Кофе со сливками.

      — Я сделаю тебе кофе, — сказал он тихо. Голос звучал не столько как обещание, сколько как манящая загадка, у которой был лишь один ответ; не получив который… От одной этой перспективы его брови сдвинулись в негодовании, а глаза хищно поблёскивали в темноте ночи.       — Но сначала… — Он приблизился, по-прежнему не позволяя сомнениям брать верх, провёл пальцами по её шее: от ключицы (анатомически точно, будто знал карту) вверх по трахее, на едва ощутимое мгновение остановившись у подъязычной кости, а после — к подбородку, придерживая его, будто тот мог упасть. — Могу я после остаться подле? — буднично, но с нотками, что обычно звучали в его голосе при покупке сладостей — радости от чего-то ранее запретного.       Она не ответила сразу. Лёгкое движение головой, упёршееся в его пальцы и отпружинившее обратно, было знаком согласия без слов.       Его пальцы неумолимо вернулись к поискам, прикосновения становились решительнее, но всё же сдержанными, чтобы не пересечь тонкую грань. В каждом движении пряталась смесь жадности и осторожности, будто он протягивал невидимые нити, чтобы вплести её в свою жизнь навсегда — без прямых требований, без грубой силы, лишь через контроль и доверие, что она сама когда-то начала строить из череды случайностей.       Она снова вложила руки в его — не вырываясь, а приглашая и направляя его ладони дальше, позволяя им всё. В глазах Тамзи мелькнуло что-то новое. Он заметил, как в груди нарастало странное тепло, становящееся всё более неясным и пугающим для него самого.       Она хихикнула, тяжело поднимаясь и усаживаясь в позу лотоса, прервав тишину своей неожиданной шуткой:       — Знаешь, кофе — это, пожалуй, единственный напиток, который не предаст, даже если ты будешь слишком много к нему прикасаться. А единственный его недостаток — горечь, что под силу не всем.       — Тогда я буду осторожен, чтобы не разбить чашку, — ответил он, на мгновение потеряв контроль и выронив смешок от столь неожиданного выпада, но тут же собравшись и слегка подтолкнув девушку.       Они медленно сдвинулись вглубь кровати, где мягкий свет луны, пробивавшийся через занавеси, был единственным свидетелем и одновременно тем, что лишало их изолированности от остального мира. И всё же этого уединения оказалось достаточно, чтобы Тамзи позволил себе быть ближе, а не грубее, чем когда-либо прежде, как то бывало раньше. Прикосновения становились всё более нагретыми, а руки — менее скованными.       Она не отступала, подстраиваясь под ритм его движений, а в глазах её сверкал огонёк, который он видел уже не как угрозу, а как приглашение.       Точно ли он когда-то не ошибся, предположив, что она — реальная угроза?       Каждое движение было словно игра — игра, где соблазн и власть переплетались, и именно здесь, на грани сознательного и бессознательного, рождалось нечто, не поддававшееся ни манипуляциям, ни логике.       Постель приняла их двоих; ткань простыни холодно и мягко контрастировала с нарастающим жаром между ними. Тамзи не шёл дальше без её согласия — каждое движение, каждый жест были осторожны, словно он изучал не тело, а её внутренний мир, достойный уважения и трепета. Он обрисовывал контуром все чувствительные точки девушки, не прикасаясь к ним, но вызывая у неё неоднозначные ощущения.       В их касаниях не было принуждения — была лишь тонкая игра: он — хозяин ситуации, она — соучастница на грани доверия и вызова. Их дыхание смешалось, губы дрогнули в полуулыбке, и на миг казалось, будто стены комнаты растворились, оставив лишь их двоих и неясное будущее, которое начинало складываться из всех непростых моментов. При этом парню не мешало оценить привкус крови на её языке.       Он был хорошо знаком с этим привкусом, привкусом достаточно свежих повреждений слизистой. Последний раз он чувствовал это, когда на вылазке его украшение предательски зацепилось обо что-то, и губа надорвалась.       И в этот тонкий миг забытья, между вздохом и прикосновением — каждое из которых становилось всё смелее, ведь уже и девушка, забравшись под одежду, словно группа синхронных фигуристок, вырисовывала кончиками пальцев его спину, — Тамзи впервые почувствовал без слов и признаний, но ясно: в его сердце пробуждается нечто большее, чем просто желание иметь её. Это ощущение было пугающим и манящим одновременно, как новое правило в старой игре, где ставки стали неприятно высоки.       Он засмеялся тихо, но в его взгляде мелькнула холодная искра, когда он наклонился ближе и, проведя пальцем, собрал немного её слюны.       — Ты слишком спокойна, — сказал он, слегка дёрнув прядь, чтобы удержать её внимание. — Хорошо себя ведёшь, — добавил он, неаккуратно размазав жидкость по её губе и скуле, а во взгляде отчётливо читался обезумевший хищник, отчего эта похвала звучала почти как предупреждение.       Она почувствовала, как напряжение в комнате вновь нарастает. Тамзи не всегда умел контролировать свои импульсы, и в такие мгновения даже ласковое прикосновение превращалось в отчётливое заявление: «Ты — моя. И я могу сделать с тобой всё что Я захочу».       Он отстранился от её лица, но это не значило, что его дыхание перестало достигать девушки и обжигать кожу; напротив, он пропустил руку под её спину, а пальцы правой руки вошли в волосы, по-хозяйски прижавшись лицом к её животу, глубоко вдыхая и тяжело выдыхая, щекоча девушку потоками воздуха.       — Может, добавим в кофе сливок? — Голос был спокойным и констатирующим, но в конце таился маленький провокационный намёк. — Хочешь, я наполню твой кофе чем-то… более насыщенным? — почти неразличимо, на выдохе, добавил парень.       — Ну… почему бы и нет? — Её взгляд задержался на нём, чуть удивлённый. Сначала она не уловила подвоха. Сливки — просто сливки. Но потом, поразмыслив, она поняла, что сама вырыла себе эту яму, и за словами кроется нечто большее. От осознания этого она неловко улыбнулась, играя с мыслью, но смех её был ощутимо нервным. — Если хочешь, я согласна. Девушка знала, что выбора у неё нет. Она могла бы ему отказать, но закончилось бы это чем-то хорошим?       Хотя тело девушки, чей разум затуманивали возбуждение и желание «наполненности», явно было готово само наброситься на парня.       Он посмотрел на неё с многозначительной улыбкой, а затем приблизился, чтобы поцеловать, будто закрепляя это молчаливое соглашение, и прижался к девушке всем телом, которое она необъяснимо, незаметно для него, окончательно оголила.       Тело парня было покрыто старыми шрамами, о которых он не спешил рассказывать, а спрашивать — мало того что некрасиво, так ещё и неуместно. К тому же он всегда уводил разговор куда угодно, но никогда не отвечал на этот вопрос.       Да и руки парня девушка смогла рассмотреть только тогда, когда её допустили в круг «обязательных», то есть тех, с кобми нужно обходиться как с товарищем, чтобы не попрощаться с пригретым местом уборщика и не привлечь внимания в плохом ключе.       — Они тебе идут, — девушка провела ладонью по спине, собирая все ощутимые бороздки шрамов, параллельно поддаваясь телом движениям внутри неё. Секунда — и её ногти уже расцарапывали самые молодые шрамы, что отличались цветом и текстурой; шрамы, затянутые сравнительно тонкой плёнкой коллагена, которые со временем болели меньше, но всё равно доставляли дискомфорт, особенно при таком давлении.       Парень тяжело, чуть разочарованно выдохнул и протянул руку к своей форме, вытащив из рукава свою прялку. Всё же Август и правда учитывал удобство и практичность носителя при создании своих работ. Глаза парня мгновенно засветились, а комната на мгновение озарилась сиянием от трансформации орудия, которое, судя по разъярённо-холодному взгляду парня, будет направлено в её сторону.       — Дзинки Токусин, — он поднялся на ноги и проговорил имя прялки, которая уже обвивала конечности девушки и подняла её, используя карниз, крючки и тяжёлую мебель как крепления для нитей. Он сплёл в своём логове паутину, из которой ей в этой жизни не выбраться живой, по крайней мере без его на то дозволения.       Под потолком, она опять под потрепанным потолком, прямо как было написано на том клочке.       Он вертел ею, как тряпичной куклой, переворачивая, ставя в странные и порой откровенные позы. Пусть она и не находила ничего постыдного в наготе, но сейчас, когда движениями пальцев он заставлял нити танцевать по своему усмотрению, тем самым перемещая её тело в пространстве, — ей было нестерпимо неловко. Сообщить же об этом уже не представлялось возможным. Если за городом он мог просто бросить её, не беспокоясь о свидетелях, то в плотном поселении такой возможности не было. Потому сплетённые в канат нити туго затянулись у неё во рту, больно впиваясь и обжигая уголки губ при каждом движении.       Он давно научился читать её повседневный невербальный язык, и ему не потребовалось много времени, чтобы прочесть в её глазах, сказав её же словами: «Виновата, но это слишком. Слишком страшно».       И было страшно. Мысли путались, переплетаясь, словно нити, что её удерживали.       Эти же мысли вынуждали её пробовать разные уловки — то, что спасло вчера, подвело сегодня. Этот импульс, явно, был самой глупой идеей, на которую она могла пойти.       