Отрывки памяти на полотне.

Девушка никогда не отличалась хорошей памятью, поэтому её привычкой стало записывать то, что забывать явно не стоит. Единственное, что омрачало эту привычку, — огрызки карандашей, на которых и которыми она делала все свои важные записи. А ещё факт того, что со временем она начала подсознательно игнорировать всю эту гору. Есть и есть. Ей-богу, откуда у неё столько сточенных грифелей? Ни она, ни кто-то из её знакомых никогда не стачивали их до такого состояния. А вот отрывки бумаги были вполне объяснимы: она использовала и фантики, и салфетки, и напоминалки, которые, впрочем, купила тоже не она, а Бро, не раз видевший, как девушка записывала что-то на фантики после того, как кормила Дию и Гиту. Книга явно выполняла свою работу как следует: в памяти всё складывалось в отличный пазл. Пока утром девушка не зацепила своей пижамой любимую кружку, и та не залила кучу бумажек, что валялись «на потом». Похоже, «потом» оказалось неприятно ближе, чем было обычно. Кружку было жалко, но сейчас стоило позаботиться о новеньком столе, который девушка с таким трудом добыла и притащила в свою комнату. Сама. В гордом одиночестве. По крайней мере, так она думала, каждый раз проклиная и этот стол, и свою самостоятельность (неумение строить связи), и ту лестницу, с которой она прокатилась вместе с грузом. Думала. Но сейчас она видела противоречия, ведь среди залитых клочков ясно виднелись буквы, вывести которые могла лишь она… Понять это, впрочем, тоже было под силу только ей. «Стол, Тамзи, 6 вечера, взять машину». — Краткость — сестра таланта, — тяжело выдохнув, бубнила себе под нос девушка, пытаясь разглядеть в пропитанной чаем бумаге ещё хоть что-нибудь, что сможет ответить на её вопросы. Она, конечно, знала, что не блещет ни умом, ни памятью, но чтобы настолько? Нет, она не настолько была в отчаянии, чтобы не верить себе же, к тому же именно это её не раз спасало от неувязок… Втягивало в них, правда, не реже. Тамзи — её добрый товарищ, всегда приходил на помощь, сохранял спокойствие и был голосом рациональности на миссиях, да и при шопинге он тоже мог дать комментарий, после которого все делали переоценку надобности каких-то покупок. Настолько это всем понравилось, что в какой-то момент стало нормальным просить Тамзи по пути купить что-то в городе: ведь он точно запомнит, да и провести его, впарив какую-то хрень, точно не выйдет. Да, у них были какие-то недопонимания, да и первая встреча совсем не удалась, но он хороший парень. Хороший настолько, что вызывал трепет в сердце. Начав перебирать бумаги, уже отдалённо напоминавшие кашицу, она проверяла, не написано ли на них что-то важное и с истекающим сроком исполнения, иногда будто собирая пазл, откладывая и выделяя для себя всё, что не сходилось в деталях или вовсе отсутствовало в памяти. Она чувствовала, как вокруг распадающихся на волокна бумажных клочков возникает странная зыбкость — словно память и уверенность в действительности сами ненадёжно размывались под пальцами. Листочек за листочком, коряво разорванные страницы, фантики, чеки, рекламные визитки и иной мусор с записями, промоченные чаем и временем, — каждый фрагмент хранил отголосок забытых событий, расширяя круг вопросов, копившихся внутри. Слова «Тамзи», «6 вечера», «взять машину» звучали в её голове с нарастающей настойчивостью, словно напоминание о встрече, которую она почему-то забыла или которую отвергала сама память, боясь что-то принять. В висках раздавалась пульсация от этих мыслей, и чем больше девушка копалась в бумагах, тем больше казалось, что в её голове заложили бомбу замедленного действия. Казалось, она уже видела этот момент, но как в замутнённом тумане, будто то была и не она, но воспоминание ускользало и казалось чем-то эфемерным, оставляя после себя лишь маленькие штрихи сомнений, что девушка вывела сама. Воспоминания начинали цепляться друг за друга, словно хаотичный клубок ниток, который требовал развязки. Её внутренний голос шептал, что Тамзи Кейнс — не просто человек; он был узлом, с которым связаны не только огонь её души, но и ещё свежие, множественные шрамы. Не те, что видны на теле, а те, что живут в самой глубине — в тревоге, в ночных кошмарах, в каждом недостающем или противоречащем воспоминании. Она вспоминала, как часто по её венам разливался раскалённый металл или ходили ледники при виде товарища. Задумалась, в какой момент ей стало так волнительно рядом с ним. Ей казалось, она в него влюблена, списывала все свои ощущения на смущение от тёплых чувств, как тогда, когда она впервые разревелась перед ним, осознав, что напортачила прямо перед важным для неё событием — знакомством с Архе Корвусом для устройства в организацию. Она задумалась: что, если её память не просто естественно слабая и фрагментарная, а умышленно искажённая? Тамзи чаще всего был в тех местах, которые вызывали у неё боль, и каждый раз, когда