и ждать эвакуации, пытаясь любым способом подать сигнал из окна (зеркалом, огнём). ‎ ‎Перед уходом, в предрассветных сумерках, Егор опустился перед диваном. Арина смотрела на него ясными, слишком взрослыми глазами. ‎ ‎— Ты вернёшься? — спросила она просто. ‎—Я сделаю всё, чтобы вернуться, — ответил он, не солгав в этот раз. ‎Она кивнула и слабо улыбнулась. ‎—Ладно. Тогда иди. И принеси нам это спасение. Я тут… подожду. ‎ ‎Даша стояла рядом, её рука легла на плечо Арины. Она встретилась взглядом с Егором и просто кивнула. Никаких слов. Только обещание в глазах: «Я её сохраню». ‎ ‎Серёга прощался с Катей ещё более молчаливо. Он поправил ей одеяло на колене, их пальцы встретились на секунду. ‎ ‎— Не геройствуй, — тихо сказала она. — Просто… сделай что надо и возвращайся. ‎—Постараюсь, — буркнул он, отвернувшись, чтобы она не видела, что в его глазах не осталось уверенности. ‎ ‎И они ушли. Трое. В предрассветную, ледяную мглу, к чёрному пролому шахты, из которого когда-то вылезли, надеясь на спасение, а теперь добровольно шли обратно. В подземелье. На поиски последней искры надежды, спрятанной в самом чреве зверя. ‎ ‎Дверь домика №5 закрылась за ними с тихим щелчком. Внутри остались три девушки: одна с переломом позвоночника, другая — со сломанной волей, но нашедшей новый стержень, третья — с вывихнутой ногой и непоколебимым чувством долга. И снаружи — бескрайняя, молчаливая белизна снегов, хранящая в себе бездонную, древнюю тьму. ‎ ‎Опустившись в шахту, они попали в другой мир. Тишина здесь была иной — не ветреной, а гробовой, всасывающей звук. Воздух пах ржавчиной, пылью и тем сладковатым химическим запахом из лаборатории. Фонари выхватывали знакомые стены, обвалившиеся коммуникации, следы их же недавнего бегства. ‎ ‎Ваня шёл впереди, его блокнот со схемой был нарисован в памяти. Он вёл их не по широким коридорам, а по служебным тоннелям, отмеченным на схемах как «вентиляционные» и «дренажные». Путь был сложнее, дольше, но, по идее, безопаснее — в стороне от основных магистралей, где могло поджидать «оно». ‎ ‎Шли они в полной тишине, общаясь жестами. Каждый скрип, каждый шорох заставлял сердца биться чаще. Но ничего не происходило. Эта тишина была хуже любого звука. Она была игрой на нервах, проверкой на прочность. ‎ ‎Через два часа изнуряющего пути, уже глубоко под землёй, Ваня остановился у массивной, запертой двери с потухшим табло. Над ней потрескавшаяся табличка: «Сектор Гамма. Штольня 7. Вход по пропускам 3-й категории и выше». ‎ ‎— Здесь, — прошептал Ваня. — Дальше по прямой должен быть аварийный отсек с маяком. ‎ ‎Дверь не поддавалась. Серёга и Егор уперлись в неё плечами. Металл скрипел, ржавчина сыпалась, но засов внутри держался. ‎ ‎И в этот момент, из темноты коридора позади них, донёсся звук. ‎ ‎Не скрежет. Не рёв. Это был тихий, методичный, влажный шлёпок. Как будто что-то большое и мягкое делало один неторопливый шаг. Потом пауза. Потом ещё один шлёпок. Ближе. ‎ ‎Оно вышло на охоту. И оно знало, где они. ‎ ‎Серёга и Егор в панике удвоили усилия. С треском и скрежетом засов внутри сломался. Дверь подалась, и они ввалились в тёмное помещение, тут же завалив проход обломком бетонной плиты. ‎ ‎Комната была небольшой. На стене под стеклом, покрытым паутиной, мерцала старая, аварийная панель управления. И в центре её — ярко-красный тумблер под надписью «АВАРИЙНЫЙ МАЯК. ЗАПУСК». ‎ ‎Но их взгляды приковало не это. ‎ ‎В углу комнаты, прислонившись к стене, сидел человек. Вернее, то, что от него осталось. Костяк в лохмотьях формы с шевронами КГБ. В почерневших пальцах он сжимал старый пистолет Макарова. А на стене над ним, выцарапанное, судя по всему, тем же пистолетом, было одно слово, повторенное снова и снова, пока не кончились патроны или силы: ‎ ‎НЕБИТЬ ‎НЕБИТЬ ‎НЕБИТЬ ‎ ‎Это был не приказ. Это была мольба. Отчаянная, последняя команда самому себе, которую этот человек не смог выполнить. Он так и остался здесь, на страже, не в силах убить то, что нельзя убить пулей. ‎ ‎И в свете их фонарей они увидели, что скелет — не целый. Нижняя часть ребер и позвоночник были… расплавлены, превращены в странную, стекловидную массу, слившуюся с бетоном пола. ‎ ‎«Оно» не просто убивало. Оно ассимилировало. Поглощало. Делало частью места. ‎ ‎В этот момент с другой стороны заваленной двери раздался негромкий, влажный звук — будто к двери прикоснулось что-то огромное и липкое. И тихий, едва различимый шелест, похожий на шёпот высохших листьев, пополз по щелям: ‎ ‎«...вы-ы-ы-йдите... пора... кон-ец...» ‎ ‎Голос был нечеловеческим, собранным из скрежета и шипения, но в нём была чудовищная, гипнотическая убедительность. Он обещал не смерть, а прекращение. Конец страха. Конец борьбы. Облегчение. ‎ ‎Егор, Ваня и Серёга стояли, застыв, между скелетом, который не смог «небить», и красной кнопкой спасения, до которой нужно было сделать три шага. А с другой стороны двери дышало Небитьё, предлагающее свой, страшный покой. ‎ ‎Их отпуск подходил к концу. Оставалось сделать последний выбор. ‎