Часть 20

Рассвет был не милосердным, а равнодушным. Свинцовый свет пробился сквозь заиндевевшее стекло, осветив домик, похожий на лазарет после поражения. Казалось, даже воздух за ночь застыл, пропитанный горем и беззвучными криками. ‎ ‎Первой пошевелилась Арина. Она не спала. Просто лежала с открытыми глазами, чувствуя, как брат, сидящий на полу у дивана, время от времени вздрагивает во сне. Его рука всё ещё сжимала её пальцы. Осторожно, чтобы не разбудить его, она высвободила свою руку и приподнялась на локте. ‎ ‎В углу, под одеялом, не двигалась Катя. Даша сидела, прислонившись к стене рядом с ней, и дремала, но её сон был тревожным, веки подрагивали. Серёга стоял у окна в той же позе, что и ночью, будто и не двигался. Но теперь он не смотрел наружу. Его взгляд был устремлен внутрь, в пустоту, а в руках он медленно перебирал тот самый, оторвавшийся шнурок от ботинка. ‎ ‎Егор проснулся от её движения. Он открыл глаза, и на секунду в них мелькнуло обычное, утреннее непонимание — где я? Потом память накрыла тяжёлой, чёрной волной. Он увидел застывшую фигуру Серёги, свёрток в углу, который был Катей, и его лицо снова окаменело. Он потянулся к телефону в кармане, нажал кнопку. Мёртвый экран. Ни намёка на сеть. ‎ ‎— Ничего? — тихо спросила Арина. ‎Он покачал головой. ‎—Значит, может, и не услышали, — так же тихо сказала она, не как приговор, а как констатацию возможности. ‎ ‎В её голосе не было надежды или отчаяния. Была усталая ясность. Она приняла и эту вероятность. Егор посмотрел на сестру, и в нём что-то дрогнуло. Она, прикованная к дивану, казалось, справлялась лучше всех. ‎ ‎Внезапно в углу зашевелилось. Одеяло сползло. Катя села. Её лицо было опухшим от непролитых слёз, глаза красные и пустые. Она смотрела прямо перед собой, не видя никого. ‎—Воды, — хрипло произнесла она. ‎ ‎Даша вздрогнула и тут же вскочила, заторопилась к канистре с растопленным снегом. Она налила в кружку и поднесла Кате. Та взяла её дрожащими руками, сделала пару глотков, потом опустила кружку на колени и снова уставилась в стену. ‎—Нужно... нужно что-то делать, — сказала Даша, и её голос прозвучал неуверенно, будто она спрашивала разрешения на саму мысль о действии. ‎—Что? — раздался грубый, срывающийся голос Серёги. Он не оборачивался. — Ждать? Его уже нет. Ждать, пока оно придёт за следующим? ‎—Серёга, — тихо сказала Катя, всё так же глядя в стену. Её голос был безжизненным, но он остановил его. — Не надо. Просто... не надо. ‎ ‎Наступила тягостная пауза. Прежняя сеть взаимозависимости порвалась в самом важном месте. Катя, её эмоциональный центр, вышел из строя. Серёга был на грани срыва. Егор парализован виной. Только Даша и Арина, казалось, ещё держались на поверхности, но и они тонули. ‎ ‎— Еды нет, — наконец, чисто механически, произнесла Даша, беря на себя роль Кати. — Воды — полканистры. Дров — на день, если экономить. У Кати нога... опухоль не спадает. У Арины... — она посмотрела на неподвижные ноги под одеялом и не закончила. ‎ ‎Этот простой, страшный отчёт вернул их к реальности. Они могли умереть не от когтей чудовища, а от голода, холода и заражения крови здесь, в четырёх стенах. ‎ ‎— Административное здание, — вдруг сказал Егор. Все посмотрели на него. — Когда мы с Серёгой ходили... Марк говорил про консервы. На кухне уборщицы. Мы не дошли. — Он говорил, глядя