казалось, что она справилась, что зрачки прошлого сузились, а очи закрылись, этот человек… Этот человек, словно тень, возвращался, и её память будто форматировали, а чувства подвергали переписи. На столе перед ней лежали клочки, которые, казалось, стали ключом к чему-то невозможному и пугающему: кто он и почему отрывки его имени мелькали на бумаге чаще, чем что-либо иное? Возможно, ответ скрывался в ещё нескольких таких записках — хронике их сложной, нанесённой на мусор истории. В голове одна за другой кружились мысли, словно она стояла посреди смерча, а они, как украденные у кого-то вещи, крутились вокруг, готовые в любой момент снести её с ног, нарушив шаткое психоэмоциональное равновесие. Она медленно отдышалась, решив, что пришло время перестать нервничать и собраться, начать искать. Каждое пятно на бумаге теперь тянуло за собой линию, каждый штрих — звук, а каждая тень — подсказку, периодически делая паузу на смазавшиеся буквы или опуская занавес на период антракта, что рисовался зачёркнутыми отрывками бумаги. — Так продолжаться не может, — девушка подскочила с места, скинула одним движением бумаги в ведро, вытащила пакет из мусорки и, чуть подумав, вытянула несколько лучше всего сохранившихся бумаг, а после обернула мешок в тканевую сумку, что подобрала не так давно на вылазке. — Я должна… — её взгляд упал на картину, которую она не закончила из-за головной боли; картина и сейчас вызывала небольшое покалывание где-то в глубине черепной коробки. Перед глазами вырисовывалось словно чужое воспоминание. Она опустила взгляд: на бумаге, что держала, большая часть довольно внушительного текста для такого клочка была стёрта, но отрывки фраз всё же виднелись и были различимы, пусть и с трудом: «Под потком в з», «син» и «нити». Её взгляд бегал между бумагой и холстом. Бумага — холст — бумага — холст. Ощущения были схожи, но чем больше она думала, тем уже ей становилось. — Я должна закончить картину, нужно съездить за краской… — проговорила девушка, встав напротив полотна, на котором уже проглядывались силуэты, и заглянула в импровизированный мольберт с ящиком хранения — лимонный, алый, индиго и этот вечно отсутствующий кобальт. Конечно, не белила, так кобальт… — возмущалась девушка, с грохотом захлопнув выдвижной ящик, схватив сумку и направившись к двери. Скрип петель, что давно стоило смазать, и глухой стук. Из-за двери выглядывал ещё один амбал из «рьяных», совсем неразговорчивый и с вечно глуповатым отсутствующим лицом, словно ловивший очень травмирующие события ежесекундно, но при этом поражавший своей силой в момент нужды, о чём она узнала на демовылазке. Пусть имя его она до сих пор не смогла запомнить — он реагировал на её слова и без этого, — но всё равно иногда приходилось думать, как выстроить предложение, чтобы не задеть человека тем, что его имени не запомнили. — Мне жаль. Дельмон и Тамзи так и не вернулись с задания? Глухой ответ от мужчины и лёгкий вздох облегчения от девушки означали только то, что она может без сомнений передвигаться по территории штаба ещё какое-то время. — У меня выходные, я поеду за краской, не теряйтесь! — крикнула девушка, обогнав своего сопартийца, и весело вприпрыжку устремилась вниз, словно сорванец, прыгая через перила и преодолевая один за другим лестничные проёмы, задорно маша всем, кого успевала заметить, а в зависимости от близости ещё и информируя о том, что вернётся не скоро. — Забыла мусор… — озвучила девушка в холле, на секунду замерев и глянув в сторону лестницы. — Потом, — взгляд упал на Семиу, что лишь на секунду бросила его в ответ через свой журнал, что не остановило словно опаздывающую девушку бросить: — Я за краской! Единственным, что могло поставить её стремление на паузу, были те, кого она считала детьми, похожими на неё. Так она и оказалась сейчас с Рудо, бесцельно, по её мнению, слонявшимся по штабу, пока Эндзин пропадал на выходном. А значит, Рудо тоже был свободен, и отвлечь его — не грех. В её голове уже сложилась картинка: невозможно упасть с лестницы и получить очевидно круглые синяки; невозможно получить их и от стола, даже если бы он упал на неё углом. От всего этого остались бы другие следы, с иным центром столкновения, да и места удара слишком уж невозможные. Нужно будет поговорить с Тамзи, пусть и через волнение, к которому в целом можно привыкнуть. «Нужно спросить у него обо всём, но сперва я должна во всём убедиться… Что бы такого рассказать, чтобы он сам мне всё выдал…» — крутилось у неё в голове, пока она шла по направлению к ребёнку… Ребёнку, что вот-вот догонит, а после и обскачет её в росте. Впрочем, его поведение со стороны, возможно, тоже другим казалось более зрелым, но всё равно он для неё ребёнок, которого хочется накормить, обогреть и обнять. Но возможным сие не представляется, ведь лишний раз смущать того, кто и так с трудом привыкает к новой жизни, казалось ей постыдным и неправильным.