В таких случаях говорят: «Бес попутал».       В любой другой день он, не задумываясь, снова запер бы её, но сегодня слишком многое мешало ему быть «как обычно».       Единственное, во что сейчас можно было охотно поверить: попытка притвориться куском мяса больше не принесёт желанной безопасности. Пусть её и манили нотки вероятности, что он снова в это поверит. Он и гений, и идиот; если бы не его нарочитая «правильность», его планы раскрыл бы даже ребёнок — слишком многое складывалось «как бы случайно».       Случайно он брал выходные, когда что-то происходило. Случайно именно рядом с ним случались потенциально ужасные вещи.       Всё — случайно.       Ему невероятно везло, что окружающие в разговоре не сталкивались с этими случайностями.       Нити внезапно ослабли. Страх сменился непониманием, от которого кровь в жилах стыла куда сильнее, чем от ужаса, испытанного секунду назад. Её пазл сложился ещё несколько дней назад, в том липком от отчаяния помещении.       Она не знала, что он будет делать дальше. Если вчера знание пугало её до оцепенения, то сегодня его отсутствие вызывало дрожь.       Звук нитей, перетирающихся о пластиковые прутья, металлические крючки и трескающуюся краску на комоде, доставшемся от прошлого хозяина (как и фото, выпавшее из рамки и лежавшее теперь под поблёскивающим стеклом), — этот звук на мгновение вернул её к реальности.       В чувство же привело лишь лёгкое касание языком её клитора. Она ожидала чего угодно, но только не этого. Удивление вырвалось томным, глубоким вздохом, вслед за которым по венам побежали заряды желания.       — Кофе, оказывается, бывает не таким горьким, — со сдержанно-заигрывающей улыбкой заметил Кейнс, облизнувшись и припав губами к нежным местам, что сейчас сочились и тянулись тончайшими нитями от её кожи к его губам всякий раз, как он делал паузу и слегка отстранялся, обжигая слизистую своим напряжённым дыханием.       Волосы, которые юноша убрал в резинку, щекотали её бёдра, а выражение её лица выдавало глубочайшую растерянность, смешанную с вожделением и смущением, — ведь он продолжал над ней косвенно «издеваться», сковав руки за спиной и «усадив» в паутину нитей так, что она могла лишь наблюдать, как он входит во вкус, всё реже глядя ей в глаза с нотками триумфа.       Триумф, сменившийся вожделением, исчез, а его язык внутри — нет. Его руки жадно сжимали и царапали её бёдра. Секундная пауза; столкновение взглядов — и зубы парня впиваются во внутреннюю сторону бедра. Останется синяк. На вдохе, от неожиданного контраста, девушка выдаёт нечто вроде крика… Парень ощущался весьма опытным, особенно на её фоне.       Она всегда избегала близости. Возможностей было не то чтобы много в её жизни, но они определённо были. При большом желании можно было продать себя толстосуму и жить, ни в чём не нуждаясь, но она считала такой вариант грязным, потому отметала его буквально сразу, как и другие варианты, просто потому что они были «скучными».       Если так подумать, может, она искала именно этого…       Начавшую затягивать сознание пелену парень сорвал резким спуском девушки и обхватом руками её талии. Он не знал о её прошлом опыте, что сейчас задевало его эго, от чего он испытывал желание разорвать её на месте, ведь порченным вещам и людям — место подальше, этому его учили.       Но он уже решил для себя, что не может проиграть.       Блуждая по маршруту, выстроенному из точки «ребра», перевалочного пункта «талия» и зоны бёдер, он пристроился к её лону и, на секунду оторвав руку от маршрута, чтобы помочь себе, вошёл в неё, сразу ощутив расслабляющие сокращения на своей головке и небольшой холодок от того, что её соков было так много, что они стекали, а оставляемые ими ручейки становились слабым местом, которое необходимо спрятать.       Крик.       Кажется, он забылся и резким толчком заполнил девушку, «вытесняя» её шейку матки, отчего у девушки закатились глаза, а нити Токусина затянулись сильнее, ведь он не отличал причину движений, которых не учитывал его владелец.       Дзинки и владелец были связаны. Его цели — цели и его дзинки, понимание дзинки каких-то вещей — аналогично с ним. У Токусина не было глаз, по крайней мере в той форме, что он имел сейчас, потому тот перенимал ощущения хозяина. Они разделяли всё.       Стоны боли в смеси с наслаждением и пульсации пары, что сейчас будто пытались синхронизироваться вместе с аккуратными толчками парня, который ослабил стяжку нитей и уже по-медвежьи прижимал к себе тело, что исходилось холодным потом, отчего при укусах и попытках присосаться к телу он ощущал солоновато-сладкий привкус, что только больше будоражило парня.       