на свои руки, избегая взглядов. — Там может быть еда. И... может, ещё аптечки. Для Кати. Для Арины. ‎ ‎— Ты с ума сошёл? — Даша вытаращила глаза. — После... после того, что случилось с Марком и Соней? Туда? ‎ ‎— Здесь мы сдохнем, — мрачно, но уже без истерики, констатировал Серёга, наконец оборачиваясь от окна. Его глаза были красными, но теперь в них горел знакомый, жёсткий огонёк — огонёк задачи. Пока есть задача, можно не думать. — Марк и Соня побежали в пургу, слепо. Сейчас день. Видимость есть. Мы знаем путь. От крыльца к крыльцу. — Он посмотрел на Егора. — Ты остаешься. ‎ ‎— Нет, — резко сказал Егор, поднимаясь. Его тело ныло, но вина гнала его вперёд. — Это я должен. Из-за меня... — он не закончил, но все поняли. Из-за его поездки. Из-за того, что он выжил, а Ваня — нет. ‎ ‎— Ты остаёшься, — повторил Серёга, и в его голосе прозвучала неоспоримая команда. — Здесь твоя сестра. И они, — он кивнул на Катю и Дашу. — Тебя здесь больше нужно. Я... я пойду один. Быстрее. Тише. ‎ ‎— Один? Это самоубийство! — воскликнула Даша. ‎—Вдвоём — шумнее, — отрезал Серёга. Он уже натягивал куртку, подбирал самое мощное, что оставалось из «оружия» — увесистую металлическую заточку от точильного станка, найденную в сенях. — Я быстро. Только еда и медикаменты. И... — он запнулся, глядя на Катю, но она не смотрела на него, — и назад. ‎ ‎Никто не стал спорить. У них не было сил. Это был не план, а жест отчаяния. Арина молча смотрела на брата, и в её взгляде читалась мольба: «Не отпускай его». Но она знала — и он знал — что иного выбора нет. ‎ ‎Серёга перед уходом подошёл к Кате. Она не подняла на него глаз. Он постоял секунду, потом положил на одеяло рядом с ней тот самый, грязный шнурок. Без слов. Просто оставил там, как последнюю, жуткую связующую нить с погибшим братом. ‎ ‎Затем он вышел, бесшумно закрыв за собой дверь. ‎ ‎В домике воцарилась тишина, ещё более гнетущая, чем когда он был внутри. Теперь они были полностью беззащитны. Один мужчина, две травмированные девушки и одна, пытающаяся держаться из последних сил. И призрак мальчика, чей шнурок лежал на одеяле, как обвинение. ‎ ‎Даша подошла к окну, стараясь разглядеть в слепящей белизне снега удаляющуюся фигуру Серёги. Егор встал на его пост у другого окна, сжимая в руках тот самый, бесполезный пистолет Макарова. Катя наконец подняла руку и взяла шнурок. Она сжала его в кулаке, прижала к груди и, наконец, тихо, беззвучно, задрожала всем телом. Слёз по-прежнему не было. Только сухая, беззвучная истерика горя, которое слишком велико, чтобы вылиться наружу. ‎ ‎Арина закрыла глаза, слушая, как завывает ветер снаружи. Она думала не о еде, не о спасителях. Она думала о Ване. О его умных глазах за очками, о том, как он всё систематизировал. Ей казалось, что если бы он был здесь, он бы нашёл выход. А теперь его не было. И выход, казалось, исчез вместе с ним. ‎ ‎А снаружи, в ослепительном, морозном безмолвии «Высокого Перевала», одинокая фигура Серёги, похожая на чёрную точку на белом листе, пробиралась от укрытия к укрытию, к административному зданию, за которым маячил чёрный пролом их старого убежища и скрытый вход в подземный ад. Он шёл не только за едой. Он шёл искупать вину. Или найти смерть. Или то, и другое одновременно. Но он шёл, потому что остановиться — значило сойти с ума прямо здесь, у всех на глазах. ‎