Комната не славилась хорошей герметичностью окон, отчего холод ночи пробивался вместе со светом, слегка дёргая занавески, что парень зашторил, как только к паре присоединился Токусин. Всё же во владении своими дзинки он был невероятен, как и в лицемерии, он учитывал всё, даже малейшие вероятности того, что маска будет разбита его неосторожностью.       По коже бегали мурашки — контраст между жаром страсти и холодом комнаты сводил с ума. Впрочем, чуть подкачанное худощавое тело парня, от которого исходил невероятный аромат ванили в смеси с древесными благовониями, тоже неплохо било в голову, что уже кружилась от переизбытка ощущений и начинало выражаться в теле. Ноги сводило, руки подрагивали, а дыхание перехватывало, при этом волосы парня продолжали щекотать девушку.       Когда только они успели распуститься? — подумала вслух девушка, выдавая слова дробью, крадя резинку, что запуталась в локонах парня. Она мешала слова со стонами в такт резвым движениям парня, что уже начал зализывать раны девушки, ведь покрыл грудь своими следами, не оставив ни проблеска светлой ранее кожи.       Пульсация внутри становилась всё более ощутимой, но то было не от движений парня, как минимум не от его члена, что всё же до сих пор поражал своими размерами. Это из-за разницы в росте или дворовые детишки были правы и, как те выразились, «у худых парней агрегат, как правило, больше»… Откуда только об этом знать детям…       Пульсация превратилась в приятную тяжесть, ритмы пары синхронизировались, отчего накатило большее наслаждение, чем было всё время до этого. Стало невыносимо тяжело, тяжело держать себя в рамках приличия.       — Сучка, — хриплым от пересохшего горла голосом проговорил парень, подняв глаза к лицу девушки. Она и правда походила сейчас на собаку с этими закатывающимися глазами и высунутым языком, что, казалось, пытался помочь хозяйке остудиться. — Принадлежи только мне, — уже прорычал парень, сдавливая одной рукой её шею, а второй играя с бусиной клитора, отчего девушку стало периодически подёргивать и изгибать в конвульсиях удовольствия.       Остался только инстинкт.       В этот момент в воздухе повисло то самое опасное напряжение: желание и власть, ласка и садизм переплелись в их взаимодействии, как тёмные краски, случайно пролитые на холст, явно не успевший высохнуть после прошлого этюда.       Настройка парня всё же возымела эффект, ведь под его тяжёлый выдох девушка тоже выбросила достаточное количество жидкости, чтобы она вперемешку со спермой капала на простынь, оставляя за собой мокреющий след и немного слизистой смеси.       Тот этюд был так же запачкан и похоронен.       Похоронен в необузданном, животном желании и страсти, которые испытывали оба, даже невзирая на все новые шрамы, появившиеся «случайно», — по крайней мере, такие оправдания готовил парень, осознавая, что теперь следы его действий спрятать не получится ни под формой, ни под любой одеждой, что он когда-либо видел у неё.       Кайнес вытянул из девушки свой член, выпустив новый поток ещё горячей смеси, и припал к лицу девушки, что сейчас перебивчиво дышала, обмякшая в путах его веретён. Он обвёл линию её подбородка и игриво, чуть насмешливо прошептал: — Кофе со сливками, как вы и просили.       Девушка видела перед глазами фейерверки и в беспамятстве повторяла, играя пальцем с прядью волос, которая удачно упала к ладоням девушки:       — Пожалуйста, будь со мной, пожалуйста, будь со мной, я хочу тебе нравиться… Ты же так обоятелен, так почему ты сводишь раз за разом с ума.       «Она помнит» — стрельнуло у парня в мыслях. — «Однако что она ему сделает в таком состоянии?» — думая об этом, парень перехватил девушку и отозвал нити, уже ощущая, как по его губам бежит кровь. Он переоценил себя, недооценив ту мусорную тварь, что они с группой «рьяных» сегодня одолели. Силы его на исходе.       Она помнит — это единственное, что сейчас волновало его больше всего. И бабка, что опять будет верещать, когда он её привезёт. Её привычка кричать его раздражала ничуть не меньше, чем порой излишняя крикливость Дельмона. Тем не менее он уважал его горячую душу.. Да и навыки Алисы и внуков под сомнение не ставил.       Он ногой столкнул грязную простыню с постели и аккуратно уложил её — уже беззаботно уснувшую девушку. Помнится, на первом задании было ровно то же.       Но почему она помнит?       Почему и сколько она помнит…